Младший сержант Новожилов, командир саперного отделения.
  
   Кот орал устало и безнадежно. Чувствовалось, что котофей матерый, но оголодал и ослабел. И наверное, отчаялся. Успел сержант ухватить за рукав шинели бойца Чернопятко, который кинулся было котея спасать. Молодой еще сапер, разумения не приобрел, а покинутая и полусожженная деревня и кого угодно в очумение привести может.
   Кошак мяукал из-под ящика - судя по серому цвету и черным иностранным буквам, по трафарету нанесенным, боеприпасный, немецкий. Стояло это все на деревенском резном крылечке. Кот услышал, что люди подошли, заколготился, разволновавшись. Завопил еще жалостнее.
   - Ты проволочку смотри - приказал подчиненному Новожилов, удерживая его за рукав на всякий случай.
   - Якую? - не понял тот.
   - Любую. Может и телефонный проводок или жилка стальная.
   Сам сержант аккуратно лопаткой отодрал пару досок от крыльца, глянул внутрь. В темноте разглядел именно то, что и ожидал - стальную жилку сверху от ящика - и красную оперенную тушку немецкой минометки. Кряхтя, оглядев все внимательно, не спеша отодрал еще пару досок, (крылечко было красивым, очень тщательно и со старанием сделанным, а Новожилов ценил чужую работу) влез в пространство под крылечком и аккуратненько отсоединил проволоку от мины. Вылез задом наперед, на манер рака, показал Чернопятко сюрпризец. Хитромудрые фрицы вставили в минометку взрыватель натяжного действия. Боец кивнул, не надо семи пядей во лбу быть, чтобы понять - простенькая ловушка, но могла и сработать. Еще раз все внимательно осмотрели, потом аккуратно приподняли ящик, молодой сапер тут же кота ухватил обеими руками, но больше ничего опасного не было, оставалось только от котофея проволоку открутить. Животина и не сопротивлялась, мявкала только жалобно.
   - Як ты догадався, сержан? - спросил гладивший тощего котейку боец.
   - Не впервой такое. Если у немца время есть - а деревню не спалили при отходе - значит ищи сюрпризы. Любят они это дело. Ты б кота выпустил, он бы побежал, под вами бы и хлопнуло полкило тола, да с осколками. Не спеши, в нашей работе спешить нельзя.
   Все убрать за гитлеровцами не успели.
   Двух часов не прошло - подорвались два пехотинца, поднявшие - по ошметьям судя - брошенный немецкий рюкзак.
   А ранним утром немцы контратаковали, прикрываясь тремя танками, и вышибли наших из деревни. Выскочивший спросонок из теплой духоты натопленной избы сержант тут же залег, в конце улочки неторопливо ворочалась серая граненая туша танка и мелькали силуэты знакомого до омерзения цвета. Успел пару очередей туда послать, лихорадочно думая, что можно сделать. Танк ахнул громом, осветив серенькую рассветную улочку снопом огня. Последнее, что запомнил Новожилов - взметнувшуюся перед ним фонтаном землю, закрывшую все поле зрения и жуткой тяжести хрустящий удар в голову.
   Потом он чувствовал, что вроде как движется куда-то - но не сам, словно плыл, не шевеля ни рукой ни ногой, и понимал это как-то странно, отстраненно, словно о другом человеке думал и боль тоже ощущалась как -то неправильно - она была, но вроде как не своя, словно бы через подушку болело. И тело словно облако стало, потеряло привычную определенность и размеры. Словно плавал неспешно в киселе. И сам был киселем.
   Странный полусон, полунебытие. Мысли отсутствовали, хмарь какая-то вместо них. Муть, разводы, неразличимые контуры странных цветов... И постоянный шум-звон, не дающий сосредоточиться. Вертело - крутило и мутило.
   Пришел в себя - глаза не раскрыть. Испугался и опять в полуобморочное состояние впал. Билась теперь в голове одна мысль: "Ослеп!"
   Потом стал узнавать голоса. Смог отвечать даже, хотя и не узнавал своего голоса, чужой какой-то был, хриплый и невнятный. Руки стал ощущать, сначала три пальца на левой, потом ноги почуял, сгибаться вроде стали. Задницу ощутил - потому как намяло ему чем-то ребристым низ спины, мешало, а не выпихнуть. Дошло с опозданием - это холодная и эмалированная штуковина, которую под него засовывают - судно в которое лежачие больные гадят. Стало стыдно, медсестры и санитарки - женщины, а он словно дите малое. Принялся проситься вставать. Долго не разрешали. Наконец сняли бинты с лица. Яркий свет резанул по глазам - аж слезы потекли, а обрадовался до поросячьего визга - целы глазенки-то!
   С этого раза поправляться стал стремительно и аппетит проснулся и жить захотелось. Когда до сортира госпитального впервые добрался сам на дрожащих ногах - словно подвиг совершил. Голову еще перевязывали, побаливала. С товарищами по палате перезнакомился - у всех ранения в голову, соответствующее отделение оказалось.
   Про себя узнал не без удивления, что получил в башку снарядный осколок, который пробил каску и в ней же застрял, если б не шлем - не лежал бы он тут. А хирурги так намучились с этой пришпиленной к черепу каской, что даже сделали запись в карточке раненого.
   Глаза забило землей от близкого взрыва. Тоже намучились офтальмологи, но роговичка зажила хорошо, веко на правом глазе срослось после шитья "на отлично" и в целом пациент Новожилов отделался куда как легче, чем сначала думали невропатологи. Мозги, конечно, тряхануло немилосердно, будут теперь долгое время головные боли и шум в ушах, увы, теперь останется, но даже профессор - полковник был уверен, что после такого осколка явно будет более серьезное выпадение функций головного мозга, а теперь только плечами пожимает.
   На занятиях физиотерапией перекладывал тонкие палочки, строил, словно малый ребенок, из горелых спичек домик, пуговицы пришивал к лоскуту ткани, потом отпарывал - и снова пришивал непослушной верткой иглой. Восстанавливал мелкую моторику, как это по-ученому называлось. На коротко стриженой голове остался спереди здоровенный грубый рубец, а так - в остальном все обстояло очень даже не плохо. Сила вернулась на госпитальных харчах, работу себе искал, будучи переведен в команду легкораненых, дрова пилил, радуясь тому, что видит, ходит, руки цепко все хватают и глазомер не пострадал.
   На комиссии оказался в итоге "ограниченно годен к военной службе" и профессор на прощание попросил пару-тройку анекдотов рассказать, чем удивил сержанта очень сильно и не очень-то любивший публичные выступления сапер рассказал пару-тройку, что попроще, дивясь просьбе, потом стучал по столу пальцами - сильнее и слабее - как просили и много чего еще делал.
   Профессор вроде остался чем-то недоволен, а лечащий врач - молодой майор, наоборот, улыбался и порекомендовал и впредь носить во время боевых действий стальной шлем. Слова его сержант запомнил. Врача своего он уважал и рекомендации выполнял безоговорочно. Не удержался - спросил, зачем анекдоты понадобились, удивился ответу - оказывается при поражении лобных долей мозга становится человек пошлым и хамовитым и юмор у такого пациента - ниже пояса, а у него, Новожилова, с шуточками все в порядке, целы, значит эти самые доли.
   После госпиталя попал в тыловую часть, занимающуюся разминированием освобожденной территории, явно по протекции госпитальников - мужики саперные тут были в основном пожилые, семейные. Зато работа оказалась вполне знакомой - снятие минных полей, обезвреживание неразорвавшихся предметов и всякое такое, чем до ранения "старик" Новожилов занимался целых три месяца, не считая срочной службы. Тело приходило в себя, боли уже и не мучили особо, к шуму в ушах привык и перестал замечать. Шрам на голове побледнел, черные точки на лице, куда вбило взрывом частички земли постепенно исчезали - как майор и говорил, кожа обновляется, сходит слоями - вот оно и получается так.
   Бойцы посмеивались над командиром, который как в поле выйдет, так сразу каску на башку, но отношения сложились теплые, хотя половина отделения сержанту в отцы годилась. Да и вторая половина к тому близка была.
   Вызов в особый отдел немного напугал. За собой больших грехов не помнил, а за мелкие вроде и не вызывают. Оказалось, что прикомандировывают его отделение к непонятному медико-санитарному отряду, выполняющему особое приказание командования. Расписался в неразглашении сведений и убыл обратно в недоумении, которое только усилилось, при близком знакомстве с этим "особым отрядом". Кривомордый командир с простреленным лицом и артель диких босяков, по сравнению с которыми бурлаки на Волге были щеголями и модниками. Задачка и впрямь оказалась в прямом смысле головоломной, но интересной.
   Через полгода на следующей врачебной комиссии сержанта признали годным к строевой и некоторое время он был в учебном полку, откуда "купец" с саперными петличками забрал Новожилова.
   Теперь - половину весны и уже треть лета он и его товарищи работали, как проклятые. Солдатское радио, как называли слухи, ставшие вдруг с 1943 года солдатами бойцы, весьма уверенно заявляло - тут, вокруг Курска готовится громадная заваруха.
   И все об этом говорило, ставились невиданные по плотности и размерам минные поля, в первую очередь - противотанковые, пехота, артиллерия и танки закапывались в землю, словно стадо кротов, все это маскировалось самым тщательным образом. Попутно лепились фальшивые позиции с макетом танков и пушек для обмана врага и во всем этом первую скрипку играли саперы. Свое участие вкладывали в эту колоссальную работу и ребята из отделения Новожилова.
   Гимнастерки не успевали просохнуть.
   А в воздухе висело что-то тяжелое и гнетущее, хотя погода была теплой и летней, от дождиков зелень перла как оглашенная и вообще - самое время для сельской работы, но вместо человеческих усилий приходилось готовиться к немецкому наступлению.
   И тут становилось тоскливо, хотя политработники и старались вовсю. Разведка постаралась хорошо - новая немецкая техника была изучена отлично и саперы изучали слабые места немецких танков с странными названиями "Тигр", и всякого прочего металлического зверинца. Любили гитлеровцы давать своим железякам звериные имена. Листовки и плакаты браво рекомендовали бить бронебойными пулями в смотровые щели и приборы наблюдения, смело простреливать из сорокопяток стволы орудий и всяко разно калечить стальное зверье. Но тертые калачи, уже понюхавшие пороху, в их числе и Новожилов, только в затылке чесали. Это на плакате художнику все просто. А тут в поле получалось куда как кисло. Особенно учитывая то, что судя даже по плакатикам, в лоб это зверье могли взять только самые свирепые советские пушки, а их было раз-два и обчелся.
   Остальным мягко рекомендовалось поражать врага в корму и борта. Ага, так немецкие танкисты и будут подставлять слабобронированную задницу, разбежались вприпрыжку.
   А для саперов оставалось старое и уже пользованное нахальное минирование - установка противотанковых лепех и ящиков непосредственно под танковым носом.
   Только на это и был расчет, что гусеницы у танков все же самое слабое место, на них брони в 15 сантиметров нету.
   Когда Новожилова с его отделением перевели в "подвижную группу минного заграждения" он только огорчился. Потому как вся эта группа была посажена на грузовики из расчета - одно отделение на грузовичок и в кузов загружено было изрядное количество именно противотанковых мин, почти до того, что рессоры захрустели.
   Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы дошло - придется с танками немецкими в пятнашки играть, отчего ветеран Новожилов особой радости не испытал. Питание тут было куда лучше, повар видать - мастер-кашевар, но теперь не очень радовало то, что сам же выдрессировал своих подчиненных ставить мины быстро и качественно, так чтоб с трех шагов не видно было. Медали за это не дали, а самые ловкие отделения приказом были сведены в эту мобильную группу.
   Между нами говоря - не ради медали старался, просто знал, чем меньше сапер маячит на чистом поле, ковыряясь что с установкой, что со снятием мин - тем меньше вероятность, что накроют неторопливых пулеметным и минометным расстрелом. Ан вон как вышло. Из огня - да в полымя!
   Грузовик у сержанта не вызвал восторга. И водитель - тоже. Кряжистый молодой и неторопливый ефрейтор со значком ГТО. Особенно усы разозлили - модник, значит, и есть время за усиками глядеть, а возни с ними много. И сами эти усы - которые многие носили особенно разозлили, почему-то эту "зубную щетку" Новожилов считал особо поганой, раз такую же Гитлер носит!
   Когда получил дополнительное снаряжение - тем более огорчился. Дымовые шашки, проволока, доски и много чего еще. Из досок сколотили что-то вроде трапиков с низкими бортиками - аккурат мины по ним спускать на ходу. В хронике показывали. что так с эсминцев глубинные бомбы кидают. Совсем с точки сапера ересь и ахинея, даже не закопать мину! Мчаться и так раскидывать, свесив дощатую приспособу с заднего борта! Сразу понятно, что такое делать можно когда за тобой танк гонится! Вот здорово-то! Всю жизнь мечтал в догонялки такие играть! Кто придумал - шибко умный, видать! Хрена удерешь от танка, пулеметами достанет играючи.
   Потренировались, спуская на ходу по трапу мины без детонаторов. Насобачились, хотя и погрустнели все - дошло до самых тугодумов чем заниматься придется. Одна радость - дымовых шашек сержант набрал от души, что позволяло надеяться, что устроят спасительное "бой в Крыму - все в дыму!"
   Напряжение в воздухе висело. Опытные бойцы чуют верхним чутьем, что начнется и когда. Вот и тут - явно туча надвигалась. А помирать Новожилову было никак нельзя, получался он в семье единственный мужик, кроме уже комиссованного из армии по болезни деда.
   В госпитале встретился с земляком, много о чем тогда поговорили, понял точно - плохо сейчас дело в колхозе. До войны - богатый был, в колхозе имени Чапаева имелось полторы сотни лошадей, четыре больших конюшни, да ещё два собственных трактора колесных. А осенью 1941 года трактора и большинство лошадей забрали в армию. С концами, понятно.
   Летом 1942 года в колхозе осталось пять лошадей: Безсмертный, Сонка, Весёлка, Мальчик и Волна. Безсмертный попал в колхоз весной, жеребец был списан из кавалерии по ранению, долго хромал и работать не мог, шкура у него была в ранах и шрамах, председатель вел его на поводу пешком 30 км со станции.
   Сонку, Весёлку и Волну не отдали наши бабы, избили уполномоченного, который приехал забирать лошадей. Уполномоченный потом ещё несколько раз приезжал с милицией, но бабы милиционеров не боялись и последних кобыл из колхозного табуна не отдали. Мальчика председатель колхоза выменял у артиллеристов в Сызрани на пару кабанчиков по официальной версии, а бабы говорили, что украл с эшелона на станции. Председатель колхоза мужик был чумовой, ни себя, ни людей не жалел в коллективизацию и в тюрьме успел посидеть и из партии его исключали в 37 году, но в 38 выпустили, и он работал в колхозе скотником до Финской, когда из райкома снова поставили сначала заместителем председателя, а с началом войны и председателем колхоза. Осенью 1941 года, возвращаясь из райисполкома, углядел на ж/д путях брошенную платформу, на которой стоял людиновский локомобиль. Это такой сухопутный паровоз, если кто не понял. Знакомые были на железной дороге, пособили. Быстро договорился с танкистами, которые стояли лагерем недалеко от села и те за магарыч проволокли в колхоз этот локомобиль.
   Если бы не этот русский мужик - Василий Иванович Ефремов, то не дожили бы многие колхозники до конца войны. А сам он пропал без вести в сентябре 42 года под Сталинградом, вместе с другими односельчанами, уходил в армию в июле, тогда из села забирали мужиков 1893-1899 года рождения. И остались в колхозе в качестве рабочей силы старики, женщины и подростки, пять лошадей и людиновский локомобиль на 2.5 тысячи гектаров пахотной земли.
   Если бы не этот локомобиль, то не подняли бы пахоту, а без толку бы сами пропали и последних лошадей и коров загубили бы. И кору собирали сосновую и рогоз и корни лопухов и прочие корешки, желуди мололи и почки сушили. Зимой солому с крыш снимали и скотине запаривали. Очень тяжело жили, фактически выживали. Братик младший подростком был и в школу бросил ходить, курить цигарки начал, работал весной-летом-осенью в поле и на скотном дворе, зимой в лесу деревья пилил и бревна вывозил в снегу по пояс, в семье остался старшим мужиком, дед и старший брат на фронте, а две младшие сестренки и брат пятилетний, да ещё малолетние племянницы и племянники на руках у бабушки, потому что старших сестер забрали на оборонительные работы, копать эскарпы, да противотанковые рвы.
   Вот так жили и выживали, да маленьким детям пропасть не давали. И должен был Новожилов вернуться, такую себе задачу поставил.
   А тут вон - с танками гонки устраивай!
   И остальные бойцы посерьезнели, шутили меньше, чем прежде, курили больше. Письма домой писали старательно - замполиты требовали, да люди и сами понимали - скоро времени на это не будет вовсе, а может и не только времени. Начальство было настроено серьезно, само нервничало, работы было невиданно много. А бойцы - они же все видят.
   Начало громыхать вдалеке днем. Помалкивали, но переглядывались вопросительно. Ночью ливень хлынул, гроза началась мощная, летняя, южная и к грому вдруг добавился чудовищный, не слышанный ранее рык. Проснулись. вскочили как по тревоге. Переглядывались - не понимая, что это - потом дошло. Это сотни стволов артиллерийских заработали. Но вроде как наши, что неясно. Во всяком случае разрывов не было ни слышно, ни видно. Сон пропал к черту. Стало ясно - началось. И всерьез началось. Слыхал Новожилов ранее канонаду, но тут было несравнимо. Мощные силы столкнулись. И сержант незаметно поежился.
  
  Фельдфебель Поппендик, командир новехонького танка "Пантера".
  
   То, что творилось в его полку и в его батальоне было непостижимо умом. Вроде бы великогерманская армия, особые части, но впечатление было - словно это итальянцы какие-то или румыны здесь собрались. Довелось раньше наглядеться на этих вояк - и тут все словно и не немцы.
   Стальное стадо бессмысленно собралось в кучу у края паскудного оврага. На дне, в жидкой жиже, словно мастодонт в нефтяном озере, по башню завяз тяжеленный "Тигр", черт его знает, откуда тут взявшийся. Две новехонькие "Пантеры" влипли рядом, как мухи в патоку. По башни тоже, практически. Саперов было много, суетились и корячились, но явно не смогли обеспечить проход. Доски и бревна, которые они совали в жижу смотрелись жалко, словно спички и соломинки. Дымившийся неподалеку полугусеничный тягач и разутая "Пантера" из соседней роты, ясно говорили - тут еще и мины стоят.
   Бахнуло совсем рядом. Еще одна кошечка напоролась. И тут же пришлось нырять в башню - воздушная тревога! Забрехали зенитки, потом густо - слоем - хлопки разрывов, "летающие доты" высыпали массу мелких бомбочек.
   Осторожно выглянул - соседняя машина коротко взревела мотором и двинулась влево. Попытался связаться с взводным командиром. Тот и сам ни черта не знал и сорвал свою злость на Поппендике. Наконец, после тягостного ожидания - приказ двигаться левее, там саперы смогли наладить переход через овраг. Только приказал водителю - опять воздушная тревога. Опять пальба, шум, негромкие разрывы. Хорошо, что бомбы у русских мелкие, в такую кучу техники если бы уложить что-нибудь солидное - потерь было бы не сосчитать.
   Двинулись к месту новой переправы. Впереди у деревни шла пальба и фельдфебель посочувствовал пешим камарадам, что штурмуют сейчас русские позиции без поддержки так нелепо уткнувшихся в овраг танков. Без брони ломиться грудью на пулеметы - очень печально. Но приказ есть приказ, беда только, что пехота форсировала препятствие вовремя и атаку начала как велено, а кошечки и вся техника другого полка растопырились с этой стороны и ничего сделать не могут. И на сцену выйти опаздывают совершенно катастрофично. Не повезло камарадам из пехоты.
   Чертовы саперы! Попытка перебраться на ту сторону встала еще в четыре машины - три завязли как мухи в сиропе, у одной кошечки от чудовищной нагрузки пообламывались зубья на ведущих колесах, когда она пыталась не ухнуть вниз со скользкого крутого склона, но не удержалась, слетела по крутому склону, как на санках с ледяной горки, плюхнулась в липкую жижу. В месиве черной грязи, ломаных и расщепленных бревен и суетящихся грязных по уши взмокших и несчастных саперов добавилось еще и такого же вида танкистов.
   Поппендик благоразумно остался стоять на месте, как только увидел, что попытавшийся объехать его балбес из соседнего взвода напоролся на мину взяв совсем немного в сторону от размочаленной грязной полосы, которая, вероятно, считалась тут дорогой. От близкого взрыва ушиб голову об люк, выругался. Только собрался обругать дурака-соседа, как неподалеку ухнуло несколько разрывов. Русские артиллеристы то ли стали пристреливаться по куче техники, то ли уже и начали вести артобстрел.
   Немудрено. Вполне могли и пристрелять заранее. Поморщился. как от зубной боли. По разрывам судя - несерьезный калибр и даже прямое попадание для новехонького оружия Рейха - изящной, но смертоносной "Пантеры" будет не опасно, но саперам прилетит осколками добротно, а их и так не хватает.
   И что командование тянет волынку? Нельзя стоять, это даже он в своем маленьком чине понимает прекрасно, а уж командиры с лампасами это понимать должны ясно!
   Раскорячились тут на виду у русских, словно пьяная шлюха на площади, позор и стыд! Черт бы все это драл! Вызвал взводного, тот приказал соблюдать радиомолчание. Выскочка ганноверская! Сам ведь тоже не знает ничего, а важничает, хотя такой же школяр вчерашний!
   Недавно слышал в разговоре полковых офицеров, что добром это не кончится, воткнули их полк "Пантер" в дивизию "Великая Германия" где и так свой танковый полк есть, а в конце концов начальство не придумало ничего лучшего, чем слить оба полка в новосделанную бригаду и назначить командиром полковника со стороны. И так-то известно, что прикомандированный - всегда сирота горькая, а здесь перед самым началом наступления - ни штаба в новой бригаде не успели создать, ни сработанности, зато оба командира полков считают себя незаслуженно обиженными - вот оно сейчас и лезет шилом из мешка в задницу! И в кошачьем полку та же проблема - ни сработанности, ни понимания маневра. Многие офицеры без боевого опыта, как ни печально.
   В итоге - стоим как бараны, упершиеся в...
   Опять тявканье зениток, хлопки бомб, крики. За ревом своего мотора слышно плохо, но - неуютно. Ей-ей в бою было бы веселее и спокойнее. Ну как - спокойнее... Поппендик еще в бою ни разу не был, но вот так торчать на виду без движения было вовсе тоскливо.
   Экипаж тоже нервничал, тем более, что все было непонятно. Наводчик тихо ругал тупых саперов, которые не могут через никудышный овражек переправу наладить, всего работы - взорвать фугасами склоны и осыпать грунт на дно, деревянноголовые придурки, на это буркнул заряжающий, что виновата разведка - ясно же, что саперы должны были получить сведения, но тут влез в разговор водитель, который считал себя если и не самым главным в танке, то уж точно вторым, после Поппендика, потому как уже воевал раньше и даже имел награду 'За танковую атаку' - сам он говорил, что за три атаки, но Поппендик слыхал, что атака была одна и водитель по кличке Гусь просто был в ней ранен. То, что у парня еще и знак "За ранение" - только подтверждало это.
   - Это штаб напортачил - безапелляционно заявил водитель. Фельдфебель не стал влезать в эту идиотскую беседу. Толку спорить, если очевидно - график наступления сорван прямо с самого начала, деревню эту поганую впереди должны были взять еще утром, саперы явно рвали склоны, что было видно ясно, там как раз и сидел "Тигр". А разведка и штаб... Дисциплинированный немец не должен вести такие бабьи пересуды. Только бы перебраться через этот грязный ров!
   Вскоре в башню танка брякнул и взорвался русский снаряд. Хорошо, что осколочный. Внутри все отдалось колокольным звоном и гудением, а у заряжающего от сотрясения пошла кровь носом. Этот очкарик был малосильный и слабомощный, зато постоянно умничал. Опросил остальных - все в порядке. Поппендик высунулся аккуратно из люка, сильно опасаясь попасть под новый снаряд, осмотрелся. Закашлялся, хватанув еще не рассеявшейся толовой гари.
   Взрыв попортил и сбросил четыре навешенных на башню трака, раскурочил жестяной ящик для инструментов и снес кувалду. Не так страшно, хотя саперам, не прикрытым броней, досталось свирепо. Пара санитаров протащили солдата, который обвис у их на руках, странно смотрелась карминово - красная полоса на черноземе. И столб дыма - очень характерного, черно-смолистого, говорил о том, что какой-то технике очень не повезло.
   Вызвал нервный взводный, приказал аккуратно двигаться вперед - там переправу наладили. Аккуратнейшим образом поехали, мины мерещились повсюду. Водитель и впрямь был хорош - умело съехал вниз, деликатно прогремел гусеницами по настилу из бревен, покрывающему топь и лихо взлетел наверх.
   Там пришлось повертеть головой - через этот хлипкий мост шли вперемешку и "Пантеры" и танки из полка "Великой Германии", вокруг оказались чужаки и Поппендик чуть не запаниковал, почувствовав себя потерянным в лесу ребенком. Наконец, увидел знакомые силуэты, причем не там, где думал. Глянул назад - удивился тому, какое там было безобразное месиво из техники, совершенно нет порядка! И несколько новых разрывов, вздувших дымные султаны в этом цыганском таборе, красоты не добавили.
   А потом стало некогда рассуждать - приказ на атаку, задержавшийся на несколько часов, наконец прозвучал. Почему-то поехали в обход горящей деревни, как решил для себя фельдфебель - прикрыты подступы минами, которые тут напиханы тысячами, а расчистить некому, все саперы - во рву корячатся.
   Провыло над головами - свои самолеты высыпали бомбы в пекло деревни, на бреющем отштурмовали что-то в дыму, тут же танк встряхнуло, словно он был не из стали, а картонный, даже не фанерный. Больно лязгнули зубы. Рев и грохот ударили по ушам, по мозгу, по телу.
   Когда немножко пришел в себя и смог слышать, то водитель чуточку свысока пояснил, что именно так выглядит вблизи "Сталинский орган" - свирепая реактивная дрянь, похожая по принципу действия на шестиствольный "Метатель тумана".
   Тут в броню что-то врезалось с хрустом и взводный завопил по рации про русские пушки слева на 10 часов. Башку было не высунуть, так хлестало по башне и корпусу, приник к перископу. С трудом в мутном дымном тумане увидел неяркую вспышку и более густой клуб дыма. Глядя на себя чуточку со стороны - (хорошо ли выглядит, мужественно ли?) отбарабанил команду наводчику. Башня легко скользнула, нащупывая прицелом русский "Ратш-бум". Три снаряда беглых вынесли советское орудие. Рядом пыхнул огонь от другого - четкая команда - и взрывы накрыли дымом новую цель. Ничего сложного! Опять тронулись вперед.
   Хрустящий удар сбоку, танк аж довернуло градусов на десять. Треск ударов по броне и страшно - вдруг дошло, что это смерть колотится в слой стали. Старательно колотится, упрямо и настырно. Там, снаружи - ревело, рычало и гремело совершенно не по-человечески. И странное сотрясение машины, словно она прожевывает что-то стальное, мнет и рвет саму себя. Не понял, что это, никогда такого не слыхал. А чертов танк, любимая "Пантера", сука последняя - встала мертво и взвывший снизу водитель заорал не своим голосом:
   - Фельдвеба! Ленту потеряли!
   - Сто чертей в задницу! Ты уверен?
   - Точно так! И пару катков - тоже!
   Только Поппендик открыл рот, для того, чтобы приказать экипажу покинуть машину для натягивания гусеницы, как дважды танк вздрогнул от ударов. Камарады говорили не раз - если танк встал - то его надо тут же покинуть, сожгут к чертям неподвижную мишень, но приказ, отданный вчера, был недвусмысленным - только вперед, не останавливаясь для помощи другим, а если тебя иммобилизовали - поддерживай подразделение огнем. Понятно даже и остфризу - эти танкисты были с троек и четверок, а у новой "Пантеры" броня куда лучше. В танке остаться безопаснее.
   И Поппендик решился, завертел перископом. Стараясь быть нордически спокойным отдал целеуказание наводчику. "Пантера" рявкнула огнем и железом в дымную и пыльную мглу. И продолжала бить, круша домишки и какие-то руины, откуда сверкали злые огоньки выстрелов.
   В душе командир танка понимал, что вообще - то это именно стрельба из пушки по воробьям, но надо же было что-то делать!
   Когда немного стихло и снаружи перестала стучаться старушка с косой, послал заряжающего на разведку. Тот вернулся быстро. С весьма неутешительными новостями.
  "Пантера" разулась, как и сказал Гусь. Гусеница лежала сзади, а танк всеми голыми катками впился глубоко в рыхлую землю. Пальба еще шла, в уничтоженной деревне, где все домики сравняли уже с землей - все еще кто-то отбивался, русские хорошо окопались, но это уже было пехотное дело. Вылезли аккуратно все - дольше всех выбирался водитель, у которого был странный ритуал - он снимал свои сапоги, садясь в кресло за рычаги и сидел там в тапочках, а когда вылезал наружу - то опять переобувался.
   Поппендик только присвистнул. Он никак не ожидал, что с брони как корова языком слизнула все, что до того там разместили - ни лопаты с ломом, ни топора, ни ящика с инструментами. Танк стоял перекосившись, весь в серых метинах от прилетевших осколков, пуль и снарядов и какой-то непривычно голый.
   - Побрили нашу кису - грустно сказал Гусь и присел на корточки, глядя что с ходовой. Опять не ошибся, прохвост хвастливый, действительно один внешний каток разрушен и отсутствует, а два внутренних погнуты и треснули. Экипаж не сговариваясь вздохнул, как один человек. Работенка предстояла грязная и тяжелая.
   Сообщили об этом взводному, но тому было не до них - еще вел бой. Обещал прислать ремонтников, но темнело, а никто не прибыл. И в деревне все еще дрались, хотя должны были ее полностью очистить от русских еще утром.
   К танкистам прибилось несколько пехотинцев, которых притащили под защиту брони санитары. Двое тяжелых, трое легкораненых, молчаливые, осунувшиеся, измотанные. Ни жратвы не привезли, ни ремонтники не прибыли.
   Пришлось сообщать об этом взводному командиру. Тот зло буркнул:
   - Ждите! Что с машиной? Вы все живы?
   Выслушал доклад, выругался и опять велел ждать.
   Приехал посреди ночи санитарный мотоцикл, сунули одного тяжелораненого в коляску, второму накинули на оскаленное лицо платок. Легкораненые облепили тарантас и убыли, оставив танкистов одних.
   - Здорово им всыпали - вздохнул наводчик.
   - Почему ты так решил? - спросил, зевая, Поппендик.
   - Не могли без нас и саперов прорваться через колючую проволоку. Лежали там под минометами и пулеметами весь день. Их батальон потерял сегодня сразу 150 человек. Санитар сказал.
   - Да, эта задержка у рва... Ладно, не выспаться всегда успеешь. Ты сейчас заступаешь на охрану машины - сказал фельдфебель заряжающему. Водитель и наводчик залезли обратно в танк, у них были удобные откидывающиеся кресла, а сам командир решил спать тут - ночь теплая, а внутри душно - все воняет бензином и порохом, вентилятор сломался очень не вовремя. Дежурили по очереди, да еще пришлось перетащить покойника на другую сторону, чтоб не спать рядом с ним.
   Ремонтники прибыли только к полудню, уставшие до зеленых кругов под глазами, не выспавшиеся и злые, как вчерашние пехотинцы. Поппендик в это время находился в смущенных чувствах - он сходил с наводчиком полюбоваться на уничтоженные его экипажем орудия, но в перемешанных взрывами русских окопах не нашел никакой артиллерии, хотя отлично помнил, откуда били русские и куда его танк лупил осколочными. Перевернутую пушку нашли метрах в пятидесяти, совсем не там, куда стреляли, переглянулись и фельдфебель пожал плечами.
   - Мне странно, я был уверен, что мы их накрыли, - Иваны не могли укатить свои пукалки. А сюда вроде бы мы и не стреляли совсем...
   - Изменились ориентиры - тогда еще стенки стояли, а сейчас все осыпалось, и пожар прекратился - невозмутимо пожал плечами наводчик. Он видел, что фельдфебель уже написал рапорт и внес туда две уничтоженные русские пушки. Не переписывать же! Рапорт - это документ, а разбираться никто не обязывает. Кроме того очень важно получить побыстрее Железный Крест, а то есть шанс после потери танка попасть сначала в резервную команду, а оттуда загреметь в пехоту, в которой вечно не хватает людей. Танков всегда было меньше, чем танкистов.
   Ремонтники хмуро оглядели фронт работ. Менять катки на увязшем в земле танке было тяжеленной и грязной работенкой.
   Поппендик попытался выговорить им за позднее прибытие, но начальник ремкоманды, хоть и был на чин ниже, тут же поставил нахального щенка на место, просто объяснив ему на пальцах, что из 200 "Пантер", выгрузившихся позавчера, сегодня в строю осталось не более 80. А остальные либо поломались, либо увязли, либо вообще сгорели. Впрочем, совершенно неинтересно рассказывать азбучные истины, потому лучше бы умнику взять своих оболтусов и пойти поменять траки в гусенице, потому как русские пробили в них дыры своими снарядами.
   Сказанное сильно потрясло молодого командира танка. За сутки - потерять больше половины машин в полку... Потом спохватился, что сбитую гусеницу они толком не смотрели.
   - Пробоины что, в левой? - спросил он небрежно.
   - Что в левой, что в правой - поставил его на место ремонтник, уже раздавая распоряжения своим людям.
   - У нас еще вентилятор сломался - неожиданно для самого себя ляпнул Поппендик.
   - Не у вас одних - буркнул не оборачиваясь начальник над механиками.
   В гусеницах и впрямь обнаружилось три дыры. Две от четырехсантиметровок и одна - от "Ратш-бума". Провозились до ужина, когда, наконец, приехал с термосами старшина ротный, гауптфельдфебель по должности, и оберфельдфебель по воинскому званию конкретного гауптфельдфебеля конкретной танковой роты. Поппендику, умевшему мыслить логически было не вполне понятно - почему бы просто не ввести такое звание, но в конце концов это было не столь важно. Хуже было другое. Жратва безнадежно остыла, зато ее было неожиданно много и каждому досталось от пуза. К неудачливому Поппендику еду привезли последнему.
   - Если б вы так воевали, как вы жрете - мы бы уже были в Москве - неприязненно, но негромко заявил один из ремонтников, поглядев на стучащих ложками о котелки танкистов. Настолько негромко, чтобы услышали.
   - Брось, Йохан, чего требовать от этих желторотых, для многих из них это первый бой - пропыхтел его сосед.
   - А поменять катки - вполне их задача. Я знаю, что экипаж если не отлынивает от работы, радуясь что все обошлось, то сам бы откопал, гусянку бы натянул и плюя на выбытие трех катков из восьми поехали б дальше. Разве только очень сильно перекарябало так, что мешаются - тогда бы скинули их ко всем чертям. Если они все три рядом - переставили бы соседний посередке - недовольно ворчал злюка, стуча лопатой, выгребая из-под поврежденных катков плотно сбитый грунт.
   - Если катки на замену имеются, конечно. У фельдфебеля запасных катков не было.
  Да и три катка - не один. Работы много. Потому нас и прислали - мягко и убеждающе стал успокаивать ворчуна приятель.
   - Да, само собой разумеется! Они стучат ложками, а мы за них стучим лопатами! - огрызнулся тот, кого назвали Йоханом.
   - Так и лопат у них нет!
   - Зато ложки есть - не угомонился ворчун.
   - Эй, парни, присоединяйтесь к нам! Тут на всех хватит, штурмовые остатки - сообразил, наконец, Гусь. Спохватился, вспомнил об субординации, глянул на командира. Тот пожал плечами. Слушать ворчание во время еды - только пищеварение портить.
   - Кофе холодный совсем! - и тут остался недовольным ворчун. Сходил в ремлетучку, вернулся с паяльной лампой, мятой кастрюлей и приспособлением самодельным - чтоб огонь видно не было. Суп подогрели в котелках, кофе - в кастрюле, так пошло совсем иначе, горячее - то. Надо заметить, что жрали ремонтники тоже не как юные и субтильные девочки из гимназии. И да, ложки и у них оказались в образцовом порядке.
   - Тяжелый день был - светски продолжил беседу старшина ротный.
   - Очень - отозвался старший над ремонтниками.
   - Нам положено в день делать до 25 средних ремонтов. А уже больше 30 выходит по службе полка. И ваш еще чинить. Повезло вам, к слову, балбесы - усмехнулся старший по летучке.
   - Это как сказать - кисло поморщился Поппендик. Он уже прикинул, что как-то надо возмещать все имущество, утерянное в бою, заявка на страницу.
   - Повезло, повезло. Если бы Иван влепил чуточку выше, над катками, вы бы не сидели здесь с нами, мы насмотрелись уже сегодня. Броня у пантеры в борту - 40 мм. И "Ратш-бум" и четырехсантиметровка калиберным бронебойным его пробить могут и пробивают.
   - Вблизи и только по нормали. И только нижнюю часть борта. От верхней - рикошет. И если не по нормали - тоже черта хвостатого пробьют! - как по-писаному заявил Гусь и самодовольно огляделся.
   - А уж при попадании в катки и вовсе ни черта не пробьют - кивнул ворчун Йохан.
   - Потому и повезло, как я вам, остолопам, и сказал, да к слову подайте заявку на дополнительные катки - и защита и пока еще есть в наличии. Или с всерьез подбитой машины снимите. Могли бы и сами починиться, будь у вас катки и траки - резюмировал старший ремонтник и допил кофе.
   - Но под таким огнем колупаться а потом в бой рваться вывозившись в грязи - дураков мало. Я б тоже не стал менять, потому как ну его в жопу, ордена все одно не дадут, а медальки если все хорошо кончится - всем раздадут. Но некоторым - посмертно - ехидно заметил ворчун, который в сытом виде стал куда дружелюбнее.
   Еще посидели, покурили. Старшина ротный укатил с пустыми термосами, а оставшиеся у подбитого танка прокорячились с ремонтом полночи, поминая богоматерь и всю кротость ее.
  
  Старший лейтенант Бондарь, командир огневого взвода в ИПТАП.
  
   Не повезло сразу - как только батарея развернулась на уже подготовленных добрыми людьми загодя позициях и кое-как замаскировалась - примчались немецкие бомберы и изрядно перелопатили все, что могли. Одна из двух ЗиСок Бондаря получила бомбу прямо в ровик и теперь лежала вверх колесами, расплющенная какая-то и искореженная, медленно вращалось колесо с изорванной покрышкой и выбухающим в прорехи гусматиком. Даже ствол погнулся, не говоря о более точных деталях. Убило пушку напрочь. Во втором расчете заряжающий зачем-то башку высунул, теперь лежал плашмя с ироничной улыбкой на бледном лице и дырой во лбу.
   А немцы уже перли. Старлей глядел в бинокль, прижимаясь к земле - в воздухе летало слишком много всякого нехорошего, а Бондарь был не дурак и не гордец и отлично помнил старую солдатскую поговорку: "Если видишь, что в тебя летит снаряд, пуля или еще что железное - не важничай и не задавайся, отойди в сторонку, пущай летит мимо!"
   Загрохала батарея Афанасьева, лучшего комбата в полку. Далековато - километр до фрицев и видно отсюда плохо, но вот дымный столб оттуда, где фрицы возились и тут же второй такой же там же - отличный признак. Причем опытный уже артиллерист Бондарь ясно видел, что это не дымовухи, которые немецкие панцерманны частенько сплевывают, как под обстрел попадают, тут дым другой - неаккуратный, но мощный, хороший под ним костерок из бензина, стали и мяса.
   - На передки! - свой комбат приказал. Бондарь понял, что стрельбы сейчас не будет, тут же увидел, что афанасьевцы на полной скорости мимо несутся по разбитой улочке, только пушки подпрыгивают, на обломки и кирпичи наезжая. Когда уже катили с позиции, навстречу - два грузовика с "обманщиками", как называли в полку взвод имитаторов, артиллеристов без пушек.
   Истребители танков, носящие на рукаве черный ромб с перекрещенными стволами старорежимных пушек, были самым мощным козырем РККА, пожалуй и в пехоте и у танкистов возможности остановить немецкие панцеры было меньше. Лучшие из лучших, тщательно отобранные, уже успевшие сработаться и хорошо тренированные, противотанкисты ИПТАПов были мобильнее и подготовленнее артиллеристов в пехотных полках. И платили им больше и почета больше. И танков немецких навстречу - тоже больше.
   И если куда - то теперь прибывали противотанкисты, то там же вскоре оказывались и танки вермахта. Вот как сейчас и вышло. Фрицы обожглись, сменили направление удара. Знают, что пушки так быстро не утащишь без приказа, а приказ обычно пушкарям отдается на удержание такой-то позиции, потому обогнут, ударят привычно во фланг и тыл, сто раз так было. Окопанное орудие раньше и не успевали развернуть - а уже сзади броня наваливалась, громя и давя безнаказанно и людей и пушки.
   Потому тренировали теперь на быструю смену позиции, и выучили. А вместо настоящих орудий изображать их работу как раз вот эти ребята прибывают, с взрывпакетами. Вспышка, дым, пыль - со ста метров не поймешь, что это не орудие рявкнуло, а просто взорвался от фитилька горящего дымный порох в прессованной картонной упаковке. Немецкие наблюдатели не встревожатся, а наступающие панцерманны вляпаются в засаду, в огневой мешок, где их толстолобые танки будут получать болванки в корму и борта, помирая сразу и навсегда.
   Куда встал Афанасьев - Бондарь так и не понял, не до того было, надо было успеть развернуться, прикопать хотя бы сошники, приготовиться к бою и замаскироваться ветками и плетнями, которые были в кузовах, глядя стволом на покатый спуск в заросшую мелким кустарником лощину. Гремело по всей деревне, огненный вал катался по человеческому жилью, но резкие, хлопающие удары ЗиСок привычным ухом старлей засек.
   Из кустарничка, нещадно мочаля его сверкающими траками гусениц стали гуськом вылезать странные серые громадины. Для подъема они доворачивались, вставая к батарее, в которой теперь было всего три пушки, боком. Дистанция пистолетная. Сунулся ближе к наводчику.
   - Наверное - тигры! А не похожи на картинку... Здоровущие! - успел подумать, перед тем, как телефонист вякнул: "По головному танку, дистанция 300 метров! Огонь!"
   То же и скомандовал, добавив: "В моторное ему, Вася!"
   ЗиСка подпрыгнула, дернула назад бревном стальным ствола, метнув бронебойный точно в корму переднего танка. Рядом загрохотали остальные пушки батареи. Головная машина от удара в задницу вздрогнула, умирающе прокатилась еще несколько метров и встала, как вкопанная, но черт ее дери - не загорелась, хотя Вася влепил туда же еще снаряд - и точно - попал, трассер не метнулся в сторону, как бывало при рикошетах.
   Отчетливо было видно сразу много всего - пораженная машина повела стволом длиннющей пушки, в сторону старшего лейтенанта, следующая за ней газанула, метнув шлейф черного дыма и полезла из лощинки куда бодрее, то же сделали другие, шедшие колонной, теперь же они пытались выбраться из узости и развернуться в атакующую линию, подставив твердые лбы, а не мягонькие борта.
   - Вася, под башню! - рявкнул Бондарь и наводчик отозвался не уставно:
   - А щаз!
   Успел бинокль к глазам бросить - увидел трассер, впившийся в мякотку - чуть выше гусеницы, но ниже внешнего борта.
   - Нна! - гаркнул в полном восторге.
   Неподвижный танк - вкусная добыча. Еще снаряд в борт! Бить, пока не сдохнет навсегда - все время повторяли опытные инструктора. Чтоб никакой ремонт потом не восстановил!
   Хлестануло совсем рядом звенящим ударом, сбило на землю взрывной волной, бинокль разбил бровь и улетел куда-то, хоть и был на ремешке на шею повешен.
   - Огонь! Не останавливаться! - потряс головой, понял - третий танк сумел обойти первые два, стоящие уже неподвижно и вбил снаряд совсем рядом с позицией. Сейчас добавит - и все!
   Танк вместо выстрела бодро плесканул во все стороны жидким огнем и вспыхнул весь, как стог сена. Закоптил в небо и второй. Немцы все еще лезли из лощины, но перекрестный огонь шансов им не дал никаких. Успели несколько раз еще врезать осколочными снарядами - и тут Бондарю опять не повезло, глянул на встревоженный вскрик Васи и только рот раскрыл - маслянисто посверкивающий ствол второй его пушки беззаботно уехал назад, как раз между станин. И там и остался, не желая возвращаться на положенное ему место. И двое из расчета завозились, закорчились. Зацепило.
   - Твою ж мать! - с чувством высказал свои ощущения Вася.
   И пальба кончилась, немцы откатились зализывать раны.
   Комбат выразился куда энергичнее, узнав, что в его батарее теперь только две пушки в работе. Совершенно невиновному в этом старлею досталось все равно на орехи, от злости за такую выволочку, напросился выбраться к битым машинам, тем более, что силуэты и впрямь на картинках не совпадали.
   Взял с собой пятерых из расчета, обстрелянных уже - и сползали, вместе с ребятами из пятой батареи.
   Сознание кололо какой-то несуразицей, но - приятной. Когда уже добрались до разбитых машин - сообразил. Пехоты немецкой с танками не было. Голыми коробки приперлись. Вот это - праздник. Все же с десантом когда фрицы едут - к шести наблюдающим из танка глазам добавляется еще два десятка. И стрельба их, инфантеристов сраных, сильно мешает. И не откатываются сразу танки как сейчас, цепляются за местность. Бондарь сам службу танкистом начинал, чуял потому врага.
   Пленных пригнать не вышло - нашли одного, забившегося под танк и стонавшего в беспамятстве, остальные были мертвы и сильно изодраны, рвет снаряд мяконькое человеческое тельце немилосердно.
   Из шести стоявших на выходе и в узости лощины серых громад горело две. В них щелкали патроны и снаряды, словно внутри барабанили пьяные джазисты. Не в такт и не в лад, но старательно.
   Остальные аккуратно проверили - комбат зря напомнил, что все бумажки собрать надо, Бондарь и сам не вчера из-под лавки вылез. И у рваных мертвяков документы прибрали, ну и конечно, не только - пистолетики там, всякие мелочи. Когда обратно пришли - у хозяйственного Гайнуллина сверток заметил странный, доперло - на сиденьях танковых только что такой дермантин видел, а боец сапоги хорошо шьет, как раз на голенища припас. Так что не только, значит, свинтили что смогли, но и сиденья порезали.
   Перемазались, конечно, не без этого, но зато было что доложить - бумаги сразу в штаб бригады с нарочным отправили, да пришлось срочно рапорт писать - таких танков на фронте не видали, это совсем новое что-то. Ходовая похожа, так же катки одни в другие входят по-шахматному, но и корпус другой, лоб покатый, башня совсем не такая и пушка в 75 мм - пару снарядов тоже с бумагами в штаб отправили вместе с замерами (Бондарь помнил, что указательный палец у него - 8 сантиметров, а ладонь - 20. В дыру, которую его пушка просадила в корме сунул палец, сумел его за броней загнуть, сделал вывод, что сантиметра четыре тут стали. Из дыры вяло вытекала какая-то пенистая жижа - лизнул - защипало язык. Ничего в голову не пришло - что такое может в моторном отсеке пениться, не пиво же там. А и по вкусу - никак не пиво.
   Отправить притащенного с собой немца в санбат не вышло, помер по дороге, зря волокли мерзавца. Еще и комбат поглядел с укоризной и неприятным тоном добавил:
   - Вот все у тебя, Бондарь, сегодня, не в тую степь! Соберись!
   Вот, здрасьте вам! С физкульт-приветом! Можно подумать, что сам себе все неприятности сделал, а немцы и рядом не ходили! Ну да у начальства всегда так! Особенно когда день провоевали, а от батареи половина осталась. Задачи - то нарежут, словно все орудия целы!
   Когда пушку брали на передок - только и порадовал наводчик - показал не замеченную сгоряча аккуратную круглую дырку в щите. Переглянулись. Оба отлично поняли, что был у немца в стволе бронебойный - им и вжарил. Потому остались живы и ранено двое легко. Тола в том бронебойном чуть. Был бы осколочный - легли бы всем расчетом, как битой в городки фриц бы сыграл. Немножко приободрился старлей - все ж таки не сплошная невезуха. И потом порадовали - Гайнуллин вручил от взвода резиновый такой немецкий кисет битком набитый трубочным медовым табаком - с самоскручивавшейся горловиной, табак там лучше лежал, чем в полотняных, не сох и не отмокал. И, как всегда, процесс набивания и раскуривания трубочки успокоил.
   Ну, не повезло. Бывает. Зато завтра повезет! Бондарь был оптимистом и не любил унывать. На войне все переменчиво! Зато немцам наломали дров сегодня - не утащишь! Те шесть танков, что умерли, выехав из лощинки, как они думали - в тыл пушкарям - поломали, как умели, хрен восстановишь. Афанасьев, оказывается сначала три танка поджег, а потом, позицию сменив, из засады по бортам в упор еще три, а остальные умники поперлись в лощинку. Ну и все. Всего, получается, угробили при первой встрече дюжину панцеров. Три своих пушки потеряв.
   Но тут Бондарь охолонул свою радость. Это истребители так сыграли, а те артиллеристы, что были по опорным пунктам и в пехоте - те все орудия потеряли и потери у них лютые. Тоже танков пожгли, но и самим досталось. Село не удержали, отошли. Видал отступавшую измочаленную пехоту - ни ПТР ни пулеметов не увидел. Прогрызли немцы рубеж и продолжают наступать. Так что игра в самом разгаре. А он - без пушек.
   Ночью окопались вдоль дороги. Опять замаскировались, подготовились, бондаревские расчеты товарищам помогли, ремонтники обещали пушечку залатать, но день уйдет точно, хоть и мало в бронебойном осколков, но прилетели неудачно. Вдоль дороги были развернуты минные поля, так что артиллеристов они прикрывали неплохо, не вот-то как с полотна на обочину съедешь. А на рассвете прибыл от командира полка трехосный грузовик с отчаянно зевающими саперами. Бондаря, как бездельничающего, послал комполка указать землероям где установить на шоссе дополнительно мины.
   - Пробку сейчас поставим - успокоил младший сержант, вертясь и явно ища что-то.
   - Чего крутишься? - не удержался любопытный Бондарь.
   - Ориентир ищу - привязаться, нам же потом на обратном пути, когда гансов попрем, это все разминировать надо будет - рассудительно заявил сапер, поправляя каску.
   - Вон дерево!
   - Не годится. После заварушки от этого ориентира только щепки останутся. Есть - вон камень. Так, ребята, давай отсюда - интервал вдвое меньше, пошли по схеме!
   Сонные до того саперы забегали шустро, как тараканы и зарывали мины так споро и ловко, что старший лейтенант только головой закрутил. По расчетам немцы должны были воткнуться головой колонны в это свежевыставленное заграждение и встать на дороге в минном мешке. Словно на выставке - в 800 метрах уже ждали пушки.
   - Все, принимайте работу! - заявил вскоре сапер.
   Бондарь работу принял, глядя как двое подчиненных этого сержанта катают по дороге колеса, придавая ей прежний вид наезженной трассы.
   - Хитро! - кивнул с одобрением.
   - Так точно! Удачи вам! - кивнул сапер.
   - А вы?
   - Мы дальше поедем. Если тут фрицы прорвутся - там встречать будем. Или с другого направления. Ломятся они, как похмельный за пивом.
   Ждать гостей оказалось недолго. И удивленный комвзвода только присвистнул. Третий год войны, а немчура совсем ошалела - по дороге споро катили уже виденные вчера танки. Много, десятка три. Боком, как на параде. Но не это странно - ни авангарда, ни грузовиков, ни осточертевших бронетранспортеров. Сдурели они, что ли? Всегда как порядочные авиаразведку проводили, обязательно хоть что-то с крыльями перед танками прошмыгивало, разнюхивая и разглядывая делегацию по встрече.
   А тут - сами с усами?
   На дороге жидко хлопнуло раз, потом еще и еще. Колонна, только что стремительная и стройная, словно на параде, теперь сбилась в безобразную кучу. Бондарь засопел зло, полез за трубочкой. Руки тряслись от злости, такой случай - а приходится упускать - товарищи уже вовсю молотили по отлично видным целям, немцы нарвались на мины, что с боков дороги, огрызались как-то растерянно и бестолково. Опять взрывы от их снарядов какие-то нелепые. Словно от сорокопятки, только земли летит больше. Бронебойными лупят, недоумки.
   Над головой прошелестело. Тяжелые чемоданы накрыли уже пристрелянную дорогу, добавили перца. Эх, невезуха - явно фрицы заблудились или еще что - но ни тебе их чертовых лаптежников, ни артиллерии в ответ, ни наглой пехоты, от которой отмахиваться замучаешься, комполка всю ночь пытался пехотное прикрытие раздобыть - но не вышло - и весь ИПТАП как те немцы - без защиты. Встретились одинаковые!
   Голая артиллерия против голых танков. Битва в бане!
   Уже четыре дымных столба на дороге. И к ним в придачу какой-то шибко умный панцерманн сбросил свои дымовые шашки. Старший лейтенант аж заерзал - ну надо же такие придурни попались, а он - как охотник без ружья в стае уток. Ганс же себе и своим обзор дымом угадил, их силуэты и за дымом отсюда видны отлично. Вздохнул глубоко. Опять сосал трубочку. Сидел, смотрел дальше. Немцам бы откатиться сразу - а они почему-то теряли драгоценное время, возясь как слепые щенки в корзине, пытаясь прятаться друг за друга. ИПТАП старательно молотил из всех стволов, над головами с равными промежутками времени пролетали чемоданы дальнобойщиков. Туда же - в кучу.
   Наконец, оставшиеся машины - чуть половины больше, стали отползать обратно, по-прежнему огрызаясь бронебойными. Эх, надо идти к начальству, может хоть одну пушку дадут!
   Но Бондарю не дали ничего, кроме нотаций за неуместную настырность.
   В бригаде три полка, в каждом по 20 орудий. В одном - сорокопятки, к которым старший лейтенант относился крайне прохладно, ему нравились 76 миллиметровки завода имени Сталина. А таких не было в запасе. Сиди на попе ровно, жди своего часа!
   На следующий день немцы поумнели, стали прежними. Накаркал вчера - вот радуйся, и авиация долбит и артиллерию подтянули и пехотинцы не кончились у фрицев. А странные новые танки уже на глаза не попадались - обычная броня с редким вкраплением чертовых "Тигров".
   На четвертый день от 20 ЗиСок в полку осталась ровно дюжина, пошарпанных в разной степени, побитых, но боеспособных.
   И Бондарь напросился на свою голову.
   Зато задачу ставил сам комполка. Хреновая задача, если честно. Правда, две пушки старлей снова получил во взвод. Одну свою - с наскоро залатанным накатником. Ремонтник честно признался, что на десяток выстрелов - хватит. Наверное. А потом ствол обратно укатится меж станин и там останется до заводского ремонта. Второе орудие было из третьей батареи - с разбитым прицелом и напрочь выбитой вертикальной наводкой.
   Задачка оказалась под матчасть. Остановить фрицев 12 орудиями нечего было рассчитывать. Теперь гансы били кулаком из сотни танков. А в лоб Тигра 76,2 мм бронебойный не берет совсем. Уже убедились. Потому фрицев надо развернуть. К лесу передом, а к ИПТАПу - задом. И по жопе от души с оттягом дубинооглобей! Это если не по-артиллерийски говорить. А так это кличется "огневым мешком" и уже применялось в деле. Если немцы клюнут - им кранты. Не клюнут - ИПТАПу хана. Раздавят к чертовой матери.
   Все дело в том, как взвод Бондаря сыграет свою роль.
   - Прима балерина - хмыкнул капитан Афанасьев.
   Комполка кивнул. Обычно он такие шуточки резвых подчиненных не одобрял и любил солидность. Но тут особое дело. Если и не балет, то театр. Или цирк. Взвод Бондаря должен отыграть за весь полк, показав, что справа от дороги две, а может и больше батарей. Если получится и немцы купятся на эту приманку, развернутся в ту сторону - им конец. Наводчики в его полку - мастера и перекалечат танки раньше, чем те успеют, поняв свою ошибку, вывернуть обратно на 180 градусов, подставив толстые лбы.
   Им на это надо секунд двадцать самое малое, пока командиры спохватятся, пока команда дойдет до водителей, пока танк будет разворачиваться. На деле - куда больше. Потому как будет неразбериха. А истребители танков каждым стволом за две с половиной секунды шлют снаряд.
   Не купятся немцы - придется работать в упор, кинжальным огнем, стараясь нанести максимальный урон за те секунды, которые есть у противотанковой пушки, обнаружившей себя уже первым выстрелом. Она успеет послать два снаряда, после этого танк уже ответит во всю мощь.
   И ему есть чем ответить.
   Потому важно, чтобы Бондарь выступил как надо, на бис и браво.
   И морочить немцам огнем ему надо не меньше получаса. И эти полчаса его взвод должен жить и активно показывать, что там не два десятка людей с калечными пушками, а полноценная линия обороны, солидный опорный пункт, мимо которого не проедешь с песнями.
   Задержал на минуту Афанасьев.
   - Как собираешься огонь вести?
   - Первые выстрела три - четыре в режиме пристрелки, осколочными. Потом расчеты в окоп, по одному потом ползком для продолжения стрельбы. И взрыв пакетами - для обозначения остальных пушек - не чинясь, сказал Бондарь. Парень он был самолюбивый, но капитан был крут и мог подсказать что полезное, опыта у него было побольше именно в таких засадах. В прошлый раз со ста метров бил в борта, ледяной характер. Выждал до последнего, потом плетни разом повалились и у немцев шансов выжить не было вовсе. Но вот так выждать, чтоб вплотную подъехали и борта подставили - это надо уметь!
   - По одному не посылай. По двое лучше. В одиночку - боятся люди. А так - друг перед другом. И не так страшно и лучше сработают.
   - Но у нас же бойцы отборные! - удивился старлей.
   - Да. Вот и побереги им нервы. И дымовых снарядов возьми. Когда совсем жарко станет - влепи между собой и немцами на километре - уверенно заявил капитан.
   - Есть - усмехнулся Бондарь.
   - Ну, ни пуха ни пера! - ответил улыбкой Афанасьев.
   - К черту, к черту!
   Сдал под расписку подкалиберные снаряды, которые выдавались под строгую отчетность на каждую пушку, словно в проклятом 1942 году. Так то бронебойных хватало, а эти новые - по пять штучек и не дай бог потеряешь зря, разжалованием пахнет. Получил дымовые, еще шрапнели дали - все отдача меньше от выстрела. И отправился оборудовать рубеж, жалея, что нет здесь саперов с их минами, но видно в других местах еще солонее приходилось.
   Позиция оказалась полуоборудованной, стояли на ней макеты пушек из бревен и накопано было много, но мелко - только авиаторов немецких обмануть. Видно получилось не очень - воронок всего с десяток, просекли летучие гансы, что деревянные пушки.
   Копали, как осатанелые, понимая прекрасно, что в мелком окопчике не выжить. Вместе с взводом рыли и "имитаторы" - те, кто из их команды уцелел после вчерашнего боя, где пришлось ребятам сцепиться с прорвавшимися на позиции панцергренадерами. Обычно немцы рукопашку избегали, а вчера остервенели совсем, резня была невиданная.
   Дошла уже битва до высшего градуса, виделась немцам близкая победа и они ломились, не считая потерь. И наши отвечали тем же.
   На позиции росла пара деревьев - снесли их, чтоб не было танкам ориентиров. Все сделать не успели, пошла пыль по дороге. Провозились с увечной пушкой, где по вертикали не навести было, пришлось доски под колеса класть, чтоб получилось приблизительно по шоссе.
   Едут! Еще раз коротко Бондарь напомнил кто что делать должен. Подготовились.
   Колонна здоровенная, прут без разведки, уже обожглись, не раз теряя зря авангард, теперь ставка на сырую силу, массу, броню и стволы.
   Мощь прет!
   И бойцы, уж на что лучшие из лучших, проверенные - перепроверенные, а видно - что совсем не по себе им, кто веселый лихорадочно, кто замолк каменно, а кто и откровенно боится.
   И когда колонна вышла по шоссе куда и ждали, комвзвода не своим голосом "Огонь!" рявкнул. Не получилось скрыть свое волнение, подвел организм чертов. Вася мелком обернулся с улыбочкой примерзшей.
   Оба орудия грохнули, обозначив себя.
   Снаряд в свою битую пушку не полез - накатник до конца ствол не довел, брызнуло кипящей жижей из-под бандажа.
   - Вручную, ствол вперед!
   Навалились, замок чавкнул, снаряд приняв, бойцы глядят на командира, а он резину тянет! И понимают все, что считает секунды, которые были бы нужны для корректировки прицела и передачи данных остальным на батареях. Сил ждать нет, а надо - немцы отлично свое дело знают, начнешь частить - не поверят, а так все жизненно вроде.
   Еще раз рявкнули снарядами.
   - В укрытие живо! Живо!
   И сам в окоп мало не прыжком.
   Панцерманны не подкачали - накрытия пошли тут же. Как договаривались - сразу после первых же взрывов на позиции восемь человек, сидевших в окопе с равными интервалами, швырнули взрывпакеты за бруствер. В реве взрывов и не слышно, одна надежда, что видно танкистам будет.
   Воздуха мигом не стало - дымная взвесь пыли, дышать нечем. Ловко немцы накрыли, грамотно. Два километра - отличная дистанция для обстрела пушек, особенно, когда знаешь, что они-то тебя через броню не достанут, далеко. Послал двоих сделать выстрел - кричать без толку, и так знают, что делать.
   Бегом по шатающемуся окопу - к второй пушке. Молчит что-то. При нем в окоп за ноги втянули стонущего заряжающего. Высунулся между двумя близкими разрывами - подметки подкованные увидел между станин. Гайнуллин, по сапожкам судя. Ствол не дошел до нужного места, битый накатник не доводит.
   Выскочили втроем. Ствол накатили сами, снаряд в ствол, рывок за шнур, выплюнуло дымящуюся гильзу на развороченную спину мертвого сапожника. Краем сознания удивился - похожа спина на американский флаг, красно-белые полосы ребер с мясом, сорвало все татарину до костей. Накатили, еще грохнули. Боец слева чуток приподнялся. Свалился, не охнув, и вокруг земля дыбом в воздух. Кубарем в окоп, где хоть стенки и бьют, словно доской, но - безопаснее, а тут наверху у пушки вместо воздуха земля с осколками взвесью.
   - Только ползком! Не стоять! На коленках, пригнувшись, полуприседом! - орет бойцам, сам себя не слыша.
   Следующие двое по очереди. Бахнуло. Свалились обратно, один плечо ладонью зажал, а под ладошкой - словно помидор раздавили. Хлопки взрывпакетов хоть и плохо слышны, а вроде как шесть, не восемь. Побежал смотреть - почему, а в трех метрах не видать ни черта, словно ночь на позиции. Наткнулся на сидящего на корточках в нише бросальщика. От головы имитатора только нижняя челюсть осталась, остальное сбрило вместе с правой рукой.
   Руки, зараза, трясутся, зажигалка не вспыхивает, наконец огонек на фитиле затрепетал боязливо, словно тоже взрывы его пугают. Запалил шнурок взрывпакета, кинул за бруствер, стараясь не повторять ошибки покойного. Еще один пакет туда же и дальше по земляному коридору. Близкие взрывы пихают с разных сторон упругими волнами пыльного воздуха, словно кто-то жесткими подушками со всей злобы лупит.
   Санитар запачканным в земле бинтом старается рыпающемуся бойцу голову обмотать, а тот рвется из рук, пытается обожженое лицо лохмотьями, которые вместо пальцев остались, ощупать.
   - Помги летнат! - рот у санитара распахнут, а звук, словно через подушку, такой рев вокруг. Перепрыгнул через сидящих, добежал до ниши с взрывпакетами. Тут же кинул отсюда пару. Навстречу - старший над имитаторами, седой мужик со свинцовым взглядом. Жестом указал, чтоб работал, побежал обратно к орудию, уже не очень удивившись, перепрыгивал через завалы из земли и вроде окоп стал мельче, в многих местах от бруствера не осталось ничего, только на голову земля сыплется сверху, словно там сумасшедшие землекопы работают, живьем закопать старлея хотят.
   Добежал до своей пушки. Выглянул. Ствол вырвало с люльки окончательно. И от щита огрызки остались. Колеса врозь. Хана орудию. Жестом показал оставшимся трем бойцам - все, дескать, нечего тут делать, к первой пушке побежал, а ноги уже не идут, подгибаются. По башке что-то течет, потрогал пальцами - кровища.
   Первая пушка бахнула и тенью мелькнула в небе, кувыркнувшись, словно не из стали сделана, а бумажная.
   И тут словно по взмаху волшебной палочки - стихло. Тошнило и голова кружилась.
   Окоп перестал шататься, словно шлюпка в волнах.
   В относительной тишине звучно грохнуло четыре взрывпакета.
   С трудом проморгавшись и кашляя, словно старый курильщик, осторожно высунулся над дымящимся изорванным бруствером. Не видно ничего, дымище и пыль стеной. Потянул бинокль, удивившись, как быстро на металл сел слой пыли. Пригляделся.
   Там, впереди, в двух километрах горели десятки бензиновых костров, черный жирный дым расползался неряшливым облаком по земле.
   Сполз обессиленно на дно окопа.
   Получилось! - слабо мелькнуло где-то на задворках ушибленной многократно за эти минуты головы.
   С усилием поднялся на дрожащие ноги. Сплюнул красным. Пошел смотреть, кто живой. Собирал бойцов по нишам и окопу, увозюканных в земле, чумазых, пыль на потные лица села, словно темно - серые маски приклеены. Одни глаза и зубы. Обе пушки в хлам, взрывпакетов пяток остался. Команда имитаторов ополовинилась, как и взвод пушкарей. Страшно подумать, если б тут стояли бы пушки, а не спектакль был. Собрали оставшиеся снаряды. Глянул на часы - стоят, заразы. У наводчика Васи покрепче оказались - все, есть полчаса. Поспешили к грузовикам, что в овражке стояли. Только там вздохнуть без кхеканья можно было. На одном грузовике санитара вместе с ранеными отправили, а потом и сами поехали , к своим, кругаля давая вокруг погребальных костров в поле.
   Отбили Бондарю оба плеча офицеры, хлопая в восторге и чуть ребра не поломали, обнимая. Заглотили немцы наживку, как жадная щука блесенку. Развернулись, как было нужно, и за пальбой своей не заметили сразу, что по ним полетело сзади.
   ИПТАПовцы спешили как оглашенные, понимая, что сейчас секунды все решают и дали такую скорострельность, что сами удивились.
   На поле осталось 29 танков, в их числе все Тигры, что были в шедших вдоль шоссе колоннах. По ним били в первую очередь. Спохватились немцы поздно, вероятно, в одной из полыхнувших машин потеряли командира, потому как боя не приняли, и откатились поспешно настолько, что танки из зоны обстрела удрали быстрее, чем грузовики, и артиллеристы успели еще и в хвост колонны насовать от души, накрыв мотопехоту осколочными.
   Немецкие самоходчики тоже потеряли 7 машин и удрали вслед за танками. Пехота без брони в драку не стала ввязываться, поспешав убраться из-под артобстрела с максимальной скоростью. Намолотить столько дюжиной пушек, да притом понеся малые в сравнении потери - это было серьезной победой! Насладиться, правда, не получилось, пришлось быстро менять позицию, устраивая засаду дальше.
   Немцы, потеряв за 8 минут треть своего броненосного кулака, до вечера больше попыток атаковать не предпринимали, наверное, раны зализывали. Поперли снова только следующим утром.
   А Бондарь, к которому прилепилось после этой засады прозвище "Артист" сам не мог понять своих ощущений. Честно говоря, он бы предпочел не бутафорить, а стрелять на поражение и хоть получил орден повесомее, чем стрелявшие, да и ребят из взвода наградами не обделили, но как-то остался в состоянии странной неудовлетворенности. Нет, он прекрасно понимал, что без него и его ребят все бы кончилось куда гаже, но вот что-то царапалось в душе. Может быть еще и потому, что именно его взвод понес самые тяжелые потери сразу и всерьез.
   И еще было очень неприятно от вбитого в память чувства страха, когда его шатало в качающемся от огневого шторма окопе и он отлично понимал, что драться ему нечем, и даже одного немецкого легкого танка хватит, чтоб похоронить его со взводом в этой полуосыпавшейся траншее.
   И совсем глупо, но грызло, что за его взводом - всего один уничтоженный танк.
   А у других - куда больше.
   Вроде бы ерунда, но даже девушке не расскажешь, что устроил бутафорию и спектакль с балаганом, а танки - другие жгли. И в личном деле останется странноватое "отвлекающие действия, приведшие к успеху операции", а не нормальное и понятное всем и каждому: "уничтожил десять танков противника и еще десять - подбил".
   Нет, умом все понимал, но военная кадровая косточка в душе ныла как больной зуб. Хотя никому бы в этом не признался.
  
  Младший сержант Новожилов. командир саперного отделения.
  
   - Кой...! Эп!! Ой!! - по - мальчишечьи ойкнул солидный и заслуженный сапер, больно прикусив себе язык, когда попытался остановить особо рискованный вираж шофера. Из кузова, где сложились в неряшливую кучу бойцы, неразборчиво, но свирепо донесся отзвук фонтана матюков.
   Водитель гнал грузовик совершенно осатанело, с трудом вписываясь в ширину дороги. Вертел баранку, зло оскалившись и кося глазом на сидящего, точнее мотылявшегося по кабине рядом сержанта.
   Затормозил резко, одновременно - и даже чуть пораньше, чем Новожилов рявкнул: "Стой!"
   Прибыли. Вон и ориентир торчит - геодезическая вышка слева. Посмотрел на шофера, засопел носом. Время поджимало люто, потому уже выпрыгивая из кабины буркнул:
   - Я б тебе, Петро, даже картошку возить не доверил у нас в колхозе!
   - Та я б у вас и не працювал! - огрызнулся высокомерно водитель. Вылез тоже, не без молодцеватости забрался на крышу кабины, заозирался. Чисто суслик - дозорный.
   Саперы, споро выпрыгивали из кузова, затихающе и уже привычно ругая лихача за рулем, гремели инструментом и снаряжением, сержант уже галопом мерял расстояние от вышки, взяв ее за ориентир для привязки минного поля, подчиненные поспешно рыли ямки в плотно убитой земле. Жарища палила потные спины и короткостриженные затылки под пилотками, а казалось - снежный ветерок дует. Вот-вот белые хлопья посыплются.
   Все прекрасно понимали, что сейчас на этой дорожке между немцами, бодро катящими на колесах и гусеницах и отделением штурмовой саперной роты нет больше никого. Потому спешили изо всех сил. Место комроты указал толково - низинка перед выставляемым минным полем, объехать немцам будет сложно, после дождей грунт вязкий и рыхлый, просядут, вязнуть будут. Может не так технику потеряют, сколько время. А время для них важнее важного.
   Опять же слыхали, что в первые дни, стремясь максимально быстро пробить советскую оборону, немцы не жалея жертвовали своих саперов, лишь бы быстрее вперед ломить. И самоотверженно дохнувшие пиониры, прокладывая своим панцырам дорогу, понесли чудовищные просто потери. И теперь их не хватало.
   И наши этим пользовались, создавая немцам никогда ранее не встречавшиеся проблемы. Там, куда невозможно было уже выдвинуть танки или артиллерию, где уже не успеть было поставить рубеж обороны или опорный пункт - стремглав неслись саперы, ставя под самым носом у прущего врага в самом неудобном месте внезапное минное поле, нежданный фугас или еще какую саперную поганку.
   Атакующая, прорвавшаяся уже было на оперативный простор, колонна вставала, тут же незамедлительно с неба ссыпались штурмовики, сея плотно противотанковые кумулятивные бомбочки, ставшие нежданно-негаданно сущим проклятием для панцерваффе, а там оказывалось, что и артиллерия откуда-то начинает долбить и этот участок местности явно пристрелян и огонь накрывает стоячих очень точно.
   Попытки фрицев действовать малыми группами кончались не лучше - как раз вчера приятель и сослуживец Новожилова подловил два тяжелых немецких танка, решивших действовать самостоятельно в отрыве от всякой прочей шушеры. Оба порвали гусеницы и хоть их броне ни черта не сделалось от взрывов, но ехать никуда эти гиганты не смогли, а ремонтники немецкие просто не поспевали везде, как ни кинь - везде клин.
   Грошовые мины намертво стопорили венец инженерной мысли. Танки, пушки - не могли бы остановить такую громаду из стали, а жестянка с толом и примитивным взрывателем, рассчитанным на давление в 200 килограмм - отлично работала. И особенно гордился приятель, что подловили экипажи, вылезшие для починки. Обстреляли из автоматов и загнали обратно в броню, поранив пару человек, далековато было для ППШ и торопились - времени было мало, а под бабах танковой пушки попадать не хотелось, но по диску выпустили впятером с холмика и успели унести ноги до того, как на холме громоподобно ахнуло.
   Не всем везло, потерь тоже хватало и установить отчего не вернулась та или иная группа пока не получалось - немцы все еще перли. И для них выставляли мины.
   Новожилов видел весной у комроты школьную карту СССР, где старательно булавками с бумажными флажками обозначались позиции сторон. И запомнил, что Курский выступ торчит в сторону немцев аппетитным куском - прямо напрашивается его откусить, только хлопнуть уже разинутой пастью, сомкнуть челюсти. И помнил ту карту сейчас, шкурой чувствуя, как вонзаются в нашу оборону стальные клыки танковых клиньев, рвутся друг другу навстречу. Сверху на севере и снизу - на юге. И стремятся сомкнуться, устроив гигантский вкусный кровавый ком из всех, кто останется в оторванном от страны куске территории. Но также чувствовал, что крошатся стальные клыки панцерваффе, разгрызая камешки оборонительных районов и завязая в обороне, оказавшейся для гансов неожиданно прочной.
   - Бачу пылюку! - крикнул тревожно шофер с грузовика.
   - Быстрей ребята! - поторопил и так лихорадочно суетившихся саперов и сержант.
   Сам он уже поставил три мины и сейчас в землю уютно легла четвертая. Выполнил свою часть, побежал глядеть, что и как у остальных. Отметил основные ошибки - у кого слишком большие ямки получаются, потому время теряет, зря копая, кто медлителен слишком, кто в сторону рыть взялся, не там, где пометка была.
   - Да тут камень, товащ сржан! - начал оправдываться боец.
   - Йидуть швыдко! - крикнул водитель и спрыгнул ловко со своей наблюдательной площадки.
   - К машине! - гаркнул Новожилов и сам запрыгнул в кабину. Самый медлительный и упрямый не хуже хохла - шофера мужик из Архангельской области, всегда задерживавшийся, тоже уже попал в кузов, следом за бойцами. Ему помогли забраться, мало не оторвав рукава у гимнастерки. Зараза медленная! Шофер, как всегда не дожидаясь команды, рванул с места в карьер, аж мотор взвыл. Новожилова тряхнуло и стукнуло башкой, слава богу, в каске, о край окошка в дверце, глядел младший сержант на поставленное поле и назад. Тревожно глянул на ту сторону низинки - пыли снизу ему видно не было, но на ефрейтора Койду в этом плане положиться можно было, глазастый. И выскочить из низины надо раньше, чем...
   На гребне появилась все же пыль, сероватая, легкая и издалека - пушистая, круглыми пухлыми клубами. И вместе с ней - темно - серая коробочка чужих, непривычных очертаний, в отличие от наших закругленно- зализанных танков остро - граненая, бойко нырнувшая вниз по склону, следом за ней - вторая такая же и тут же - третья! Расстояние до них было небольшое - в полкилометра и Новожилов рявкнул:
   - Гони, Петро, тройки катят сзади!
   Шофер не снизошел до ответа, газовал, как ненормальный и так, машина набирала скорость вроде бы и стремительно, но как человеку в пиковой ситуации кажется - очень медленно и неторопливо. За ревом мотора стрельба была не слышна, может еще и не успели на мушку взять - и тут же глаза отметили слева пыльную полосу метрах в тридцати, словно пастух хлыстом по земле щелканул. В кузове заорали что-то во всю глотку. Водитель закрутил рулем, завилял по дороге, прихватывая обочины и тут у сержанта перехватило дыхание и желудок неприятно подпрыгнул, крик в кузове оборвался. А потом машина хрястнулась о дорогу и ругань возобновилась.
   Теперь в ветровое стекло было видно куда меньше неба, а куда больше - земли и дороги, из чего малость пришибленный Новожилов сделал простой вывод - в них не попал снаряд, всего лишь разогнавший машину Койда на гребне полетел, как лыжник с трамплина.
   - Бахнуло! - хором рявкнули из кузова так бодро и громко, что даже сержант услышал. А чертов Петро тормознул резко, сложив в кузове привычную матерящуюся кучу-малу и опять сусликом на крышу.
   Но тут же кинулся обратно и с побледневшим лицом рявкнул сержанту:
   - Один внизу подорвался, а второй проскочил и сейчас тут будет!!!
   Новожилов, который собирался устроить своенравному водиле выговор за все сразу, тут же не то, что забыл, а - отложил головомойку, встав мигом на подножку приказал встревоженным ребятам в кузове:
   - 10 мин, занавеской! Кидай поперек дороги!
   Это было не принято категорически, бросать снаряженные мины не полагалось, наоборот - запрещалось и секунду бойцы глядели на него, потом - выполнили приказ, свесившись максимально из кузова и как можно более аккуратно шлепая круглые блины на пыльную дорогу почти вплотную друг к другу, так, чтобы перекрыть все полотно.
   - И приготовьте еще!
   - Готово! - рявкнули бойцы хором, еще первый слог не успели произнести, а машина прыгнула вперед и сержант только потому, что был готов, не свалился с подножки, цепко ухватившись за дверку и бортовину проема.
   - Дымовые шашки товсь!
   Отъехать толком не успели, даже и пыль столбом еще не поднялась, а немец, показав на подъеме темный бронелист брюха, чертом железным выскочил следом из низинки.
   Койда дико глянул на сержанта вылупленными белыми глазами, спрятаться тут было негде. И в поле не уехать, завязнешь. Немец, определенно тормозя, сбрасывал скорость, башенка граненая стала менять очертания, доворачиваясь.
   - А ведь - конец... - мелькнуло в голове. Открыл рот, чтобы приказать сбросить дымовые шашки, не успел.
   Шофер отчаянно завилял и тут танк словно серой пухлой стенкой закрыло, внезапно взбухшей за мгновенье, а Новожилов готов был поклясться, что увидел, как машину стремительно нагоняет какая-то странная полоса, прозрачная, словно стеклянная полусфера и там, где она проносилась, взметалась с земли легкая пыль.
   Догнала, машину тряхнуло. Дошло, что увидел как взрывная волна летит.
   Из буро - серой стены косо вывалился темный силуэт, съехал с дороги, встал, наконец, но несуразно - бортом. Тонкое жальце пушки глядело в поле, от сердца отлегло.
   Понукать Койду не было смысла, тяжелый трехосный грузовик птичкой летел, прикрываясь пылью. А дальше, хоть вроде и ровно все вокруг было, на манер стола обеденного, но все же складки местности прикрыли грузовичок с саперами.
   - Не успел немець мины увидеть! - сказал очевидное Койда.
   - А ты, я гляжу, когда надо и по-русски говорить умеешь! - ответил Новожилов. Ясное дело, что не увидел фриц занавеску и влетел на полном ходу. Все ж в пылище и мины тоже, в кузове лежа, так закамуфлировались, что с пяти метров не углядишь. В один цвет, совершенно.
   - А як жеж! - ухмыльнулся Петро. Прежнее самодовольство вернулось к нему и теперь он сидел, как король на именинах.
  
  
  Фельдфебель Поппендик, командир новехонького танка "Пантера".
  
   Найти своих оказалось задачей непростой, хорошо, что вовремя попался мотопатруль фельджандармов. Стоявший на перекрестке здоровяк с жестяным кружком на регулировочной палке окликнул своего напарника, сидевшего за пулеметом в коляске мотоцикла и тот показал на карте подбежавшему танкисту, куда надо ехать. Мог бы, сволочь, и сам подойти, но нет, сидит как герцог на троне! А всего-то роттенфюрер, цаца этакая!
   - Следите внимательно за дорогой! - серьезно предупредил фельджандарм, скрипя прорезиненным плащом.
   - Мины? - догадался Поппендик.
   - Да. Чертовы русские повсюду, их саперы шныряют у нас в тылу, как у себя дома, ухитряются ставить фугасы даже между двумя идущими колоннами. Доходят до такой наглости, что вытягивают мины на дорогу за проволоку, прямо под вторую или третью машину! Постоянные подрывы! - зло выдал эсэсман.
   - Понял, будем внимательными! - кивнул озадаченный фельдфебель и, уже спеша к своему танку, услышал внятное ворчание за спиной:
   - Сопливые молокососы!
   Огрызаться не стал, себе дороже, но в башню влез с испорченным настроением.
  Оно не улучшилось еще и потому, что по данным регулировщиков стояли пантеры совсем недалеко. А это означало одно - темп наступления не выдерживается, успеха нету.
   Ехали аккуратно, предупреждение фельджандармов было обоснованным, это серьезные парни. Потому от короткого марша, который можно было бы считать прогулкой - устали, словно весь день гнали по сложной трассе.
   Прибыли - и удивились. Танков было что-то совсем мало. Нашел взводного, доложился. Тот был зол, облаял не хуже цепного пса и Поппендик решил не усугублять ситуацию, вернулся в танк, а на разведку послал многоопытного Гуся.
   Водитель вернулся нескоро и был хмур и озадачен.
   - Итак? - помог ему командир танка и вопросительно поднял бровь.
   - Нашим надрали задницу. Сейчас в полку 36 боеспособных машин. Вчера дважды дрались с русскими танками. Сначала спалили восемь Иванов, потом попали в мешок на минных полях. Командир нашего батальона превратился в трясущееся желе и не командовал ничего и никому. Скучились под огнем, как перед тем сраным рвом.
   - Майор Сиверс? - уточнил удивленно Поппендик. Ему не верилось, что матерый офицер так испугается.
   - Майор Теббе. Сиверс убыл по болезни, теперь у нас другой начальник. Хотя, скорее всего и его заменят, майора увезли совсем невменяемым.
   - А я его помню, только когда мы были в училище в Путлосе он там был еще капитаном. Гонял нас, как царь Ирод новорожденных младенцев. Там-то был свирепый - вольнодумно допустил критику руководства командир танка.
   - Приятель мой - погиб. Оберфельдфебель Грунд со всем экипажем накрылся, а танк разнесло первым же залпом. Вдрызг всю железяку раскидало.
   - А Герхард? - уточнил про своего однокашника Поппендик. Бреме один из его выпуска стал сразу командиром взвода и ему немножко завидовали.
   - В госпитале, обгорел очень сильно, ослеп и вряд ли выживет, лицо пылало и голова, пока выбрался из танка. А весь его экипаж - в угольки. Попало в топливные баки, огонь столбом, все залило кипящим бензином на десять метров вокруг. И Мюллер погиб и Майер. А Штиге оторвало руку. Форчик тяжело контужен, своих не узнавал. Половину танков потеряли и треть экипажей.
   - Кто командует батальоном?
   - Пока обер-лейтенант Габриель, но ему тоже досталось, так что вечером в госпиталь уедет. Когда отходили - ему в боеукладку влетело болванкой - заряжающий так в башне и остался, остальных обжарило, как поросят на свином празднике, наводчик уже помер, водитель и радист в лазарете, а Габриель сейчас на орден наработает, не покинув вверенную ему часть, а вечером убудет. Ему повезло, что торчал из люка по пояс - только ляжку обсмолило, до яиц огонь не успел добраться - порхнул обер пташечкой и тут же выскочил из горящих штанов - неприятно усмехнулся Гусь. Лейтенант Габриель жучил и гонял его много раз во время учебы и теперь водитель пользовался случаем поквитаться.
   Пока он продолжал перечислять убитых и покалеченных, причем казалось, что Гусь взялся перечислить весь список батальона, Поппендик огорченно думал, что совсем не так себе представлял свое участие в этой решающей для будущего всего германского народа битве. Все должно было идти совсем не так, как шло. Это было категорически неправильно.
   Он был совершенно уверен, что две сотни великолепных новехоньких машин с прекрасно обученными экипажами из настоящих арийцев сметут стальной лавиной любое препятствие, оказавшееся на директрисе удара. А теперь от грозной мощи осталось меньше трех десятков обшарпанных и грязных танков, причем особенно бросилось в глаза и огорчило командира танка, что впечатление создавалось не бравой фронтовой потасканности, характерной для привычных к бою бравых бретеров, нет, совсем наоборот - кошки стальные выглядели выдранными. И танкисты тоже какие-то унылые, как побитые собаки поджавшие хвост. И было их откровенно мало. Ничего похожего на великолепное зрелище парадного построения перед отправкой на фронт.
   Конечно, пока он и экипаж наживал себе грыжу тяжеленным ремонтом, его сослуживцы были под огнем, но все равно - не так он себе представлял свою жизнь, когда получил новехонькие фельдфебельские погоны с розовым кантом, только что отштампованные серебристо сияющие черепа с костями - эмблемы еще черных гусар Великого Фридриха и свой собственный тяжелый и надежный "Парабеллум", увесисто оттягивавший поясной ремень смертоносной мощью.
   Надо бы написать письмо домой - но ни сил, ни желания. А как мечтал, даже и запомнил из газеты, как оно подобает писать настоящему воину с поля боя: "Нам навстречу на расстоянии сто метров слева сзади в направлении направо вперед на малой скорости двигался русский Т-34, нахождение которого здесь, за линией переднего края мы не могли предполагать. После коротких минут волнения, еще больше сокращавших расстояние, командир танка скомандовал: 'Таранить, и на абордаж!'. В этот момент танк Т-34, до которого оставалось около пятидесяти метров, остановился и повернул башню прямо на нас. Наводчик крикнул: 'Стооой!' и влепил русскому снаряд прямо под башню. Снаряд этот предусмотрительно был дослан заряжающим в ствол еще ранее. За две секунды до нашего следующего выстрела из башни русского танка вырывается узкое пламя, тело командира танка показалось из люка и вяло вывалилось вперед на башню. Наше более совершенное и более мощное оружие, в сочетании с нашим боевым опытом, мужеством и решительностью вновь позволило одержать нам победу над 'парнями с другим номером полевой почты', как мы в немецкой армии традиционно именовали солдат неприятеля".
   Сейчас это казалось нелепым мальчишеством. И уж никак не хотелось называть так достойно русских ублюдков с их погаными минами и засадами.
   - Фельдвеба, а одну кошечку спалил слепоглазый идиот из соседней дивизии. Тремя снарядами! Потом оправдывался, что принял за Ивана. Им, говорят, не сообщили, что мы тут будем или еще почему - то силуэт принял за русский!
   - Немыслимый бардак! Мы - германская армия, где порядок, черт бы драл штабных недомерков! - буркнул наводчик.
   - Техники говорят - саботаж обнаружили. В ремонтируемых машинах - в баках болты и гайки, в одной в коробке передач куски жести нашли. Всех хиви перевели от нас, заменили другими. И пехоты для наших кисок не было сегодня - подлил масла в огонь Гусь.
   - Это понятно, мы как прикомандированные к "Великой Германии", а прикомандированные - всегда сироты. Нам все в последнюю очередь - рассудительно заметил Поппендик, неприятно пораженный известием о том, что вполне могут обстрелять и свои, он и предположить не мог, что кто-то из немецких танкистов не будет знать о прибытии нового типа танков. Еще и саботаж. Что-то не так, совсем нет порядка.
   - В пехотном полку штабников сильно побило, убит сам адъютант полковой и два оперативных офицера, артобстрел накрыл - не без удовольствия показал свою осведомленность Гусь.
   - Весело - хмуро резюмировал наводчик и встрепенулся, прислушиваясь. Пихнул заряжающего и с намеком протянул ему свой котелок.
   - Это ты чего? - вытаращился очкарик.
   - Не слышишь? Кухня прибыла и транспортеры боеприпасов. Беги, пока горячее, а то не успеешь.
   Заряжающий уставился на командира танка и тот кивнул. Сам он не услышал кто приехал, но на наводчика можно было положиться, он обладал отменным слухом, нюхом и видел как орел.
   Гремя котелками радист и очкарик поскакали рысью, так как и впрямь кухня ротная прибыла. Опять получилось по три порции, жрать горячее было приятно. Менее приятно было грузить снаряды, но так как для экипажа Поппендика бой был недолог, то и погрузку успели провести быстро.
   Ночь прошла спокойно, а утро было горячим - черт их знает откуда приперлись на бреющем "бетонные самолеты", выскочившие с юга, отчего зенитчики по раннему времени не успели открыть огонь, и штурмовики без малейших помех, как на учениях сыпанули сотнями маленьких бомбочек и тут же смылись.
   Под эти несерьезные фиговины попало шесть кошек и три грузовика тыловиков. Отстоять их не получилось - вспыхнули сразу и даже автоматические системы пожаротушения двигателей не помогли. Пантеры, полностью заправленные и загруженные боезапасом под завязку горели величественно и мощно. Из зоны поражения чудом выбралось дюжина танкистов, трое из них - раненые. Повезло тем, кто по фронтовой привычке спал под машинами. Остальные горели теперь вместе с танками. Пытавшиеся потушить горящую технику вынуждены были отступить перед яростным жаром, смотрели мрачно.
   Прекрасно начался день, ничего не скажешь! Дальше пошло точно так же, весь день бодались с Иванами за какой-то слова доброго не стоящий хутор, брали его дважды и дважды - оставляли, потому как русские танки с пехотой атаковали яростно и умело.
   У Поппендика уже вечером заклинило башню и сорвало дульный тормоз, наверное снарядом, потому как прицел у пушки после этого оказался сбит чудовищно и при стрельбе она дергалась так, что пугала не только наводчика и фельдфебель велел прекратить огонь.
   Зато за собой экипаж записал два танка, один - совершенно точно, потому как вырвавшийся вперед Т-34 остался пылать косматым рыжим огнем.
   Командир взвода как обычно обругал невезучего командира танка, но новый ротный разрешил отойти и сдать ремонтникам танк, благо те сумели восстановить почти тридцать машин и не на всех были экипажи.
   Дрались кошки до ночи и даже Поппендик успел вернуться, только теперь на его машине эмблема - голова пантеры с зло оскаленной пастью была не красного цвета, как положено в его роте, а синего. Киса была из другой роты, но сейчас уже на это не очень обращали внимание, обеспечить техникой целые экипажи было важно.
   На то, что положенный порядок теперь стал каким-то хаосом, Поппендик уже рукой махнул. И с арифметикой теперь ничего не вытанцовывалось, потому как когда Гусь вечером притащил на хвосте сведения о том, что в полку всего двадцать машин боеспособно, при том, что тридцать отремонтировали, то об этом фельдфебель и думать не стал. Вяло черпал ложкой вкусный суп, хрустел крепкой луковицей и радовался тому, что живой и целый.
   Жрать к вечеру очень хотелось, особенно после того, как прошел бодро день, но аппетит сильно попортило то, что чертовы ремонтники не утрудились убрать в танке после ремонта, да и не все починили - заклинивший командирский люк пришлось самим закрывать и ремонтировать. Самого Поппендика сильно удивил тот факт, что ему отдали танк из чужой роты, но и тут ему утер нос всезнающий Гусь - показав торжественно странную вмятину на крыше башни рядом с заклинившим люком. Маленькая дырочка в центре вдавленности, сама вмятина размером с глубокую суповую тарелку. Пустяк.
   Снисходительный водитель пояснил, что это как раз воронка от попадания в танк маленькой советской авиабомбы кумулятивного действия, которыми Иваны густо посыпают кошек с самого начала операции. И до фельдфебеля дошло, почему стенки в башне забрызганы и измазаны уже высохшей кровью, а под командирским сидением, на котором изорвана обшивка, нашли чье-то оторванное ухо с лоскутом кожи, покрытым короткострижеными темными волосами. При том, что видно - все же уборка в Пантере имела место до передачи. И кровь размазана тряпками и рваная обшивка кресел почищена и на полу кроме завалившегося подальше уха нет всякого мусора.
   Выяснять судьбу экипажа не хотелось. И так понятно, что не стало у машины экипажа, иначе бы черта лысого отдали целую коробку в другую роту. Просто бы скомплектовали из своих безлошадных панцерманнов новый. А тут - вот так.
   И это портило настроение, словно передали с металлической кошкой то самое "злосчастное горе" из бабкиных средневековых сказок. И совершенно нерационально для цивилизованного европейца возникало желание вернуться в свою первую Пантеру, которая так старательно и достойно защитила их, отбивая стальным лбом и боками густо летящую смерть.
   Поппендик свысока потешался над суеверным отцом, например, когда тот рассказывал, что в Великую войну солдаты старались не надевать сапоги и ботинки, снятые с мертвецов, меняя их на любые другие и веря россказням, что они сняты с живых, и что когда сам папаша вынужденно походил пару дней в ботинках покойника у него мигом развилась "окопная стопа", как называли отморожение ног, полученное при постоянном нахождении в воде, даже и плюсовой температуры. До того месяц ходил в перевязанных проволокой развалившихся сапогах, и ничего, хотя окопы и залиты были гнилой французской водой по колено, а как надел снятые с убитого американца новехонькие крепкие башмаки - тут же и конец ногам! Толковал папаша, что это явно мертвяк нагадил проклятием.
   Тогда фельдфебель вовсю потешался над отсталым стариком, но сейчас, сидя в новом танке поневоле чувствовал, словно это не боевая машина, а чужой заброшенный склеп, использованный уже гроб. Не защита, а саркофаг на гусеницах. И это морозцем прохватывало спину, которой и так не очень удобно от того, что спинка кресла была драной и неровной. И странное ощущение чужого недоброго взгляда со стороны.
   Остальной экипаж тоже чувствовал себя не лучшим образом, кроме хорохорившегося Гуся.
   - Бросьте хмуриться, парни. Нам досталось отличное наследство!
   - Чертов дурак - буркнул заряжающий.
   - Не надо киснуть! Кресты ждут нас! - продолжил веселиться Гусь.
   - Деревянные!
   - Тебя, кисломордого, возможно. А я настроен на пару железных!
   Поппендик только вздохнул, слушая перебранку экипажа. В начале сражения он и сам был совершенно уверен, что скоро украсит свой китель парой крестов. Сейчас эта картина померкла. И взгляд все время притягивала маленькая дырочка в броне крыши. И казалось, что висок и ухо холодит ветерок, невидимой струйкой текущий в эту самую дырочку.
  
  Командир танковой роты старший лейтенант Бочковский, за глаза прозванный своими бойцами "Кривая нога".
  
   Тишину раннего ясного утра нарушал только жаворонок. Мирно и спокойно было все вокруг, словно бы и нет войны. И это категорически не нравилось, особенно потому, что означало неприятный факт - впереди наших уже немцы раздавили. Бой вдали еще был слышен ночью, когда он привел на эту высоту свою роту - десять новехоньких Т-34, усиленных стрелковой ротой и артиллерийской батареей.
   Приказ комбата был ясен - прибыть до двух ночи, оседлать эту продолговатую высоту и воспретить движение неприятеля по шоссе. То, что противник попрет здесь, было понятно - шоссе стратегически важно. Значит, надо "не пущать!"
   Оборону развернули на обратном скате высоты, окапывались, налаживали связь и прикинули взаимодействие, посоветовались и решили, где встать батарее и как поддерживать огнем друг друга. Радовало, что под пологим склоном высоты течет речка -переплюйка. Танки ее пройдут вброд без особых проблем, но берега низкие, топкие, скорость придется сбросить, а танк без скорости - хорошая мишень.
   Светало. Туманная дымка висела легкой занавесью над землей. И жаворонок заливался самозабвенно. Свежо еще и прохладно, но день будет жарким, как и должно быть в июле.
   Бочковский залез на башню своей машины.
   - Давай, Петя, помалу вперед! - сказал мехводу. Танк мягко, словно пассажирский поезд, двинулся к гребню, так, чтоб командир мог осмотреться незамеченно с той стороны, высунувшись из-за гребня только до плеч, но чтоб вся долина была видна. Вид открылся идиллический - низина с горушки просматривалась далеко, закрыта легкой кисеей тумана, там где дымка поредела - видны копны сена. Летнее солнце быстро поднималось, разгоняя ночной туман.
   Тихо все. Мирно. И жаворонок в небе.
   Оглядел свои позиции, остался доволен. Пехота и артиллеристы зарылись в землю и ухитрились при этом замаскироваться по мере сил, танки стоят, где положено, ждут. Замполит подошел, доложил, что побеседовал со всеми экипажами, моральный дух высок, рвутся в бой.
   Это хорошо, конечно, только вот во всей роте только два экипажа обстрелянных, остальные такие же новенькие, как и танки. Приложил снова бинокль к глазам и непроизвольно оторопел от неожиданности.
   Туман почти исчез, открыв глазам все поле. С множеством стогов сена. Граненых, стальных стогов. Вся долина, сколько глаз хватал, была покрыта немецкой техникой. Танки. И привычных очертаний и здоровенные, знакомые по картинкам "Тигры" и какие-то незнакомые силуэты. До ближайших - с полкилометра.
   Вот тут проняло. Всерьез. Столько бронированных врагов сразу видеть не доводилось. Спрыгнул с башни, доложил комбату, что видит перед собой порядка 80 - 100 танков противника. И поразился совершенно спокойному голосу, сказавшему:
   - Ну что ж, будем встречать!
   Жутковатый морок прошел. Рота не одна. Встретим! Хорошо встретим!
   Залез снова на башню. Бинокль к глазам.
   - Вот же наглые хамы! Умываются!
   Оптика отлично показала - не спеша расхаживают белые рубашки, котелки в руках, фляги. Завтракают на броне, морды моют, зубы чистят. Утренний военно-полевой туалет! Спокойно занимаются своими делами, уверенно, как у себя дома.
   Попросил командира пехотной роты шугануть наглецов снайперами. Тихо и незаметно подошел сержант-снайпер, молчаливый и неторопливый, но в бригаде известный, со счетом за сотню. Выслушал внимательно, глядя на немцев раскосыми глазами, кивнул и так же тихо словно сквозь землю провалился.
   Через несколько минут защелкали выстрелы. Идиллия на лугу закончилась. Пяток белых рубашек остались в мятой зеленой траве, остальные попрятались за броней. Очень неплохо, неполный экипаж в бою сильно сказывается, жаль маловато свалили, но и то - хлеб!
   Из гущи бронетехники выскочили три танка. Легкие, разведка.
   Комроты быстро прикинул: раскрывать свои силы рано, самому бить эти простые цели - смысла нет, все и так знают, что воевал, надо дать новичкам себя показать, почувствовать в самом начале боя вкус победы, это окрыляет.
   - Комсорг, дойдут до речки - уничтожить танки противника с дистанции в триста метров.
   - Не пора? - нетерпение в голосе, волнуется лейтенант.
   - Нет, Юра. Ждем. Ждем... Вперед!
   Тридцатьчетверка словно прыгнула, Не вылезая на гребень только башню выставила, ствол вниз. Выстрел! Снаряд пыхнул бурым дымком на полдороге до танков.
   Бочковский поморщился, характерная оплошность, сам так же лопухнулся, когда новичком зеленым выкатился во фланг немецкой батареи, ума хватило на маневр, а попасть в пушки не смог, выстрелил трижды - ни разу не попал, хоть дистанция смешная была, водитель в голос орал, чтоб прицел проверил, а то уже пушки разворачивают артиллеристы! И пришлось давить гусеницами и орудия и расчеты, а потом, когда увидел в траках мясо с хрящами, ошметья шинелей, пальцы с ногтями и чей-то глаз - несколько дней в танке просидел практически безвылазно и экипаж командиру еду в танк приносил. А он и есть толком не мог. И всего-то прицел неверно выставлен был до боя, а исправить потом забыл от волнения, когда сразу несколько целей и совсем близко копошатся. Тут та же беда.
   Сдерживая эмоции, максимально спокойно и доброжелательно:
   - Проверь прицел!
   Пока говорил - второй выстрел, на такой дистанции точнехонький - видно и сам комсорг сообразил настройки глянуть. Встал танк, дымит.
   Тем же тоном, сдерживаясь изо всех сил:
   - Молодец, Юра!
   Третий выстрел, второй танк встал мертво. Тридцатьчетверка тут же мигом назад, там где только что стояла - заширкали ответные снаряды. А поздно, опоздали, опаздуны!
   Незнакомый голос в наушниках:
   - Кто вел огонь?
   - Комсорг роты лейтенант Соколов!
   - Поздравьте его с орденом Отечественной войны второй степени! Продолжайте так же!
  
   Понял по кодировке позывного - командир корпуса генерал Кривошеин бой видел. - Вас понял! - обрадовался Бочковский. Все тут же передал своим бойцам. Очень надо зеленых подбодрить перед такой дракой, за троих тогда каждый драться будет! Удачно - и победа сразу и награда, редко такое бывает.
   А дальше за его роту принялись всерьез. Прилетела чертова "рама", не торопясь покружилась, посчитала всех, разведала, разнюхала беспрепятственно. И так же не спеша удалилась, оставив танкистов скрежетать зубами от бессильной злобы - ни зениток своих, ни истребителей, гуляют немцы на шпацире по чистому небу. Вылез из башни - услыхал гул. Думал - танки поперли, но те наоборот оттянулись от речки подальше, а это в небе черточки. И ближе, ближе, все небо в крестах, как показалось, а всего дюжина бомберов двухмоторных. И пошли сыпать.
   Горькое чувство обиды на бессилие свое, танк подпрыгивает, словно и не из стали сделан, земля под гусеницами колыхается тяжело, ворочается, как живая, взрывов отдельных и не слыхать, рев сплошной. И кольнуло - обязаны сейчас и танки ломануть, пока тут молотилка такая. Переорал грохот за броней, мехвод тронул танк вперед, к гребню. На башню вылезать нельзя, в триплексах бурая муть, но наконец разглядел - внизу накатывалось пухлое облако пыли, показалось, что внизу они сине - серое, потом разглядел с трудом, что это танки прут в плотном строю. Десятка полтора, не меньше.
   Разведка боем. Остальные огнем поддержат, пушки у немцев сейчас хороши, дальнобойны, довелось видеть, что такое - 88 миллиметров в деле. За три километра, даже не пробивая броню такие снарядики так бьют, что с внутренних слоев брони отлетают куски и мелкие осколки, калечат экипажи за милую душу.
   Чувствуя ту самую смесь чувств перед боем - и холодок по хребту и злой азарт и странную замедленность времени сыпанул командами, напоминая командирам взводов, чтоб не стояли зря - два-три выстрела - и менять позицию! И не высовываться зря, немцы будут под огнем гребень высоты держать. Сейчас атаку отражать тем двум взводам, что с этой стороны шоссе. Огонь вести только когда до подбитых машин эти панцеры доедут. Третий взвод - в резерве.
   Впору порадоваться бомбежке прошедшей - танки все целы, зато дымища и пыли поднято густо и тридцатьчетверки не будут силуэтами на фоне голубейшего неба торчать, маскирует высоту дымина. Немцев уже видно лучше. И два танка, прямо как на картинках. Тигры. Здоровые, заразы! Все, пора! Первый взвод работает по Тиграм, второй - свиту берут.
   Рявкнул команду, выскочили на гребень всемером, говорили инструктора - такое внезапное появление немножко сбивает наводчиков с панталыку, теряется человек от нескольких мишеней сразу, дает это несколько секунд форы. В бою - секунды эти дорогого стоят.
   Сам к прицелу прилип, много обязанностей у простого командира танка - сам стреляет, сам наблюдает, сам командует всему экипажу, а ротному командиру задач еще больше. Вертись, как хочешь и все поспевай, если гореть неохота. Но сейчас - стрелять!
   Привычно отклонился от дернувшегося казенника. Успел увидеть малиновую нитку трассера, свечкой порхнувшую в небо. И тут же еще трассер и тоже в рикошет. Второй снаряд, лязгнул затвор, отклонился, выстрел и уже откатываясь назад увидел, что этот снаряд вертанул странную рикошетную малиновую спираль.
   - Не пробивает! Не пробивает Тигра!! - комвзвода по рации кричит.
   - Вижу! Работаем по средним! - голос главное, чтобы спокойный. Получилось. А во рту пересохло - неуязвимы в лоб тяжелые танки. Сейчас доползут до гребня, единственный выход вокруг вертеться, может в борта выйдет продырявить... Когда в лоб Тигру бил, заметил его немец сразу, орудие стал доворачивать, только медленно башня у этой громады крутится. успел оба раза влепить, а немец еще не довел до цели.
   Из-за гребня внезапно огненно-дымный гриб, клубок огня в небо на дымной ножке, такое видал, когда в бензобак танку прилетает! В другом месте выкатился, понял - сидевшие, как мыши под веником, артиллеристы дождались момента, когда панцыры бортами оказались, как на блюдечке. И врезали, как из засады. Один Тигр полыхал стогом сена, остальные тяжеловесно разворачивались к новому врагу лбами.
   И бортами к тридцатьчетверкам на гребне!
   - Внимание! Немцы поворачиваются! Огонь по тем, кто подставил борт! Повторяю - огонь по бортам!
   Малиновый трассер погас в темно-сером силуэте. Второй туда же и мехвод рвет машину задним ходом, уводя из-под удара.
   - Сто метров правее, Петя!
   Тяжеленная стальная махина послушно катит, куда сказал.
   Сердце колотится с пулеметной скоростью, руки не слушаются, когда глазами видишь - вот этот уже наводит бревно ствола на тебя, а целиться надо совсем не в него, в другого, который тебе ничем не угрожает, потому как пошел давить артиллеристов и борт его открыт для огня. А глаза съезжают с серого борта на черную дырку ствола, ищущего тебя! Секунды на все про все и у тебя, и у того немца, что сейчас так же психует от того, что медленно башня и орудие поворачивается, не ждал отсюда, но вот сейчас... Еще чуть-чуть!
   А хрена - ему в борт от пушкарей прилетело, посыпался экипаж из люков горохом и дым из всех щелей попер. От сердца отлегло, и трассер уходит в борт подставленный. Но как это тяжело - работать вперекрест, доверяясь полностью соседу и спасая его так же! Когда на тебя - именно на тебя - медленно, но уверенно наползает черный зрак вражеского орудия и ты, еще пока живой и теплый и целый, а через десять секунд от тебя горящие ошметья останутся, трудно удержать себя разумом и работать не по тому, кто тебя сейчас будет калечить и убивать, а выцеливать совершенно конкретного тебе сейчас неопасного...
   Немцы сплюнули дымовые шашки, откатились. Десяток остался стоять на склоне, добавив ломаного железа к тем трем, что уже догорали. И пушкари и танкисты еще постреляли немного, добивая тех, кто гореть не хотел, Бочковский прокатился вдоль позиции, не веря глазам - все ребята целы! Артиллеристы, правда, так дешево не отделались - одно орудие разбито, раненых тащат.
   Опять налет, сыплют бомбами. Танк качается, словно картонный, удары по броне, вроде все перемешали на высотке с землей. Но рация сообщает - целы. И опять немцы под прикрытием авиации полезли. Но выводы, сволочи, сделали, маневрируют среди битых и горящих, сами теперь прячутся в дыму, провоцируют, вроде как атакуя, но такие смельчаки, вырвавшиеся из стоячей кучи сами полыхают.
   Но уже не то пошло, уже размен начался. В лоб вдоль шоссе не вышло, так теперь обтекают высоту, подковой, вверх не лезут, стараются подловить тех наших, что на гребень выскакивают - и, черт их дери, получается это у фрицев. Одна радость - нет у немцев возможности издалека лупить, все в пыли и дыму, вонь забила нос, на зубах скрип, глаза слезятся и болят. Рев стоит чудовищный, грохот выстрелов, моторы ревут, разрывы и удары по броне, авиаторы из люфтваффе как осатанелые стараются завалить бомбами перекуроченную высоту и как еще ухитряется человек в таких условиях воевать - уму не достижимо.
   Пот струйками льется, жара в башне, дымина сизая. пороховая.
   И хуже всего то, что пропадают из радиообмена свои ребята. Одна тридцатьчетверка на гребне горит - полыхает, со второй башню сорвало, еще одну увидел - мертво скатилась с гребня, встала, люки не раскрылись...
   Вбил снаряд под башню нахально выскочившему совсем рядом немцу. С гребня уже по одному выстрелу удается только сделать - слишком много стволов нацелено, нащупывают быстро.
   Комбат в наушниках. И сейчас уже не так спокоен, звенит голос.
   - Вас обходят справа по берегу два десятка легких танков! Идут за деревню!
   И опять повторяет. Да тут на высоту лезут столько же, если с прикрытием считать. Хорошо, сбили с них наглость, осторожничают теперь. А двадцать легких... Эти легкие с Т-34 почти одного размера и пушечки у них если длинные - вполне хватит. Тем более - с тыла.
   Перекличка по рации. Отозвалось всего трое из роты. Остальные танки, значит, вышли из строя, одна надежда - что экипажи хоть частью живы. Странная трескотня, не сразу дошло, что это автоматы, пальба которых на пушечном реве тонким шитьем незаметным.
   Пехота немецкая пошла, напоролась на прикрывающую роту - или что там осталось в окопах от нескольких бомбежек и прорвавшихся танков. Короткие рапорта... Одинокий лай последней пушки из батареи... Некого послать, немцы уже считай на высоте, уже сами из-за гребня выскакивают, хорошо, не так метко бьют, в пятидесяти метрах уже тьма, как занавес висит.
   - Соколов, оставляю за себя, держите гребень - я к тем, кто в тыл лезет! Петя, давай вправо, быстрее! Ориентир - церковь!
   Мехвод толковый - счастье экипажу. И жизнь тоже. Тридцатьчетверка бойко вертанулась, ревнула двигателем и застрекотала траками к речке. Берег крутой, танк прикрылся кирпичной церковкой. Аккуратно выставил самую верхушку башни над обрывом, Бочковский с биноклем высунулся - а и бинокль не нужен - ползет стальная гусеница по тому бережку, грязь месит. Отлично видно серые коробки на темной сочной зелени. Медленно ползут, вязко им там, мишеням. Видны отлично. Спереди пятерка и впрямь - легкие, разведвзвод, наверное. А вот за ними вполне средние - трехи, дюжина.
   Опытный танкист, прицел проверил, уточнил. Снарядов уже мало осталось, пока до церковки ехали - радист с заряжающим пустые гнезда в башне заполнили последними снарядами из контейнеров с пола боевого отделения. Значит, можно дать темп стрельбы как в начале боя, благо снаряды теперь под рукой. Но на недолго хватит. А у ребят, которые не теряли время на командование, а только стреляли, значит совсем с боезапасом плохо. Серая коробка с белым крестом аккуратно, словно на полигоне, въехала в прицел. Посторонился привычно, орудие казенником дернуло, плюнуло гильзой, из которой тухлым яйцом воняет, дым вроде выветрился, пока сюда гнали - теперь опять сизо внутри башни, потому что дал темп. Готов первый и колонна встала, потом начали расползаться, а все один черт не успеют - вязко там, внизу, а они как на витрине.
   Удивился тому, что пока башню поворачивал заднего в колонне жечь, пыхнули в середине пара танков, хорошо пыхнули, добротно, как положено тем, у кого бензиновый двигатель. Успел выпустить всего пять снарядов, шестой в ствол, а уже стрелять не в кого, горит колонна, штуки четыре назад уходят, за дымом не видны, крутанул прицел увидел знакомые зеленые силуэты, откатывающиеся с поля боя - первой ротой комбат помог, контратаковал с фланга, когда немцы на него, Бочковского, отвлеклись.
   Заряжающий чертыхается, обжег руку, вышвыривая из башни вонючие гильзы, полные дыма, от которого и так дышать нечем.
   - Колонна разгромлена. Снаряды на исходе! - доложил комбату.
   - Отходите! Можете выйти из боя!
   Приказал своим подчиненным, сам туда же прикатил. Отходили, огрызаясь от вылезающих совсем рядом панциров. Соколов не доглядел, завалился его танк в свежую воронку от бомбы и застрял. Оставшийся без снарядов Бессарабов кинулся вытаскивать своей машиной, взял на буксир, но больше ничего не успел. Сноп искр - снаряд башню пробил и тридцатьчетверка Соколова вспыхнула не хуже бензиновых немцев. И только мехвод выскочил, покатился колобком горящим по развороченной земле, огонь с себя сбивая.
   В командирскую машину что-то с хрустом врезалось - за Бочковского немец принялся и снарядов у него хватает. Машина с тошным треском встала.
   Испуганные глаза у экипажа.
   - Чего уставились, быстро к машине, гусеницу натягивать - прохрипел не своим голосом. И тут же такой же удар зубодробительный, ткнулся лицом в прицел, кровища потекла двумя струйками. Успели выскочить - еще два снаряда, один за одним в моторный отсек, только искры снопом.
   И врезать по немцу нечем, укрылись за убиваемой машиной - а уже из люков дым валит. Охнул, увидев, что горящий танк комвзвода Шаландина все ускоряясь и волоча за собой дымный шлейф, рванул наперерез немцу. И врезался с таким грохотом, что даже пальбу заглушил. Полыхнуло там столбом. Перестал немец лупить, заткнулся. Зато другие моторами совсем рядом рычат, но нахальство потеряли, осторожничают, медлят. Одно это и спасло.
   Утром была гвардейская танковая рота с иголочки, усиленная ротой автоматчиков и батареей противотанковых пушек. Теперь отходили, отстреливаясь от наседавших немцев один танк без снарядов, двенадцать пеших танкистов да огрызки от усиления. Без пушек и пулеметов, оставшихся на раскуроченных позициях металлоломом рваным.
   Немецкие пехотинцы всерьез не преследовали, пыл растеряли, уцелевшие бойцы, большей частью раненые и контуженные, отстреливаясь. смогли добраться до позиций, занятых бригадой. И оказалось - что уже вечер. Не заметили в драке беспрерывной, под снарядами и бомбами, что день прошел.
   Про себя отметил Бочковский, что только два экипажа, уже обстрелянных, остались полными. Его и Бессарабова. Опыт, опыт... Правда, танк потерян, но сейчас уже не 42 год, когда не хватало машин люто и за потерю брони драли сурово, сейчас уже обученные экипажи были важнее. Танк новый сделать куда проще и быстрее, чем четырех двадцатилетних парней вырастить и обучить. Подташнивало от севшей в гортани и легких пороховой копоти и было тоскливо на душе оттого, что потерял таких замечательных ребят. В первом же их бою. Да, немцам наломали металлолома, но опытный танкист прекрасно понимал - хотя размен арифметически получился успешным, но явно по всему, кроме подвижности, тридцатьчетверки теперь уступают немецким машинам.
   И по огневой мощи с длинными дурындами новых тяжелых танков и по броне. Слишком много рикошетов. У немцев их меньше, если попали - то попали.
   Бить немцев можно и нужно, только вот сейчас фрицам приходится атаковать, сокращать дистанцию и вляпываться в засады и огневые мешки. Но потом-то, когда немцев попрут обратно с советской земли (в этом Бочковский ни на минуту не сомневался), то тогда уже засады и огневые мешки будут устраивать они. И со своей отличной оптикой и орудиями, прошивающими Т-34 в лоб они могут работать с пары километров, как по линяющим гусям. Совершенно безнаказанно. И от этого понимания становилось еще муторнее.
   И еще - как-то немцы ухитряются вызывать авиацию быстро. Как напоролись на оборону, так и прилетают, желтокрылые. Явно у немцев и корректировщики в передовых подразделениях и связь налажена и инстанций поменьше. Про наших старший лейтенант знал, что все в полном и образцовом порядке, еще с мирного времени оставшемся - передовые части по команде подают заявку наверх, далее выше и выше ступенька за ступенькой, командование передают ее в штаб авиаторов и там по нисходящей пирамиде после подготовки приказа идет заявка до исполнителей. Истребители прилетают, когда немцев и след простыл, да и бомберы со штурмовиками могут хорошо отработать, если глупые фрицы на месте все это время ожидать будут.
   Беда в том, что немцы не ждут, когда вся махина провернется и их прилетят долбать. А хорошо бы сегодня было б если б наши летуны накрыли гансов во время завтрака... Если бы да кабы, то во рту б росли грибы, и был бы не рот, а целый огород - оборвал полет своих желаний уставший до чертиков командир роты маминой поговоркой.
   Бой еще шел, хотя и затихал уже. Бочковский тяжело похромал доложиться о прибытии, перебитая в прошлом году нога была короче на несколько сантиметров и хоть приделаны были к сапогу дополнительно подметки и каблук, а ходил танкист уточкой, переваливаясь. А комбат еще и выводы потребует сделать, без этого не получится. Значит, писанины будет много, отдохнуть толком не выйдет. Это бойцов своих можно худо-бедно отправить на отдых, кроме раненых и обожженых, которые убыли в санбат, а самому командиру - как получится.
   Хотя бригада и понесла уже потери процентов в 60, но утром старший лейтенант получил чужой исправный танк - с одной дырой в башне и другой - в борту. Дыры заткнули тряпками, повыкидывали заляпанные кровищей стреляные гильзы, загрузили снаряды и рота в составе двух боевых машин, включилась в бой.
   Немцы перли с невиданной мощью, вероятно сюда, под Курск они собрали все свои танки со всего Восточного фронта. Но остановить их было необходимо.
  
  Фельдфебель Поппендик, командир новехонького танка "Пантера".
  
   - Это хорошо, что Иваны всегда имели мало снарядов. Мой старик говорил, что в ту войну Восточный фронт был на манер курорта - ему повезло отделаться ранением под Верденом, жизнь спасло, а из его роты мало кто выжил - там лягушатники просто перемешивали с землей каждую прибывшую часть, а наши платили им ровно той же монетой. Идиотская бесполезная мясорубка. Фарш с щепками. Старик, рассказывал, что там уже и окопы вырыть было невозможно - очень трупов рваных много и всяких обломков, огрызков и хлама. Его там на третий день продырявило. А когда вылечили - уже и кончилось там все.
   - Да, я слышал, что там сейчас не растет ничего, железа и свинца больше, чем земли - кивнул очкарик - заряжающий. Чертов самодовольный всезнайка.
   Водитель поморщился. У него с заряжающим была явная антипатия. И началось с самого начала, когда Гусь, оглядев экипаж, заявил при всех командиру танка, что хлипкого очкарика лучше бы заменить. Эти книгочеи очень любят умничать и щеголять никому не нужными знаниями, ставя других в неловкое положение, а в бою хилые ручонки быстро утомляются и тяжелые унитарные снаряды подаются чем дальше, тем медленнее, а в танковом бою чем ты реже стреляешь, тем больше стреляют по тебе. С очевидным результатом. Потому лучше бы заряжающего помощнее, а болтать глупости найдется кому.
   Чертов умник тут же предложил пари - кто кого сильнее - на правую и левую руки с закладом в десять марок. Гусь сгоряча согласился, выглядел чертов новобранец не слишком мощным. Жилистым оказался, засранец и скуповатый, но азартный водитель проиграл аж двадцать монет. И вдобавок получил назидательную лекцию, что интеллект и сила вполне сочетаются и его камарад по экипажу, как и положено истинному арийцу, сочетает в себе то, что должно быть у каждого германского мужчины - волю, силу и разум. Оказалось, что этот субчик, очкарик - заряжающий - доброволец, сын видного городского чиновника, почти бонзы, и не так прост, как показалось наивному водителю.
   - Если бы не очки, я бы, безусловно, стал наводчиком. Но стекляшки не дают толком работать. Потому придется набраться опыта, а когда буду офицером - это уже не станет таким препятствием для карьерного роста.
   - Что же ты не пошел сразу в штабные? - попробовал поддеть его Гусь, огорченный и проигрышем и потерей денег.
   - Каждый немецкий мужчина обязательно должен пройти дорогой солдата. Боевой опыт - основа для дальнейшей работы. Плох тот штабник, который является чистым теоретиком, а о практической стороне войны не имеет не малейшего понятия. Его домыслы будут строиться на неверных измышлениях и в итоге будут ошибочными. Даже врачи проходят курс солдатской науки, только потом получая офицерские звания, хотя им уж совсем нет смысла с первого взгляда быть умелыми стрелками и понимать тактику отделения и взвода - как по бумажке читая, без запинки ответил очкастый.
   - То есть ты хочешь быть офицером?
   - Любой немец должен уметь и повиноваться и командовать! - парировал заряжающий.
   - Вот так дела! Этак ты и мной командовать будешь? - оторопел водитель.
   - Почему нет? После разгрома русских нам надо будет добить лайми и жевателей резинок. Так что вполне может оказаться, что во время штурма Бомбея ты будешь в моей роте, дружище! - расхохотался очкарик. И зубы у него были белые, он их регулярно чистил новомодной радиевой пастой.
   - Надо бы тебе накостылять по шее, пока у тебя пустые погоны! Будет чем гордиться, когда ты заделаешься новым Клаузевицем. И у тебя будет опять же боевой опыт - вроде бы и в шутку, а вроде, как и всерьез огрызнулся Гусь.
   - Отлично! Ставлю двадцать марок - тут же поднял брошенную перчатку очкарик.
   - Ну уж нет! Колотить своего будущего ротного командира неразумно - пошел на попятный Гусь, который решил, что чем черт не шутит, когда бог спит, а быть побитым этим сопляком для него, боевого и награжденного солдата позорно.
   - Жаль. Я бы стал богаче, а мой кошелек - толще. В гитлерюгенде я выступал в городской команде юношей - боксеров и весьма успешно - полка в моей комнате заставлена полученными тогда кубками и призами. Сейчас уже не занимаюсь, мужчина должен уметь драться и постоять за себя, но у профессиональных боксеров довольно быстро от многочисленных ударов страдает мозг и они быстро глупеют. А ты чем увлекался, когда был в гитлерюгенде?
   - Техникой и велосипедным спортом - буркнул Гусь, безуспешно стараясь придумать остроту про отбитые мозги.
   - Что же, сильные ноги - тоже полезны. Можешь быть и водителем и вестовым. А после войны - почтальоном, они все недурные велосипедисты - с шутовской серьезностью пришпилил товарища очкарик. И водитель не нашелся, что ответить. Но затаил и запомнил. В словесных перепалках так и пошло - брехать заряжающий умел куда лучше и язык у него был хорошо подвешен и словечки всякие знал разные.
   Вот и сейчас влез поперек.
   - Сейчас Иваны лупят вполне часто и метко. Мне мой папа (тут Поппендик спохватился. что это слово в компании бравых танкистов выглядит как-то очень уж по-детски и потому сразу поправился), так вот мой отец мне говорил, что надо понимать, какой будет артиллерийский обстрел и принимать меры.
   - А что конкретно? - заинтересовался очкастый умник. И даже блокнотик достал, куда непонятной стенографией записывал понравившиеся ему сведения.
   - О, все просто. Бывает огонь беспокоящий. По одному снаряду в час, по одной мине в полчаса. И с неравными промежутками. Просто из вредности характера, чтобы насолить противнику. Шмякают туда и сюда через час по чайной ложке, но на нервы действует, а кому - то может и не повезти. Тут приходится просто уповать на судьбу - и копать поглубже, это отлично спасает, когда ты в окопе. Так что сиди поглубже и поменьше бегай по открытой местности, а то Фортуна вычеркнет тебя из списка везунчиков.
   - Да, десять метров окопа лучше, чем два метра могилы - согласился заряжающий и чиркнул несколько закорючек.
   Польщенный тем, что его речь стенографируют, словно он видный ученый или солидный политик, командир танка продолжил:
   - Дальше идет следующая стадия - огонь на подавление. Сыплют часто и густо. То есть врагу надо, чтобы ты и носа не высунул. Чтобы пукнуть опасался. Чтобы сидел, как таракан под пантойфелем. И тут уже все сложнее и надо понимать, что пока ты сидишь комочком тебя могут обидеть, например, подобравшись поближе и свалиться тебе на голову вовсе неожиданно. Так на отца с его камарадами канадцы высыпались, пока снаряды по окопам били, эти придурки продырявили заграждения и подползли на дистанцию рывка...
   - И как получилось? - уточнил собиратель военных знаний.
   - Лайми хорошо учили своих недоумков рукопашной. А уж канадцев и анзаков они совали в самые гибельные дела, не жалко. Но их положили всех, отец и его друзья были не соломенными чучелами. В общем - надо понимать - а зачем враг тебя огнем прижимает? Что ему нужно? Так что таись - но наблюдение веди. Иначе будет неприятный сюрприз.
   - Полезно - черкнул очкарик еще крючков за циферкой "2" И тут же поставил троечку и глянул поверх очков поощряюще.
   - И бывает огонь на уничтожение. Когда тебя должны просто выжечь, чтоб одни подметки остались...
   - И те на расстоянии в тридцать метров - хмыкнул Гусь.
   - Точно так. Вот это - самое худшее. Когда можно заметить, что огонь ведут вдумчиво, по правилам, с задержками на корректировку и чем дальше - тем гуще и точнее сыплют. Тут уже не отсидишься, потому что будут бить до результата.
   - До подметок.
   - Да. И здесь либо сидеть, пока не убьют, либо отходить, потому как - скорее всего - убьют. Умный командир это сразу понимает. Опытные зольдаты - и уж тем более офицеры - шестым чувством это ощущают, что за них всерьез взялись. Потому под любым предлогом - но вылезай из - под огня. Иначе - закопают оставшиеся вместо тебя ошметья. Снарядами.
   - А шестое чувство как проявляется? - очень серьезно спросил заряжающий.
   - У всех по-разному. Отец говорил, только не ржать, прохвосты - что у него крутило живот и затылок леденел.
   - Понос - кивнул без смеха очкарик, стремительно чикая загогулины.
   - Нет, не понос. Просто крутило - вертело в брюхе. А кого-то наоборот в жар кидает, другой зевать начинает, у того зубы прихватывает, кто ссытся каждые пять минут, словно у него краник сорвало, а кто и да, с поносом. Но чует человек, когда его собираются убить всерьез. По-разному выражается, но чуют люди.
   - Ангел - хранитель намекает, что против снарядов не умеет...
   - Сказано все точно, только тогда не было "сталинских органов" - добавил Гусь.
   - Бывает еще на войне, что просто - не повезло. Удача - ветреная девчонка, не успеешь задрать ей юбку - так убежит, хлестнув тебя подолом по морде - философски заметил очкарик.
   - Моему отцу отчекрыжили пальцы на ногах. "Окопная стопа". Но он считал, что ему повезло. А у Гуся старикан тоже считает, что дешево отделался, по сравнении с теми камарадами, которых барабанный огонь перемешал с землей - пожал плечами Поппендик.
   - А твой папенька был на фронте? - спросил каким - то вялым и тусклым тоном своего неприятеля водитель.
   - Конечно. Пошел добровольцем в первую неделю войны - немного удивленно ответил заряжающий.
   - В штабе, само себе разумеется? Или на дальнобойных ворчунах?
   - Нет, сначала техником, потом авиатором - не моргнув глазом, ответил очкарик, невозмутимо намазывая себе на подчерствевший кусок хлеба "масло для героев", как иронично назывался в вермахте маргарин.
   - Ну, естественно... Не ранен?
   - Обгорел один раз - вздохнул заряжающий и неторопливо откусил кусочек хлеба.
   - Подбили? - настырно, словно пьяный, продолжил вопрошать Гусь.
   - Нет, закоротило новомодное электрическое обогревание летного костюма и шлема. Пока посадил свой "Фоккер" - получил ожоги. А почему тебя это интересует? - внимательно посмотрел на странно ведущего себя водителя сын бонзы.
   - Да так... Твой папаша из богатой семьи. Вот и вся удача. А мой старикан - из крестьян. Твой, понятно, идет в привилегированные войска, а мой в пехоту. Твоему обожгло электричеством задницу, а моему оторвало осколком нос и глаз вытек. Вот тебе и вся удача. У кого толще кошелек - тому и Фортуна - зло сказал водитель. И еще больше разозлился, увидев снисходительную тихую улыбку оппонента.
   - Не скаль зубы. Мы и так видим, что у тебя супердуперпаста и вся косметика дорогущая, разумеется твой тыловой папаша может позволить тебе иметь все самое новое и полезное - и зубная паста с радием и пудра твоя французская тоже и мыло с радием, чертовы золотые фазаны... - понесло по ухабам разъярившегося на пустом месте Гуся.
   Командир танка, наводчик и радист оторвались от скудного завтрака и удивленно вытаращились на взбесившегося водителя. Вчера он был совершенно нормален, а сегодня сорвался с нарезки.
   - Да, три франка за грамм - спокойно заметил, блеснув стеклышками очков, заряжающий и с интересом исследователя уставился на бушующего сослуживца.
   - Вот! Три франка! На такие деньги моя семья жила бы две недели! А еще у отца все время слезилась глазница выбитого глаза, текли вечные сопли и слюни из дырки от носа, на добротную маску из меди с эмалью денег не было, а дешевые из папье - маше размокали мигом... И он ходил дома без маски, а я и сейчас вздрагиваю, как мне его морда развороченная приснится! Три франка! Это ж куча марок! Я помню, какая была инфляция, миллиарды и миллионы марок! А мы на одной картошке жили, черти бы тебя драли с твоим радиевым мылом! Штаны - заплата на заплате!
   - Зато тебе по приказу бесплатно выдают первитин, а мне - нет - спокойно, и все так же с заинтересованностью ученого исследователя глядя на водителя, напомнил очкарик.
   - А, завидуешь? Все вы, жирные коты, ненавидите фюрера и немецкий народ! Он, наш фюрер, сделал нас равными, вот вас и корчит! Не хотите быть, как мы. Ничего, мы еще засунем вам в жопу ваше радиевое французское мыло, узнаете, каково это - считать каждый пфенниг и спать все время в холодрыге, словно под Москвой, потому как топить нечем! - взбешенный Гусь зло швырнул в сторону пустую кружку и стремительно пошел прочь.
   - Что это на него накатило? - искренне удивился наводчик, от удивления пролив себе на штаны тепловатый кофе. Выругался, стряхивая мокрядь с промасленных портков.
   Поппендик пожал плечами. Нищее голодное детство встало перед глазами и поневоле он поежился. Он не одобрил скандал в экипаже, как командир танка, но в глубине души сочувствовал водителю, прекрасно помнил как паршиво жилось соседям, даже тем у кого отцы вернулись с фронта более - менее целыми, а инвалидам было куда тяжелее. Империя рухнула, пособия калекам обесценились моментально, деньги превратились в бумажки, работы не было никакой, нищета, беспросветная нищета, унизительная и разрушающая, постоянный голод в урчащем животе. Гусь был постарше, он полной меркой отхватил. И да, самого фельдфебеля тоже раздражали барские привычки заряжающего.
   - Вообще-то хорошему знакомому моего отца сделали пластическую операцию при помощи этих новомодных стеблей, лицо восстановили, не красавец получился, но терпимо, лошади не шарахались уже, дамочки от ужаса не писались и дети в обморок не падали - пожал плечами невозмутимый очкарик.
   - Представляю, сколько стоила такая операция. Моему пришлось делать несколько раз коррекцию стопы - косточки вылезали из культей, так это стоило всех сбережений. И делал наш сельский коновал, а не столичный пластический хирург - хмуро отозвался Поппендик.
   - Ладно, это прошедшие дела. Тебя не удивляет, что это так наш шофер взорвался? Я понимаю, что у него рудименты коммунистической классовой ненависти к богатым и успешным, но национал - социализм такое лечит - светским тоном осведомился заряжающий.
   - Ты задаешь вопрос, явно зная на него ответ - вздохнул погрустневший командир танка, вспомнивший беспросветное свое детство, грязь, безработного отца и голод, голод, голод... Хоть и верно - рудименты, да, но не любил Поппендик жирных котов.
   - У меня плохое предчувствие, командир. Приказы командования не обсуждают, но я уверен, что произошел сбой. То, что приказом обеспечиваются первитином водители танков мне понятно. Но полагаю, что был расчет на то, что мы проломим оборону русских за три дня. А уже идет пятый.
   - И?
   - Ты пробовал эти стимуляторы? - внимательно, словно строгий учитель, уставился на начальство очкарик.
   - Нет.
   - Это очень мощный психостимулятор, командир. Сидеть на психостимуляторе, и не непрямом, как орех кола, а на таком мощном - первое время все хорошо - прекрасно, сила бьет фонтаном, жрать не хочется совершенно, не спишь, и не хочется. Ловкий, быстрый, агрессивный, неутомимый, остальные вокруг - в сравнении как сонные черепахи. Но потом нарастает усталость. Потому что никакие стимуляторы не заменяют сна и отдыха. Ты берешь силу взаймы у организма, как кредит у жадного банкира. Поэтому с третьего дня, а то и раньше ты начинаешь ходить, как под наркозом. Приткнулся к стенке и глаза сами закрылись, но тут же и открылись, а уже кошмар успел просмотреть и весь в поту.
   - Ты так говоришь, словно по себе знаешь.
   - Знаю. Жрал эту штуку неделю, экзамены надо было сдать экстерном. Сужу и по себе и по другим студиозусам, моим приятелям. Так вот дальше вкус ко всему теряется, нарастает раздражительность и даже соседу по пустякам можно устроить гадость - а все из-за того, то он как бы медленно ответил или долго что-то делал и даже просто потому, что не нравится. Похоже?
   Поппендик молча кивнул. Заряжающий грустно улыбнулся и продолжил:
   - Теперь о печальном. Кредит организму придется отдавать с процентами. Большими процентами. С пятого дня нарастает число ошибок, причем грубых и даже позорных для опытного человека. Кстати, первитин начинает плохо действовать - закинул в брюхо таблетку, а он , плод фармацевтики, не действует, как сначала! Это бесит. Потом подействует, но медленнее и хуже. Кстати, наш танкист может, видя такое замедление действия, дополнительно закинуться и наступит передозировка. А дальше выбор жесток и суров - или танкист свалится и заснет, не взирая на обстановку, в любой позе, даже как лошадь - стоя, или дело дойдет до психоза. От отсутствия сна. В любом случае у нас будут хлопоты и проблемы - неважно, уснет ли почтенный Гусь во время боя или подставит нас бортом под пушки.
   - Больно ты умный. Штабникам, наверное, не хуже тебя все известно - пробубнил с набитым ртом невзрачный радист. Он был самый молодой и глупый в экипаже.
   - Они вряд ли гоняли танк в боевых условиях неделю под первитином - хмуро возразил Поппендик. Его воображение тягостно поразила мрачная перспектива мертвого беспробудного сна водителя во время атаки.
   - Приказ был отдан из предположения трех дней боев. Все пошло наперекосяк, сроки сорваны, вполне могли просто забыть изменить этот пункт, да и новые приказы надо готовить ежедневно, медслужба зашивается, пошел поток раненых. А изменение поведенческих реакций нашего водителя налицо - профессорским тоном ответствовал очкарик.
   - Что предлагаешь?
   - Прошу отправить меня на ротный рапорт. Могу уступить эту почетную обязанность тебе, доложив вот сейчас по команде - строго уставился на начальство заряжающий.
   - Нет уж, иди сам, могут возникнуть вопросы по ощущениям от первитина, а у меня не будет ответов - мудро решил фельдфебель Поппендик. Ему не хотелось получать от ротного лавры "самого умного". Что-то говорило ему, что шансов на успех этот рапорт не будет иметь, когда рядовой танкист указывает штабникам на их просчет - радости офицеры не имеют никакой. Да и пока дойдет вся эта информация до верхов, да пока изменят этот пункт в приказе - пройдет как минимум несколько дней. Надо повнимательнее следить за Гусем.
   Повторять опыт отцов, вернувшихся с той войны калеками - очень не хотелось. Правда, фюрер твердо обещал, что раненые солдаты не будут брошены государством и действительно, те инвалиды, кого знал сам фельдфебель, получали и костыли и протезы быстро и без проволочек и вполне посильно по деньгам, да и пособия на потерю трудоспособности были неплохи и на работу таких брали с охотой, сейчас в воюющем Рейхе работы было много для всех и рук не хватало.
   Холодком протянуло сырым по спине, когда вспомнил нищих калек, украшенных боевыми наградами и продающих спички. Безрукие, безногие, сидящие обрубленными туловищами прямо в уличной грязи, слепые, с закрытыми грязной тканью развороченными уже нечеловеческими лицами. Сильное детское впечатление. Он тогда не понимал, что торговля спичками просто прикрытие от придирок государства, запрещавшего нищенство, вот и вуалировали вроде как торговлей. А за коробок спичек давали добрые люди поболе, чем коробок грошовый стоил. Только мало было денег у добрых, а богатые, пролетавшие мимо на роскошных лакированных авто этот человеческий мусор и не замечали вовсе. И им было плевать на прошлые заслуги, на потускневшую боевую сталь "Железных крестов" и бронзу весомых ранее медалей, на подвиги и самопожертвование. Все муки героев, весь труд, все старание людей Второго Рейха - все зря, все выродилось в жирование паскудной человеческой плесени. Ничего, теперь Третий Рейх не проиграет войну! Калеки получат заслуженное! А богачей мы все же прижмем после победы. Главное - чтобы Гусь не уснул во время боя. Сейчас это - главное.
  
  Хи - ви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь) Лоханкин, водитель грузовика снабжения службы тыла немецкой танковой дивизии.
  
   Этот ужасный мир в который раз глубоко оскорбил тонкие чувства интеллигентного человека. Окружавшая его мерзость бытия была нестерпимой, постоянно приходилось заниматься всякой омерзительной работой, которая мешала мыслить о том, как ему - Лоханкину - не повезло в жизни и - особенно с местом рождения. Окружающее быдло относилось к интеллигенту, как к бесполезному и бессмысленному лентяю, а по примитивности своей не понимало, что уже за одно то, что он - интеллигент, размышляющий о судьбах мира и своей роли в этих судьбах, его надо кормить и холить. Вместо этого от него постоянно хотели чего-то странного, что он выполнять не хотел и не мог, а быдло злилось и истекало ядом, что постоянно выражалось в грубых нападках и насмешках.
   С началом войны все стало еще хуже, а потом Лоханкина призвали и отправили, как образованного человека, на должность писаря в тыловой склад, откуда он был выперт очень скоро торжествующим быдлом.
   - Как у тебя могло получиться, что 8+7 = 12, а??? А здесь 1644 - 1540 = 367??? Как ты такое наворотил??? Что молчишь, идиот??? - патетически орал пузатый и наглый завсклада, которому доложили, что в выписанных накладных концы не сходятся с концами категорически. И новодельного писаря вытурили в шею.
   Лоханкин страдал от грубости почти физически, а придирки и издевки преследовали его постоянно. Вместо того, чтобы дать ему мыслить о себе, окружающие требовали все время какие-то глупости, зачем-то надо было чистить эти ужасные сапоги, пришивать какой-то дурацкий подворотничок, помнить, какая нога левая, а какая - правая и заправлять нелепую койку. До войны настолько интенсивно работать как-то не пришлось, вокруг были все же интеллигентные люди, понимавшие тонкую душу мыслителя о себе, теперь все изменилось ужасно.
   Еще хуже стало, когда образованного человека отправили на шоферские курсы. Это было совершенно невыносимо, особенно когда командир курсов своим омерзительным хамским голосом удивлялся перед строем, как это боец Лоханкин не может понять, то справа педаль газа, а слева сцепления.
   Остальное быдло нагло ржало, они-то благодаря примитивности своего неразвитого ума понимало не только про педали, но и что такое карбюратор. С курсов "бестолочь недоделанную", как называл Лоханкина командир его отделения, шустрый колхозный мерзавец, уже успевший где-то выклянчить себе медаль "За Отвагу", трижды хотели отчислить, но шоферов катастрофически не хватало в армии и потому, скрепя сердце, оставляли.
   Политработники, бывшие все до единого сволочами, быдлом и хамами, вначале пытались впрячь свободолюбивого Лоханкина в свои тенеты и даже поручили ему проводить политинформации, но быстро отказались от этого мероприятия.
   - Знаете, товарищи, я сначала подумал, что он над нами пытается издеваться, решил, что это акт политической диверсии, но он действительно дурак безграмотный - подслушал как-то Лоханкин удивленный голос замполита курсов, когда его вызвали для очередного втыка. Это глубоко оскорбило страдающего интеллигента и он в который раз пожалел, что родился в этой ужасной стране.
   К нему приставали все время с какими-то глупыми претензиями.
   - Товарищ Лоханкин, как вы ухитряетесь все время быть таким грязнулей? Вы же интеллигентный человек, у вас должно быть чувство прекрасного - иезуитски издевался командир отделения, изображая из себя простачка, колхозан ехидный.
   Лоханкин честно пытался объяснять, что его предназначение - мыслить, но в ответ эта ограниченная публика тупо заявляла, что штатной должности "мыслитель" в РККА нет и потому для отработки выделяемого на бойца пайка требуется выполнять другую работу, общественно полезную.
   Когда его собрались было отчислить в четвертый раз, оказалось, что выпуск требуется ускорить из-за каких то нелепых и невразумительных "обстановок на фронте". За его обучение взялись всем отделением и на выпуске Лоханкин смог таки сносно провести грузовик по программе, не задавив никого, не разбив машину и не убившись при этом.
   - Битье определяет сознание. Слова человеческие эта скотина тупая не понимает, а физику с лирикой - вполне - гордо пояснил подчиненным при прощании шустрик с медалью. Он постоянно за все ошибки, но без свидетелей, умело и хлестко сверху вниз стегал словно плетью своей кистью руки по тощей заднице Лоханкина. Вроде как в шутку, без следов (бить и унижать красноармейцев было категорически запрещено уставом и чревато серьезным наказанием).
   Лоханкин ходил жаловаться и начальство вначале всерьез относилось к его заявлениям, даже задницу осматривали коллегиально, но потом махнуло рукой, а в приватной обстановке командир курсов взял и ляпнул несчастному страдальцу:
   - Много видал грязных дармоедов, но вы - определенно - феномен. Скорее бы вас с рук сбыть и забыть, как кошмарный сон! И не хлопайте глупо глазами, раз вы сюда попали - шоферить мы вас научим, но сочувствую тому, кто вас примет...
   До фронта эшелон с Лоханкиным не доехал. Блистательный вермахт в очередной раз доказал превосходство европейского ума и воли над этим диким быдлом и немецкие танки перерезали отход, наступая стремительно и неожиданно.
   Раньше Лоханкин не общался никогда с европейцами лично, но твердо знал, что это - люди со светлыми лицами, культурные, с хорошей наследственностью и высокодуховные, разительно отличающиеся от окружающего интеллигентного человека грязного и неразвитого быдла.
   Встречи с германскими солдатами - в отличие от бездуховных и трусливых сослуживцев, Лоханкин ждал с восторгом и ликованием в душе, не показывая, впрочем, этого внешне. Он знал, что интеллигентные люди - он и немецкие солдаты - моментально найдут общий язык, общие темы для разговора и духовную общность. Удалось отделаться от "товарищей", собиравшихся прорываться через кольцо окружения и затаиться в ими покидаемой деревне.
   Ждать долго не пришлось, хозяйка испуганно отшатнулась от окна, выдохнув:
   - Нимцы!
   И Лоханкин восторженно выбежал из дома, провожаемый недоуменным взглядом глупой бабы из простонародья.
   И к первому же зольдату вермахта, которого увидел на улице. бросился с распростертыми объятиями.
   Немец, расслабленно шедший по улице, моментально преобразился, отпрянул в сторону и стремительно прикладом винтовки больно врезал в тощую грудь кинувшегося к нему интеллигента.
   Лоханкин отлетел обиженно назад и приземлился на пятую точку.
   - Геноссе! Ихь грратуллирре с такой блистательной победой, я в восторге от умения и Махт вашего цивилизованного народа и зер рад тому, что наконец-то встретил зо интеллиегентных меншен! Ихь...
   - Хальт мауль! - рявкнул немец, настороженно водя глазами. Он был определенно озадачен случившимся.
   Второй зольдат поспешил на выручку.
   Первый что-то быстро спросил.
   - Ты есть кто, пся кревь? - обратился к Лоханкину второй.
   - Фюр мих зер радостно вас встретить! Ихь приветствовать вас! - начал было речь восторженный почитатель европейской культуры, но осекся.
   Первый немец взял его недвусмысленно на мушку, второй немец подскочил и пнул сапогом в бок.
   - Штее ауф!Хенде хох!
   - Но позвольте, майне господа...
   Тут нетерпеливый немец пнул его второй раз по печенке очень чувствительно.
   Не ожидая третьего раза, Лоханкин поспешно вскочил и искательно улыбнулся. Происходившее несколько удивило его. Он ожидал встретить таких изысканных людей, а эти двое... Они удивительно походили на окружавшее до того интеллигента быдло. Только каски другие, да цвет мундиров, а так... Если б кто сказал, что от культурных немецких воинов, стоящих на защите Цивилизации и Порядка будет смердеть луком и застарелым потом, что они откровенно будут некрасивыми - особенно тот, что стал уверенно выворачивать карманы Лоханкина, был мордастым и грубо слепленным. Много раз в мыслях интеллигентный человек представлял себе, как он будет беседовать с образованными немцами о Шиллере и Гете, о Шопенгауэре и... Тут, как правило, список известных Лоханкину немецких гениев заканчивался, впрочем, еще с гимназии он помнил про Баха - бабаха и Моцарта - поцарта, как звучало в детской дразнилке, но в плане музыки его информированность была хуже и поэтому лучше было бы поговорить о Шиллере.
   Жалкие пожитки бойца немцы брезгливо выкинули в пыль, явно разозлились, что у того не нашлось ничего ценного и без церемоний погнали пленного по улице.
   Лоханкин рысил по пыльной дороге и удивлялся своему разочарованию. Оказывается. у немцев тоже есть быдло. И это германское быдло даже мордами на российское похоже. Никогда бы не подумал, что в сердце Культуры, в Европе - и такие гнусные рожи.
   Это было категорически неправильно, так не должно было быть! Но оглянувшись, убедился, что так оно и есть - кряжистые, один кривоногий, мордатые, крепко сколоченные и грубосделанные. Да и остальные немецкие зольдаты не поразили красотой и изяществом.
   А дальше пошло еще не лучше. С другими пленными попал в лагерь, оголодал и завшивел там и чуть не сдох. С радостью согласился на предложение продолжить работу шофером, потому как раньше ТАК голодать не доводилось.
   Принял присягу служить Германии, с колоссальным трудом прошел испытательный срок в два месяца, разбив вдрызг при этом французский грузовик, потерял пару зубов, выбитых за это унтер-офицером, командовавшим взводом таких же бывших пленных и теперь так же, как в РККА был посмешищем и объектом для издевательств, но на этот раз - в вермахте. Так же, как и советский сержант, немецкий унтер удивлялся тому, как можно себя запустить, лупцевал Лоханкина постоянно, а товарищи по службе были тем самым откровенным быдлом.
   Приходилось опять страдать. Мысли о том, чтобы поговорить с немцами о культуре и Шиллере тоже провалились и теперь приходили в голову куда реже. Как с ними говорить на возвышенные темы, если эти немцы не понимают своего же немецкого языка, ведь сам-то Лоханкин хорошо на этом языке умел разговаривать, это он знал точно, учил ведь. Видимо мешало то, что немцы эти - увы - тоже были быдлом.
   Взвод водителей был весьма разношерстным, близкородственных душ не нашлось, да и публика была та еще. Несколько хиви выслуживались оголтело, им очень хотелось попасть в вооруженные отряды, были и такие, что радовались службе в тылу, были и совсем тупые, двое из которых дезертировали из победоносного немецкого воинства, невзирая на данную присягу.
   А изрядно отупевший Лоханкин, получивший во взводе кличку Эзель, звучавшую красиво, но переводившуюся как "Осел" водил затрапезный и жутко старый бельгийский грузовичок, возя на этой рухляди такие грузы, которые нельзя никак повредить. Это было любимой шуткой командира взвода восточных хиви.
   Надо отметить, что внешний вид помогателей был весьма убогим, носили они всякие обноски, на даже на общем нищем фоне Лоханкин сильно выделялся. Пару раз его фотографировали - как яркий образец деградирования славян. Он пытался разговаривать с фотографами по-немецки, но они только лупали глупо глазами, явно не понимая, что хочет эта грязная обезьяна, но на всякий случай отстранялись подальше, как от заразного животного .
   Последний раз все пошло совсем не в ту сторону - сгоряча командир взвода поспорил, что сумеет обучить этого идиота говорить по-человечески - сам Лоханкин не понял разговора, но один из взвода мерекал по-европейски достаточно, чтобы понять - с чего это немцы церемонно пожали друг другу руки и почему звучало "цванциг марк".
   Как ни странно, но жить стало чуточку полегче - совсем затерроризировавшие до того интеллигента трое кавказцев из взвода неожиданно получили жесткий окорот от немца. Тот спросил у затурканного грязнули, откуда новый синяк на его роже и Лоханкин затравленно показал пальцем на обидчиков. Почему-то немец разъярился и лично и собственноручно надавал прилюдно гордым горным орлам затрещин и пощечин, что-то грозно выговаривая.
   Лоханкин аж зажмурился от страха, он был совершенно уверен, что неукротимые и страшные кавказцы тут же зарежут смельчака своими страшными ножиками, но к его крайнему изумлению те стояли по стойке "смирно" и даже кровь из разбитых носов не утирали. И больше Эзеля пальцем не трогали.
   Но когда он задрал было нос, его тут же вернул на грешную землю тот самый - понимающий хиви, пожилой, морщинистый и ушлый.
   - Ты, хлопче, не пишайся. Нимиц сказав, шо он тута решает, кого бити, да кода, а самоуправства не дасть. Скажет тоби брюхо вспороть - вспорют. Нет - пальцем не тронуть. Он тута хлавный, а мы в услужение. Он - пан, ми - раби. Скачи враже, як пан каже. Настрой уйдет - и тоби припомнят. Тише будь!
   Во всяком случае, теперь Лоханкин не чистил ежедневно сортиры, гордые кавказцы нашли ему замену для выполнения тех работ, которые мужчине настоящему выполнять нельзя, но учить немецкий оказалось куда как сложно, хотя немец достал брошюрку с картинками, показывающими что и как называется "нах дойч", судя по тому, что издана она была военным издательством - предназначалась как раз для Лоханкиных в услужении.
   В день несчастный интеллигент должен был запоминать по тридцать немецких слов и пунктуальный командир взвода находил время проверить успехи, а за каждую ошибку больно стегал тростью по ляжкам.
   Такая умственная деятельность была страшно тяжела - одно дело мыслить о судьбе российского либерализма и о своей роли в русской революции, совсем другое дело - запоминать чужие слова, которые вываливались из головы, словно картошка из дырявого мешка. Ведь еще работать надо было, немцы не давали паек зря, за каждый витамин и калорию надо было вкалывать хуже, чем на большевиков, на которых, к слову, интеллигент принципиально не работал ранее никогда.
   - Но может быть в этом и есть кондовая правда? Может быть страдание послано мне свыше, как испытание? - привычно начал упиваться своими горестями Лоханкин, но здесь это помогало мало и - хоть и жалея себя изо всех сил, а пришлось учиться, чего он не делал с детства, с того времени, как его выгнали из пятого класса гимназии.
   Ежедневное битье по ляжкам, тем не менее, привело к тому, что немного немцев Лоханкин стал понимать, хотя остался по-прежнему убежденным в том, что сами немцы, в отличие от него самого, говорят на своем языке совершенно неправильно.
   Пари оказалось незаконченным, командир взвода попал под штурмовку "бетонными самолетами" и с раздробленной ногой убыл в тыл, неугомонные кавказцы тут же устроили оставшемуся без покровителя интеллигенту веселую жизнь и кто знает, чем бы все это кончилось, но горцев подвела их страсть к оружию, ездя по прифронтовым дорогам они прибрали для себя пистолеты и даже имели глупость не слишком это скрывать, а наоборот - хвастаться. Сообразительный Лоханкин, пользуясь своим словарным запасом, доложил начальству, что кавказцы собираются дезертировать и запасаются жратвой и оружием.
   Немцы на такое реагировали очень болезненно, тут же был проведен обыск и обидчики Лоханкина были моментально забраны свирепыми железноголовыми с бляхами на груди. И больше они интеллигенту не встречались.
   - От дурни, взялы бы руськие наганы - ничехо бы не сделалось, отняли б и усе. А нимецькие пистоли красть низя. Та ще с мертвих нимцив... Зовсим кепско. Дурни, вони и есь - дурни - откомментировал происшедшее опытный прохвост, поглядывая на интеллигента как-то странно, словно что-то узнал тайное. Хотя никак не мог видеть, как Лоханкин докладывал начальству.
   А затюканный интеллигент внезапно осознал, что отныне он не так уж и беззащитен. Старое, проверенное оружие - а ему доводилось и раньше анонимками отвечать на обиды, оказалось вполне пригодным и для немецкого начальства. Стал ходить даже немного распрямившись и расправив плечи, правда, по-прежнему в нечищенных сапогах и грязной одежке.
  
  
  Старший лейтенант Бондарь, формально - командир огневого взвода в ИПТАП.
  
   - И зачем нам эти лесозаготовки? - недовольно бурчал под нос старлей, таская вместе с несколькими артиллеристами срубленные деревца, довольно увесистые и неудобные в переноске. Не исполнить приказ своего нового комбата он не мог, зато мог фрондировать втихомолку, показывая свое несогласие. Впрямую возражать капитану Афанасьеву, лучшему истребителю танков в полку, он не стал, и из уважения и из любопытства, но самому себе мог показать свой собственный подход к вопросу. Было непонятно - зачем сводной батарее, насчитывающей всего три пушки - такие дерева. Нет, так-то насчет маскировки и сам Бондарь был в курсе, возили с собой пушкари и ветки и молоденькие деревья метра по три, но чтоб вот такие таскать - пятиметровые да с ветками - раньше не приходилось. Это уже были скорее бревна для ремонта дорог и мостов, но зачем тогда ветки? Причем специально комбат уточнил - зря не ломать, листву не стрясать, чем натуральнее смотрятся - тем лучше. И желательно - чтоб попышнее.
   Успел в самый раз. Позицию для перекрывания не только дороги, но и в целом направления, матерый Афанасьев выбрал как всегда очень толково, только вот если по дороге немцы попрут - больно близко, увидят ведь, сволочи, даже если и замаскировать как положено.
   Немецкий танковый клин воткнулся в советскую оборону - словно слоновий бивень в груду щебня - при том крошась немилосердно, но и щебень круша по пути. ИПТАП теперь после всех потерь выглядел откровенно жалко, всего 6 пушек, при том полностью исправные три получил Афанасьев, выбрав себе расчеты. Бондарь был горд, что его тоже капитан забрал себе, это льстило, но и пугало. Рисковый был комбат, хотя и везучий. И везло ему уже долго, что наводило на мысль, что рискует он с умом. Хотя реально вышло, что сейчас старлей командует не взводом, а одним орудием, все же было приятно - что вот, выделили из кучи других и пушку доверили, хоть и со сборным расчетом.
   Только непонятно - деревья-то зачем?
   Совсем удивился, когда обнаружил, что в выкопанных орудийных двориках уже и ямы подготовлены для того, чтобы дерева эти свежие воткнуть совсем несуразно - прямо промежду станин. Так и стрелять-то не получится, мешать будут эти украшения. Не понял идеи. Тихонько спросил единственного из своего взвода, попавшего на эту батарею - шебутного наводчика Васю.
   - Сам не пойму - так же шепотком ответил подчиненный и успел еще добавить, что всему причиной заряжающий Лупов из третьей батареи. Но тот и сам сказать не может - что после разговора с ним Афанасьев решил, чем это командира осенило. Тем временем деревья поставили торчком, дополнили маскировку пушек ветками и, когда уточняя ориентиры и сектора обстрелов, командирский состав отошел немного в сторону - сам удивился. Смотрелась артпозиция очень необычно. Попробовали несколько раз - выдергиваются дерева мигом.
   - Сообразили, что к чему? - спросил не без подначки капитан своих офицеров.
   - Не может такого быть, чтоб в маленькой рощице так пушки стояли - догадался Бондарь.
   - Вот! - кивнул Афанасьев.
   - Главное, чтобы немцы так же подумали - буркнул второй комвзвода, хмурый и нелюдимый, но в любой заварухе спокойный и никогда не терявший самообладания. Возможно, характер у него испортился после того, как лицо перепахал жуткий шрам, отчего видок был диковатый у этого лейтенанта без одного уха и с перекошенным носом, с перекоряченными губами.
   - Надо постараться, чтоб поверили. Еще рассчитываю, что командиры танков целеуказание дают по хорошо видимым ориентирам. И поневоле обалдеют, если эти ориентиры вдруг исчезнут. Так что пару выстрелов они нам сделать дадут как обычно - и я надеюсь, что после этого исчезновение привязки даст нам еще пару. Это дорогого стоит.
   Командиры взводов переглянулись. Было практически законом - открывшее по танкам огонь орудие обнаруживается быстро - после первого же выстрела, после второго танк уже нащупывает пушку и открывает огонь на поражение. И тут артиллеристам приходится солоно, танку важно влепить снаряды приблизительно рядом - и расчет начнет валять взрывной волной, сечь осколками и накрывать пылью и дымом. А пушкари должны не просто попасть в едущий танк, просто попасть - толку нет, надо влепить болванку в уязвимое место, просадив толстенную стальную броню и там, внутри что-то важное повредив. И тут все шансы - у танка, как ни крути. Ему - проще.
   Теперь, если Афанасьев правильно все рассчитал - получается так, что немцы должны обалдеть от стрельбы из неожиданного места, от внезапного изменения ландшафта и все это повышает шансы пушкарей в неравной этой драке.
   То, что своих рядом нет было уже привычно. ИПТАП прикрывал места прорывов. К счастью, подготовиться успели и даже время осталось на "перевести дух". Торчащее на огневой дерево мешало, но четыре снаряда положили рядом, чтобы не включать всю цепочку расчета. Их успели бы отработать и не обращая внимания на дерево. Роли были расписаны. Оставалось ждать. Афанасьев любил такие задачи, которые позволяли ему самостоятельно решать - что и как делать. Вот стоять на определенной позиции - стоять то есть насмерть - не любил. Натура у него была охотничья. И - как ни странно - потери были меньше, хотя рисковал все время. До того, как пришлось изображать батарею на позиции, сам Бондарь это не вполне понимал, считая Афанасьева азартным игроком.
   Сейчас же наоборот, просек простую вроде вещь - кто навязывает врагу свою инициативу - тот в лучшем положении. Только надо понимать врага, чувствовать его и знать - что он сделает. И если понял правильно - то победил. Стрелять - это не все. Думать надо. Кто лучше думает - тот и перестреляет в итоге.
   Прошел легкий дождик. Хорошо, не так пыль будет от выстрела демаскировать, свежо стало, дышать легче. Землей запахло копаной мирно, травой. Спать захотелось люто, последние дни никакого расписания дня соблюдать не получалось и если толком жрать не хотелось по жаркому времени, то спать и пить хотелось все время. И сейчас глаза сами слипались.
   А потом по потрепанной сводной батарее словно электрический разряд проскочил, наблюдатель увидел шедшие по дороге немецкие танки. Расчет напрягся, старлей протер глаза - и восемь серых машин выперлись колонной под низко опущенные параллельно земле стволы ЗиСок. Восемь танков, следом четыре бронетранспортера полугусеничных. Над бортами каски блестят мокрые.
   Когда машины вперлись в сектор обстрела, подставив бока, в сторону дороги порхнула красная ракета - любил комбат так сигналы подавать, а не драть глотку. Три ствола рявкнули почти залпом. И через 2,5 секунды - еще раз. И еще. И еще. Тренированные были пушкари и жить хотели, потому показывали рекордную скорострельность.
   Бондарь только успел после второго снаряда рявкнуть сидевшим наготове бойцам, чтоб дресву выкинули с позиции ко всем чертям. И расчет мигом изменил ландшафт вручную.
   Бой получился странный. Головной танк вспыхнул сразу бодро и весело, как шел, так и полыхнул. Орудия были поставлены хитроумным капитаном так, чтобы для ответа немцам надо было разворачиваться, били их сбоку и сзади. А машинки оказались совсем даже не "Тиграми" - средние "трешки", да впереди одна "четверка". Их броня против снарядов ЗиСок была не той защитой.
   Открыть огонь смогла только одна машина и то выпущенные ей снаряды улетели куда-то вбок и вдаль. А потом она задымила, как и другие. Пулеметчики с бронетранспортеров успели обсыпать пулями позицию батареи, ранив четырех человек, а потом по бронетранспортерам с их противоосколочной броней влепили три ствола и конец оказался предсказуемым. Бондарь был готов поклясться, что своими глазами увидел, как кувыркался в воздухе человеческий силуэт, вышвырнутый взрывом из развороченного бронированного гроба. Кто-то еще пытался там занять оборону, стрелял, но для немецких автоматов 400 метров - далеко, а осколочные снаряды - страшная штука, особенно когда ими лупят толковые наводчики. Уж это-то артиллеристы знали точно и на своей шкуре.
   Разбираться до конца и ходить за трофеями Афанасьев не дал, как только увидел, что колонна уничтожена, так сразу скомандовал отход, орудия пристегнули к тягачам и мигом унесли ноги.
   Бондарь прекрасно понимал, что скорее всего уничтожен авангард, если не вообще разведка. Но теперь у немцев пойдет голая потеря времени - на изменившиеся условия они должны отреагировать, принять меры по уничтожении засады, а это все время и - учитывая. что гнездышко опустело - впустую потерянное время. И все, что немцы сейчас предпримут - будет без толку. им в голову не придет послать мотоцикл с храбрым идиотом, нет, они все сделают основательно, вплоть до вызова авиации. Что дало бы отличные результаты, будь тут другой офицер, а не Афанасьев.
   Везло ему, чертяке. Не иначе за него бабка ворожила а, может, и не одна. Когда огрызки, оставшиеся от ИПТАПа поставили в резерв, за пехоту, зарывшуюся в землю по макушку, а то и глубже, любопытный Бондарь намекнул на это, когда офицеры после хорошего обеда перекуривали в тенечке.
   - Человек, которому повезло, - это человек, который сделал то, что другие только собирались сделать. Сказано умным мужчиной - благодушно ответил капитан, выпуская струйкой дым.
   - То есть удачи - нет? - удивился Бондарь.
   - Почему нет. Вполне материальная вещь. Сложение многих факторов и элементов. Так то все тут сидящие - везунчики, невезучих после первого боя хоронят. Только ты путаешь грамотное ведение боя с математическими случайностями. Это - разные вещи - иронично глянул на интересующегося комвзвода умный комбатареи.
   - Вот тут не понял - сообщил сидевший рядом парень со шрамом через все лицо.
   - То, что в тебя не попал осколок или пуля - в достаточной степени случайность, хотя траектория их вполне состоит из нескольких исходных данных. Тут говорить об удаче можно, любой повоевавший тебе расскажет массу случаев, когда осколок угодил в котелок с кашей, или соседа убило, а его - нет, или влетело в сантиметре от головы. При всем том закономерность имеется - как немец выстрелил, как повлияли на полет снаряда метеоусловия, как химическая реакция горения взрывчатки пошла и как порвало на осколки корпус снаряда с их последующими траекториями - все вполне закономерно и подчиняется железным законам физики, химии и геометрии. Просто одному досталось оказаться на пути разлета, а другой не оказался в этом сплетении формул и законов. Но ничего сверхъестественного и тут нет. Ты следуешь из пункта А в пункт Б, осколок номер тысяча следует из пункта Ц в пункт Д - и вся проблема в том пересекаются ли траектории движений. Детская задачка.
   А вот организовать бой как следует - тут требуется знания и организаторский талант. Это же командная игра, как любят говорить наши неторопливые союзнички.
   - Прямо футбол! - хмыкнул Бондарь, любивший до войны погонять на досуге мячик.
   - Да, можно и так сказать. Гол забивает один, а на это работает вся команда. И при том противника надо превзойти. Это и искусство и работа. В войне так же. Понять, как враг будет действовать и заставить его пойти туда и делать то, что выгодно тебе. Вот когда ты заигрывал с немцами - обратил внимание как комполка батареи выставил? - прищурился капитан.
   - Там была узость. Дефиле. Сзади за вами ставок был, тыл прикрывал - стал вспоминать старлей.
   - Верно. А еще что?
   - Развернуться фронтом им было в вашу сторону неудобно, да и место для узла обороны не удачное, а там, где я стоял - как раз вполне подходило... - напряг свой разум как на экзамене комвзода.
   - И это верно, молодец, глазастый. А еще немцы по броду форсировали речку перед нами, потому и шли двумя колоннами, медленно, а остальная публика за бродом толпилась, на подмогу прискакать не получалось. Хотя авиацию успели вызвать.
   - Когда? - удивился Бондарь, никаких самолетов не заметивший.
   - А тебя тогда уже и танки накрыли, потому, наверное, не заметил в общем шуме.
   Старлей вспомнил чертов бой и поежился. Немудрено, что не заметил. И да - еще и самолетов только не хватало.
   - Вот и смотри. А еще учти, что район был пристрелян и брод наши накрыли дальнобои. А еще учти, что немцам за эти дни везде минные поля уже мерещятся, что тоже сильно остужает смелость - и получается, что все одно к одному - а три десятка бронезверей они потеряли меньше, чем за десять минут. Потому как изначально все грамотно было продумано.
   - Нам позволяют инициативу проявлять. Поставили бы в линию обороны - и стой насмерть, безо всяких - проворчал шрамоносец.
   - Потому и позволяют, что мы справимся и с такой задачей. Стоять-то проще, от сих до сих, думать не надо, все уже за тебя решили... А так разница невелика между нами или теми же пехотинцами - только для пехтуры каждый бугорок малый важен, а у нас масштаб пошире. Но тоже все учитывать надо. И обращать себе на пользу... - задумчиво сказал капитан.
   - А как идея пришла насчет деревьев между станин? - полюбопытствовал Бондарь, внутренне согласившийся со сказанным - довелось за время службы и танкистом быть и в пехоте колобродить и да - толковый танковый командир учтет все складочки местности, ровно как и грамотный пехотинец, любая пустяковая ложбинка может ход боя поменять кардинально.
   - Поговори с Лупповым, спроси его, как они мост защищали вдвоем на остове старого танка. Глядишь и тебе тоже что в голову придет полезное. Главное - мотать все на ус и делать правильные выводы... А воздух какой чистый сегодня - вдруг удивился капитан.
   - Воздух, как воздух - удивился парень со шрамом.
   Бондарь чуть не ляпнул, что вообще - то дымком тянет с кухни, потом чуть не ляпнул, что второй комвзвода со своим покуроченным носом не чует запахов, наверное. Вовремя успел понять, что сослуживца просто обидит, он же не сам себе нос крутил, а воздух - впервые за последние дни - без порохового угара, без толового горького привкуса, висящей пыли и выхлопных газов.
   - Вот был я до войны в Сухумском ботаническом саду - вот там деревья... И воздух. После войны надо будет съездить, красиво там - неожиданно заявил Афанасьев. Командиры взводов удивленно посмотрели на размечтавшееся начальство и промолчали. Зато Бондарь увидел наводчика Васю, поспешавшего мыть котелки и приказал ему вызвать красноармейца Луппова.
   Тот появился аккурат, когда уже офицеры собрались из тенька вылезать. Очень аккуратный, всегда спокойный и какой-то весь надежный, как и полагается главе семьи с тремя детьми, настрогал перед войной еще. Взрослый боец, солидный.
   - Товарищ капитан, рядовой Луппов по вашему приказанию явился - хоть и по уставу, но как-то очень по-домашнему отрапортовал. Видно было, что боец сыт, немножко осоловел от еды и жары, но службу знает, свое состояние не показывает, да и доложился старшему из сидящих.
   - Располагайтесь, товарищ Луппов. Расскажите взводным, как мост обороняли, ну - то, что мне рассказывали. И протянул севшему перед ними свой серебряный портсигар, полученный на майские праздники 1941 года за отличную стрельбу. Рядовой не чинясь выбрал себе папиросу, но курить не стал, устроил ее за ухом, чтоб не помять. Если боец и удивился этой просьбе, то никак не показал, а не спеша доложил:
   - Так ничего особого и не было. На следующий день после начала войны нас - меня и сержанта Гвоздева, назначили расчетом бронированной огневой точки. Задача - прикрывать мост через речку Друть. Притащили туда доставленный для УРа древний танк, в котором единственная ценность - нормальная сорокопятка, да пулемет авиационный с мешком под гильзы. Снарядов и патронов, правду сказать, можно было забрать сколько влезет, мы и забрали, карман не трет.
   - Какой танк? - уточнил Бондарь, который как бы войну начал танкистом, хотя и формально, потому как в его дивизии боеспособных танков было ровно один старый БТ и ему в экипаж попасть не довелось.
   - Не могу знать, товарищ старший лейтенант. Броня на заклепках, люк механика-водителя заварен, мотора нет, через моторное отделение мы и залезали.
   - А шасси? Гусеницы какие, колеса? - показал свою осведомленность старлей. И тут же оказалось, что зря.
   - Не было ни гусениц, ни колес, коробка с башней и все. Мы как капонир вырыли, так его туда трактором волоком притянули.
   - А люк на башне - грибком таким? - не отступился Бондарь.
   - Нет, двумя створками, по половинке открывались.
   - Т-26 ранний! - уверенно сказал бывший танкист.
   Форсануть не получилось, комбат тут же походя поставил его на место, спокойно заявив, что это и старый Т-18 мог быть и даже МС-1, слыхал он, что переоборудовали и на них артиллерию. И люки меняли, так что отсутствие приметного грибка на башне о марке танка ничего не говорит. Пришлось замять для ясности, тем более, что собственно никакого значения не было - останки какого древнего железного чудища были закопаны в землю у моста.
   - Хорошая была служба, спокойная. Особенно поначалу. И Гвоздев - хороший мужик был, обстоятельный. Кто ж знал, что немцы так быстро попрут. Мы уже с местными познакомились, паре теток с огородами помогали, нам за это молоко парное давали, но все это не в ущерб службе, не малые дети - при танке один все время бдит, второй - неподалеку. Начальство поначалу не донимало, носилось как угорелое, оборону создавали. Потом вдруг вестовой - с приказом обеспечить маскировку. А ни машины не дали, ни чего другого, дескать - сами сообразите. Гвоздев к местным пошел, договорился за табачок да то се с соседом. И потом в несколько ходок на телеге десяток деревьев привезли настоящих, какие можно было привезти на телеге. Мы их и врыли вокруг БОТа. Сразу тенек, как в настоящей роще.
   - Основательный сержант, однако, баобабы притащил - хмыкнул взводный со шрамом недоверчиво.
   - Это да, все серьезно у него было. Не эти, как вы стояли и не строевой лес, но так дерева - не крупный подтоварник с ветками. Потом как листва завянет - мы бы их долой, поменяли, а дедку этому дрова бы на зиму. Березовые - они самые лучшие, так что все продумано было. Еще бы и напилили и наколоть помогли. Но листва завять не успела, немцы приперлись. Сначала впереди забабахало - там две в паре километров пушки - гаубицы стояли, увезти их не успели, тяжелые они, две 152 миллиметровки, пальба такая пошла, что держись. остальные-то ихние уже в поселке были от нас справа, а эти видно прикрытием оставили, а может и тягачей не хватало. В общем уцелевшие после боя артиллеристы успели со своими ранеными через мост перебраться пешим строем и без матчасти уже. Мало их осталось, хотя и горело там что-то хорошо, нам-то видно отлично, небо голубое, а там такие бензиновые костры, что ясно - либо танки, либо машины.
   - А вскоре и немцы пожаловали... - хмыкнул Бондарь, с неудовольствием вспоминая чертов первый год войны.
   - Так точно. Хорошо с вечера прошлого отступавшие десантники оборону заняли, хоть и мало их - а с пехотным наполнением и доту проще. Их старший лейтенант знакомиться пришел, посмотрел все, порадовался. Это, говорит, просто замечательно, что тут целый танковый корпус нам в поддержку выставлен, вот уж точно - враг не пройдет! Повезло, говорит, невиданно, привалило счастье! Мы-то сначала не сообразили, что шутит, шелапутные они, десантники-то...
   - Им положено быть лихими и сорви головами, таких туда и подбирают - кивнул Афанасьев, посмеиваясь. Видно было, что не на пустом месте такие слова сказаны.
   - Так точно. Но смелые ребята были, отчаянные. А скоро и за нас взялись, прилетели эти крылатые твари, отбомбились. По нам не попало, а вот тяжелой артиллерии, что в поселке стояла - отвесили, как из мешка и по десантерам накидали и отстрелялись, сверху их окопы - как на ладошке. А там и пыль не осела, а уже пара танков и три грузовика полным ходом на мост примчались, рассчитывали, наверное, что успеют проскочить и на ошеломленных высыпаться, пока наши от бомбежки в себя не пришли.
   - Да, они так любили тогда делать, еще с них спесь не сбили - кивнул парень со шрамом.
   - Так точно. Только мы-то не пострадали, хоть и рядом рвалось и выло, а не по нам все же...
   - Большая разница. Я бы даже сказал - кардинальное отличие - грустно усмехнулся Бондарь. Он, как и другие офицеры на своей шкуре знал - каково оно после обстрела или бомбежки, даже если и не контузило всерьез и не ранило.
   - Гвоздев как на иголках сидел, а потом вдруг успокоился - я понял, Шульцы к мосту подъехали.
   - Кто? - недоуменно переспросил Бондарь.
  - Шульцы. Ну... гитлеровцы.
  - Необычно как-то.
  - Это еще с сентября 41-го пошло, - неторопливо начал рассказывать Луппов. - Сходили в полку разведчики на выход, да так удачно, что двух языков притащили - унтера и рядового. И оказались оба Шульцы, только один был Фриц Шульц, а второй - Ганс Шульц.
  - Пулю льешь! - не выдержал Бондарь.
  - Зачем обижаете, товарищ старший лейтенант? Так и есть. Командир потом долго смеялся. А мы, после его фразы 'Этих шульцев - в штаб дивизии!', так и начали всех немцев звать...
  Офицеры тихо посмеялись, а Афанасьев сказал:
  - Продолжайте, товарищ Луппов. Что там дальше на мосту?
  - Да. Так вот - шульцы на мост вылезли. А потом как жахнуло! Я до того в пушечном расчете уже был, знал, что выстрел вблизи - как хорошая затрещина, но тут в танке этом тесном еще громче вышло. Ну, мое дело - снаряды подавать, я их и подавал с такой скоростью, что куда там зенитному автомату!
   - Так уж и автомат - усмехнулся парень с исковерканным лицом.
   - Если и не автомат, то уж всяко близко, я же прекрасно понимал, что если не остановит сержант колонну на мосту, то жить нам недолго. Потому - старался не за страх, а за совесть - возразил боец.
   - Раз живой - то, значит - остановил? - подначил его Бондарь. Ему все же было непонятно - к чему капитан устроил заслушивание этого пожилого, опрятного бойца. Даже в нормальном орудийном расчете никто толком поле боя не видит, кроме, разве, наводчика, да и тот глядит в узкую дудку прицела и туда, куда командир расчета велел. А заряжающий - да ничерта заряжающий не видит, кроме снарядов, да открытого казенника орудия, куда эти снаряды надо кидать быстро, точно и аккуратно. Красноармеец посмотрел на годящегося ему почти в сыновья юнца и серьезно ответил:
   - Да. Стреляли мы как очередью, потом Гвоздев кричит, чтоб я осколочные подавал, пошли ОФСы, еще добавили с десяток. Я его спрашиваю, дескать - что там, а он начал башенкой вертеть. Мне ж не видно ничерта, но и высовываться никакого желания - грохотало вокруг солидно, по башне несколько раз брякнуло всерьез. Только заменил стреляные гильзы на снаряды - опять пальбу сержант устроил, дышать нечем, уши уже не слышат ничего, он мне по-танковому уже показывает - если кулак, то я ему бронебойный даю, если растопыренную пятерню - то осколочный. Потом потише стало, мы оба давай гильзы стреляные вон выкидывать и боезапас таскать - у нас там была рядом земляночка выкопана и самим поспать и боеприпасы опять же сложили. На мосту - успел глянуть - головной танк стоит наперекосяк, дорогу перекрыл, от грузовиков осталась куча хлама, второй не сразу углядел - а он видно задним ходом попытался выскочить, свои же автомашины разнес, но Гвоздев ему уйти не дал. Еще, помню, удивился, что не горит там на мосту ничего. Дымок такой серый есть, а огня - нет.
   Потом нас минами накрыли, Шульцы еще танк подогнали, хотели им завал на мосту растащить, или второй танк эвакуировать, Гвоздев и его остановил. Потом мы лупили по опушке леса, благо снарядов у нас было полно.
   - Далеко ваш БОТ от моста стоял? - деловито спросил Бондарь.
   - 376 метров от ближнего конца и 401 до дальнего. Мы ж все померяли и шагами и веревкой с узелками.
   - И ни разу по вам не влепили?
   - Потом я посмотрел - они почему-то дедов сарай с дровами долбили. Одни щепки остались. По нам только пули и осколки прилетели. Мы дерева-то поставили между нами и рекой, а сами били в бок. Гвоздев говорил - финны так доты свои устроили, сбоку они стреляли, называл такое кулисным огнем. А были бы у них амбразуры спереди - так наши бы их мигом обнаружили и подавили. Вот и мы тоже вбок били. Потом-то сержант мне растолковал, что как первый танк встал, так Шульцы из грузовиков попрыгали, попытались атаковать, из-под вставшего танка сразу пулеметчики заработали, но их десантеры прижали огнем, да и сержант осколочными припек. Начал бить по каткам - пулемет и заткнулся.
   - Так, понятно, а потом?
   - Через несколько часов стало легче - прибыла батарея сорокопяток на конной тяге, да саперы с толом. Гвоздев еще успел поджечь бронетранспортер и по машинам достал на опушке, вылезли они сгоряча. Потом-то стало легче, как подмога подошла. Мы огнем саперов прикрыли, они быстро управились - и взлетел мост этот на воздух тут же и затихло. Что на нем было - в реку ссыпалось. Шульцы сразу же огонь прекратили, отступились. А нам на следующий день приказ - тоже отступать.
   - Обошли, полагаю? - уверенно и утвердительно спросил Бондарь. Слишком уж характерная была ситуация в начале войны.
   - Друть - река длинная. А тогда Шульцы мобильные были, сами знаете. Не получилось тут - сунутся там, а там не выйдет - в третьем месте попробуют. И где-нибудь да дырку найдут, пролезут и пошло - поехало.
   - Бросили, значит, свой БОТ?
   - Оставили по приказу - строго ответил Луппов, не приняв шутливого тона.
   - Ваше начальство поспело?
   - Никак нет. Старший начальник приказал согласно Уставу - командир гаубичного дивизиона. Очень он был рад, что Шульцы до его железяк не добрались. Мы затвор и прицел с пушки сняли, а у пулемета ствол и так погнуло, мы и не заметили - когда. Бестолковый пулемет был, если честно - только для турели годен, приклада нет, только две рукоятки, так - то тащить его с собой резона никакого. И боеприпасы наши пригодились - у десантников после боя патронов осталось по горстке, да и сорокопятки были с пустыми уже передками. Этот командир гаубичников на радостях даже пообещал нас с Гвоздевым к ордену представить, так при всех и сказал...
   - Забыл, судя по тому, что мы сейчас на вас орденов не наблюдаем? - усмехнулся криворотый.
   - Кто же его знает - философически пожал плечами боец: - Мы же не его бойцы, а по команде получается сложность для награждения чужих. Нас забрал командир батареи сорокопяток, очень ему понравилось, как мы с Гвоздевым там железо побили на мосту. Жаль, конечно, что орден не получили, да все жалеть - никакой жалелки не хватит. Живы остались, победили - уже хорошо.
   - Да, вышел бы приказ о финансовом поощрении пораньше - получили бы вы вознаграждение за побитые танки. Гвоздев этот аж 1500, а вы 600 рубликов - заметил любивший счет деньгам комвзвода со шрамом.
   - Что ж поделать, до приказа поспели. Не откладывать же было - грустно усмехнулся боец и Бондарь почувствовал себя неловко - конечно этому почти сорокалетнему старику деньги бы пригодились, семья в тылу - дело расходное, тяжко там сейчас. Видно и капитан это почувствовал, заметил негромко:
   - Не за деньги воюем. Спасибо, товарищ Луппов, можете быть свободны!
   - Есть - отозвался боец и с достоинством пошел по своим делам, размышляя - с чего это офицеры заинтересовались давно бывшим делом?
   - Теперь понятно, с чего решил деревья использовать для маскировки? - деловым тоном осведомился у подчиненных командир батареи.
   - Да, теперь понятно. Для пушки места надо много, отлично это все знают, что и сектор обстрела должен быть открыт, а тут все не по правилам было, вот и долбили немцы по сараю, не могли понять, что прямо на огневой позиции такие дерева воткнуты. С нами тоже к слову получилось удачно - изложил понятое Бондарь.
   - Делайте вывод. Слушайте, что выжившие старослужащие говорят, часто полезное там есть, в байках и рассказах...
   - Это как золото мыть - сколько всякой ерунды попутно будет - недовольно возразил парень со шрамом через лицо.
   - Да, хлопотное дело - золото мыть. Однако - все моют, как только возможность есть. Так что - не ленитесь. А сейчас надо бы чаю попить, думаю, что наши чмошники получили по шапке за пресную еду, которой нас месяц пичкали и теперь устроили нам кавказскую кухню за все прошедшие недохватки с приправами. Переперчили они гуляш, определенно, за все прошедшие страданья. И лаврового листа положили щедро - древним грекам на полвенка бы хватило, столько из котелка повытягивал. Кто чай будет? - спросил, сменив тему и не напирая более на нравоучения Афанасьев.
   Бондарь поморщился. Он чай не любил и пить не привык, странное дело - любить вареную траву. Понятно же любому, что узвар, сладкий фруктовый компот, куда полезнее организму и здоровью.
   - Ясно, Артист плебейский чай пить не будет, подождет, когда шампаньское подвезут - привычно съехидничал комвзвода со шрамом.
   - Вот не надо тут язву язвить. Буду, конечно, во рту печет от этого гуляша, куда денешься. А шампанское сроду не пил, слыхал - сплошные пузыри, как в газировке. На кой черт такое вино? Баловство одно, девушкам разве впору - заворчал раздосадованный Бондарь. Как все молодые люди он очень серьезно и ревностно относился к своему реноме и всякие насмешки ему не нравились категорически.
   - С кем поведешься - с тем и надерешься - хохотнул Афанасьев. И, как всегда удивил - оказалось и чай готов и его ординарец, хроменький боец с иконописным личиком, совершенно не соответствовавшим тому, что был этот ангелочек ушлым пройдохой и на ходу подметки резал, уже ловко притащил самовар, чашки, колотый сахар и печенье из офицерского доппайка. Сахар примирил Бондаря с дурацким чаем, любил старший лейтенант сладкое и готов даже был простить этому странному пойлу присутствие на столе. А вот парень со шрамом через лицо любил именно сам чай и пил его как принято на Северах - первые двадцать стаканов вприглядку, а потом остальные тридцать - вприкуску, да с полотенцем - утиральником. Капитан Афанасьев не такой был рьяный чаехлеб, аккурат посередке между олицетворением двух крайностей, которыми были его комвзвода.
   - А на Кавказе вся еда такая перченая - светски вел застольную беседу много повидавший капитан, побывавший даже в каком-то Сухуме.
   - Делать им нечего, так перчить - пробурчал Бондарь. Нет, бесспорно, перец кушанья улучшает, но всему же надо знать меру! Во рту после гуляша и впрямь как костер запалили.
   - Южане вообще перчат много. Слыхал у испанцев всяких и прочих так принято. Глистов там много, вот так и лечатся - продолжил потрясать эрудицией капитан.
   - Руки бы лучше мыли, балбесы.
   - Это да, оно правильнее. А вы из того, что боец рассказал какой вывод сделали?
   - Дык про деревья и маскировку. А что еще-то? - удивился Бондарь.
   - И все?
   - Ну да. А вы что заметили?
   - Только то, что немцы сделали последнюю ставку неправильную и войну они уже проиграли - с улыбочкой огорошил Афанасьев, разгладив жидковатые усишки, которые пытался отрастить как у комбрига, но по молодому возрасту они росли не так мощно. Впрочем для своих комвзводов, которые были младше его на четыре года, он уже был весьма взрослым человеком, почти старцем. Да и сам он ощущал эту разницу в годах если и не как пропасть, то уж точно, как весьма высокую преграду которую юные щенята с тремя звездочками на погоне преодолеть не могли.
   - Войну они, конечно, проиграют. Это любой замполит скажет. А вы что такое заметили?
   - Вы же артиллеристы, подумайте немного, все перед глазами.
   Командиры взводов, мальчишки, во власти которых в начале боев было по тридцать взрослых здоровых мужчин и по две серьезных машины для убийства - точных, легких для своей мощи и убойных пушки - переглянулись, остро вспомнив экзамены и связанные с их сдачей волнения. Капитан поглядывал поверх чашки, прихлебывая крепко заваренный иван-чай, который хорошо готовил повар из новгородских.
   Бондарь тоскливо глянул на свого приятеля. Неспроста весь этот чай, за каждый витамин чертов Афанасьев душу вытянет. Хотя все это сейчас было неприятно, но задним умом, которым он был крепок, старлей понимал, что увы - учиться у капитана, в том числе и думать и все подсчитывать - надо. Особенно если сам хочешь быть капитаном. А Бондарь - хотел. И майором бы тоже неплохо. Как сказал его земляк, меняя треугольнички старшего сержанта на погоны с желтой ленточкой: " Хохол без чина всё равно что справка без печати!" Ну да, амбиции. И что с того? Нормально для мужчины.
   - Танки они стали делать тяжелые и сверхтяжелые - наконец сказал чаехлеб. Он заботливо отставил в сторону блюдечко с чаем, чтобы не мешало думать. Бондарь сильно удивился, когда увидел в начале чаепития, как растрогано изменилось покалеченное лицо комвзвода - раз, когда тот обнаружил, что к чаю ему дали не только чашку, но и блюдечко. И вроде - кремень парень. Странные они, северяне.
   - И? - подначил капитан.
   - Значит скорость передвижения ниже. И так, как раньше соваться во все дыры быстрее, чем наши эти бы дыры прикрывали, они просто не поспеют - осторожно, словно по тонкому ледку идя, продолжил парень со шрамом.
   - И? - поощряюще кивнул Афанасьев.
   - Значит теряют они инициативу. А как получилось здесь - бить даже этих тяжеловесов можно. Мы на грузовиках успевали их опередить. Теперь их очередь - не поспевать нигде.
   - Умница - без иронии кивнул Бондарь. Капитан улыбнулся и подтвердил:
   - Верно сказал. Это называется потерей боевой инициативы, а толку на поле от этих стальных монстров будет мало, если их нельзя быстро перебросить на другое направление. Ни эвакуироваться толком, ни прикрыть угрожаемый участок. Я тут на досуге прикинул - и не понял, как немцы перевозят свои "Тигры". Не стыкуется ширина шасси с их грузовыми платформами, больше танк, чем платформа, а такое недопустимо при перевозке, неустойчиво очень при поворотах. "Пантеры" тоже не габаритны, но там не так страшно. Думаю, что либо под них, под кошаков этих особые платформы стали выпускать, либо еще что умудрили.
   - Это-то вы откуда знаете? - искренне удивился Бондарь.
   - У меня - отец - железнодорожник, да и глаза держу открытыми. Ты что, не видал немецкие вагоны и платформы?
   - Видел, но мне и в голову не приходило их мерять - признал старший лейтенант.
   - Вот, а надо, чтобы ты любые знания о противнике собирал. Это не я придумал, это мой дальний предок генералиссимусу Кутузову подковы принес, которые с французских палых лошадей снял. И порадовал начальство тем, что ясно видно стало - как морозцы ударят, так французская кавалерия и артиллерия и закончатся коровами на льду, без зимних гребней подковки-то были. Так что у нас это семейное. И мой отец, к слову, тоже такой же, сразу сказал - что не получится у немцев Москву взять, а всего-то заметки были в газете, что у немцев нет зимней одежки и обувки. И продвигались гитлеровские панцергренадеры медленнее, чем гренадеры наполеоновские.
   - Все равно не понимаю, какая связь с танками и платформами - уперся старлей.
   Афанасьев испытующе глянул на подчиненных и понизив голос сказал:
   - Слыхал от одной сволочи в бане, не видел кто сказал, мыло в глаза попало, что наших в прошлом году под Харьковом фрицы обхитрили. Наши знали, где танковые дивизии у фрицев и там были готовы их встретить во всеоружии.
   - Как мы сейчас...
   - Именно. А фрицы свои танковые части быстренько погрузили на поезда и по рокадным дорогам моментально перекинули на другую сторону Барвенковского выступа. Где их наши никак не ждали. И врезали, сманеврировав. Так, что затормозить их удалось уже под Сталинградом.
   - Мобильность, война моторов - буркнул чаехлеб.
   - Именно. Только это разные вещи - на обычную грузовую платформу закатить "треху" или "четверку" прекрасно представляю, а как "Тигра" - не пойму. Это значит - проблемы с их транспортировкой большие. Их ставка сейчас - буром переть. А как вышло - сами видите, не маленькие.
   - Нам тоже досталось - опять буркнул чаехлеб.
   - Эх, товарищи старшие лейтенанты! Вроде боевые офицеры, а словно курсанты первогодки. Шире смотрите, увеличивайте свой кругозор. Потери - это да. Только ведь тут дело в другом - ну - ка, мы тут устроили оборону, стратегически говоря - задача была немцев остановить. У фрицев задача была тоже хрестоматийная - оборону пробить и устроить нам громадный котел чтобы опять отправиться путешествовать по нашей стране по сто километров в день. Теперь вопрос - у кого получилось? А?
   - У нас, конечно. Мы - устояли - сказал ворчун и тут же смутился, ненужно получилось по-газетному как-то, выспренно и патетически .
   - Пафосно, но точно - усмехнулся капитан. И серьезнее сказал, как гвозди вбил: "Вы просто прикиньте на пальцах, что тот же "Тигр" сложнее, чем любая техника у нас в полку, а качественной стали на этот один танк ушло поболе, чем на весь наш полк, включая все имущество оптом: пушки, грузовики, полковые кухни и личный пистолет командира полка. А мы таких "Тигров" несколько штук убили, шесть - точно, а скорее и побольше, да не считая всякого металлического зверья. Потому, пока говорить по потерям рано, кто кому хвоста накрутил видно будет, когда вперед пойдем, вот тогда потери станут понятнее. И, между нами - мы вперед пойдем скоро. И, судя по тому, как немцы тут опилюлились - погоним их быстро.
   - Тогда надо бы на моей пушке колеса поменять - посекло осколками, гусматик торчит. На первом же серьезном марше как бы резина не загорелась - напомнил Бондарь. Он отлично помнил общее удивление, когда оказалось, что орудия с такими вот шинами, залитыми резиновой смесью, густеющей на воздухе, удобной в бою, очень легко во время быстрого марша ясным огнем горят, когда поврежденное такое колесо нагреется от неравномерности нагрузки во время марша. Очень это было для всех неожиданно, когда у трех пушек запылала резина. В ночной темноте огненные колеса выглядели невиданно, потушить получилось не сразу.
   - Поменяем. Слыхал, что пополнение уже идет. Сейчас последние судороги у вермахта кончатся - и попрем их на запад.
   Неожиданно обычно сдержанный капитан заржал, как конь, даже и сам тому удивившись. Подчиненные молча уставились на веселящееся начальство.
   - Воспоминание детства. К нам пришел в гости отца сослуживец с сыном и женой. Мама к их приходу голубцов наделала. Очень вкусные получились. Такие вкусные, что малец этот вместе с голубцом и ниточку проглотил...
   - Какую ниточку? - удивились, переглянувшись, старлеи.
   Ответно изумившийся Афанасьев пояснил, что ниточками, разумеется, порядочные хозяйки обвязывают каждый голубец, чтоб не развалился, а когда кушаешь - тогда ниточку снимаешь - и голубец целый.
   - Эк, напридумывали. Ну и развалится если - так не страшно, в животе все перемешивается - не понял хитромудрости кулинарной Бондарь и чаехлеб в кои веки согласно кивнул. Капитан не стал спорить, глянул немножко свысока на примитивов, плохо понимающих в тонком искусстве приготовления еды и продолжил:
   - Такой спектакль этот малой устроил - куда там Станиславскому! И истерику закатил, по полу катался, визжал и умирал прямо, взрослые растерялись - не знали что делать. Мне зато никто не мешал пару лишних голубцов съесть... Так вот я к чему вспомнил. Представил себе, как Гитлеру его холуи будут докладывать, что летняя компания 1943 года провалилась с треском, что новые танки себя не оправдали и все плохо. И тут же эту детскую стародавнюю истерику вспомнил, ничего другого фюреру немецкого народа не остается, как визжать и по полу кататься - капитан снова жизнерадостно заржал и его подчиненные представив себе катающегося по полу своего кабинета Гитлера с секундным замедлением тоже захохотали. Не из подобострастия - а просто потому, что были живы, молоды и обладали отличным воображением. А Бондарь еще ухитрился пожалеть, что повара в армии не готовят маминых голубцов.
  
  Командир танковой роты старший лейтенант Бочковский, за глаза прозванный своими бойцами "Кривая нога".
  
   Немцы еще рыпались. Но после встречного боя, когда под станцией Прохоровка лоб в лоб сошлись, как поговаривали танкисты, полторы тысячи танков, панцерваффе определенно выдохлось. Это чувствовалось. И с люфтваффе та же песня, стало куда их меньше в воздухе, зато наши "горбатые" резвились ходя стаями в немецкий тыл и долбая там все, что на глаза попадалось.
   Наступление вермахта встало. Были отдельные атаки, разрозненные, малыми силами, словно бы по инерции, но стальной вал, перший по курской земле чудовищно тяжелым катком - остановился. Германская армия успеха не добилась. Наши, принявшие на себя первый удар танкового таранного натиска, теперь могли перевести дух.
   Два экипажа, два танка. Все, что осталось от роты, теперь оказалось в тылу. Не таком глубоком, чтобы артистические бригады приезжали, но разница с передовой была колоссальная.
   Машины были по нынешней привычке вкопаны в землю по башню, на передовой дрались уже другие части, жизнь входила в привычное русло, теперь нашлось время помянуть погибших друзей. Бочковский сам пил мало, Бессарабов тоже меру знал и было все это организовано не пьянки ради, а просто надо было проводить ушедших по-человечески. Люди живы, пока о них помнят. И оба командира помнили - и ершистого, всегда имевшего на все свою точку зрения Шаландина, гордившегося своим странноватым именем - Вольдемар, и белозубого весельчака Соколова, всегда готового помочь, надежного в любом деле и других своих сослуживцев, оставшихся на выгоревшей высоте. Хорошие были ребята и после их гибели в жизни знавших их людей остались невосполнимые прорехи, болезненные и вечные.
   И ничего уже было не исправить. Погибшие ушли навсегда.
  И с каждым ушедшим становилось четче ощущение, что их исчезновение обездолило и живущих, будет сильно не хватать потом этих славных парней. Вначале, после боя, все заслоняла радость от того, что сам жив остался, но чуточку позже - ощущение потери вставало во весь свой рост. И писать письма родным своих погибших подчиненных для Бочковского было самым тяжелым трудом, хотелось написать от души, а получалась сухая казенщина, не силен был командир роты в эпистолярном жанре.
   - Золотых людей теряем, а всякая гнидота в тылу отсиживается и после войны будет нам попреки строить - ляпнул вдруг Бессарабов.
   - Что это ты вдруг? - удивился командир роты.
   - А, от жены письмо получил, разозлился... Эти тыловые деятели совсем совесть потеряли!
   - И что там? - поинтересовался Бочковский, но сослуживец поморщился и сказал:
   - Сам разберусь.
   - К замполиту сходи все же, науськай. Пусть помогает.
   - Хорошо - буркнул Бессарабов, по нему было видно, что уже сожалеет, что не сдержался, не любил он жаловаться. Принципиально. Гордый и самостоятельный, все привык сам решать. Старлей посмотрел, пожал плечами, решив, что может с замполитом и сам пообщаться, мало ли что Бессарабов там из гордости скрывает, а помочь своим - дело святое. Заговорил о другом.
   - Был у нас в госпитале, когда я там лежал, один субчик. Бывший боксер, ноги ему ампутировали, так он приучался на тележке такой с колесиками ездить. Злющий, холера... И ручищи длинные, как у гориллы.
   - Без ног благостным быть трудно - пожал плечами Бессарабов.
   - Это да. Но мне кажется, что он и до этого был редкостной сучности псиной и драчуном. В общем, с отбитой головой, может и контуженный впридачу, но в итоге - очень стервозный сракотан. Но удар поставлен, так что рядом с ним старались не находиться и мимо не ходить, мог просто так ударить, для моциону. Вроде по-товарищески шуткует, но больно бил. А отвечать ампутированному - не с руки. В общем приходилось от него держаться подальше. Что было не очень трудно - ездил он медленно и недалеко, руками махать мог долго - а в езде спекался мигом.
   - К чему это ты?
   - Мне покоя не дает, что не тянем мы сейчас против немецких новых танков. Рикошетов масса, броня на них чертовски толстая, а вот их пушка нас на два километра продырявит, а если совсем не повезет - то и на трех километрах достанет. Сейчас мы их погоним на запад - и они нам будут засады устраивать. И место для охоты уже они будут выбирать. Пока до него доберешься на пистолетную дистанцию - он дырок наделает. Но, чтоб не преклоняться перед вражеской техникой, замечу, что на мой взгляд напоминает этот их "Тигр" того самого калеку. Лоб в лоб с ним бодаться нам никак не выгодно, но в том-то и дело, что их "Тигра" опасен на трех километрах прямой видимости. А мы ему можем быть опасны с куда большего расстояния, не вступая в прямую перестрелку с пистолетом против снайперской винтовки. Так вот считаю, что надо нам использовать их слабые места.
   - Имеешь в виду тяжесть?
   - И ее тоже. Даже для нас-то не каждый мост и не каждая дорога годится, а мы легче "Тигры" вдвое. Значит этот тяжеловес не везде может просто проехать. В отличие от нас. Что особенно пикантно - мы можем отлично представить, где эта зверюга сможет пройти. Выбор тигроопасного направления ясен сразу.
   - Мудрено их будет засадами ловить. В наступлении-то - проворчал Бессарабов, но смотрел внимательно. Видел, что командир придумал что-то толковое.
   - А не надо их ловить. Ты сам посуди - сделали немцы не то очень медленный танк, не то очень быстрый ДОТ. Я этот вопрос провентилировал у инженеров в ремслужбе, да и штабники мне показали перевод немецкой инструкции к этому агрегату. Так вот ехать эта тяжеловесина может километров десять в час. По дороге. По очень хорошей дороге - километров тридцать. Но ты найди тут на третьем году войны автобаны. Топлива она по сравнению с нами жрет втрое - вчетверо.
   - Это понятно, я на КВ служил, могу представить, хотя "Клим" в сравнении куда легче, хотя тоже тяжелый вроде. Ты к тому клонишь, что не надо с "Тиграми" бодаться, а лучше резать им снабжение, не входя в клинч?
   - Вот, ты сам уразумел.
   - Так тут и уразумевать нечего. У нас в роте - еще в сорок первом, до войны, на выезде один архаровец, свежеприбывший командир танка, между прочим, не заправился, когда надо было - у них гусеница свалилась, они и прокорячились вместо заправки. И во время марша, понятное дело, встал, как припаянный.
   Ротный наш к нему разбираться, а это чудо механизированное глазами лупает и на все вопросы отвечает удивленно:
   - Без бензина-то не едет!
   - Это что, крестьянский сын думал, что танк как лошадка, доедет до конюшни - там и покормят? Ну ведь свистишь! - засмеялся Бочковский.
   - На полном серьезе, Володя, точно говорю - из учебки ведь парень, а вот такое удумал! Мы даже не нашлись, что сказать, уж на что ротный умел словесы плести вопленно - а и он не нашелся. А потом уже когда началась - вот тут точно убедились все и до донца: нет снарядов - не стреляет, нет топлива - не едет. Да еще ломается техника, а запчастей нет, в придачу моторесурс вырабатывался, оказывается, даже на холостом ходу - у многих машин он и так до войны уже был исчерпан, а у новых - тридцатьчетверок он был с гулькин нос. Работает - не трожь, заглушишь - не заведёшь! Такой был принцип. Поработает - и мотору каюк. И все, бросай железо. Не столько нам танков пожгли, сколько так поломалось или без бензина оказывалось. Эх, паскудное время было...
   - Ну так и надо им должок возвращать теми же пирожками. Тридцатьчетверочка везде пролезет, а долбать тыловиков куда проще, чем в засаду соваться - кивнул старлей.
   - Резонно. Тем более - что они сами же к тому вынуждают.
   - Только голыми танками это делать нельзя. Был у нас такой рейд батальоном в прошлом году. Без танкодесантников сгорели мигом, а пехота залегла по своей гадской привычке.
   - И артиллерия нужна. И саперы.
   - Связь обязательно. Без связи - гибель.
   Перечисляли долго еще, потом прикинули на бумажке. Опять поспорили. В итоге получилось, что вполне можно работать даже усиленной ротой, запас хода в 450 километров на одной даже заправке позволял тридцатьчетверкам рейдовать в глубину километров на сто. Другое дело, что тут требовалась еще и тонкая продуманная штабная работа, потому как нужно наносить в самое уязвимое место болезненный удар, при том не вставая против всего вермахта, не позволяя вермахту ударить всей мощью.
   - Дядька у меня водолазом работал - вдруг сказал Бессарабов.
   - Это ты к чему? Мы же не флот.
   - Просто в детстве поразило - он, когда снаряжался - выглядел невероятно солидно. И шлем медный шар с окошечками и костюм из прочнейшего брезента и рукавицы - собака не прокусит, на груди - плоский свинцовый нагрудник - грузило, "Орден Сутулого", да еще и на ногах специальные медные боты со свинцовыми подметками. Неуязвим! А погиб оттого, что шланг с воздухом зацепился за железяку и порвался. А без шланга и воздуха с поверхности - смерть мигом! Я это, Володя к тому, что и мы и немцы - как тот водолаз. Танк без обеспечения заботливого разом превращается или в неподвижный дот, коль горючего нет, то в самобеглую повозку - если боеприпасов не привезли. Потому если обрезать немцам снабжение - то хоть там сто тигров будет - толку от них никакого, если доехать не смогут.
   - Да, и с рейдом то же, если чего нужного не взял, то хана. А все нужное брать - это какой обоз потащить придется?
   - Значит надо все просчитать. Только, Володя, есть тут момент... - замялся Бессарабов, покусывая травинку.
   - Какой? - непонятливо глянул Бочковский.
   - В армии кто инициативу проявил, тот ее и исполняет - внимательно поглядел на командира танкист.
   - Само собой.
   - Рейд - штука опасная. А ты вроде как обрадовался. Это неправильно, тут радоваться рано, надо ничего не упустить, любая мелочь погубить все дело может.
   - Можно подумать, атака в лоб не опасна. Тут на фронте все опасно. Вообще, знаешь, жить опасно - вон твой дядька в воде утоп, а в тыловом госпитале на соседней койке боец лежал - под трамвай угодил. И фронта не надо. Вот с авиацией контакт нужен - потому как снабжение по воздуху вещь в рейде очень полезная. Если, конечно, организовано толково. Прошлой зимой на Калининском фронте нам харчи по воздуху возили, получилось уныло - снег в метр, а сбрасывали мешки и ящики ночью, немцы днем носа в небо сунуть не давали. Ну и половину грузов черта лысого найти можно было. Только когда снег сходить стал - повылазило все, но уже подмокшее и порченное. А при грамотном подходе - золотое это дело!
   - Авиация - чужой мир - погрустнел Бессарабов.
   - Это пока. Надо менять такой подход. Одно дело делаем.
   И опять увлеченно стали прикидывать, что нужно для успешного рейда по тылам или захвата до подхода своих сил важного объекта - моста или складов. Спорили, вычеркивали одно, вписывали другое.
   В итоге через несколько дней служебная записка была написана набело и с некоторым трепетом сердечным передана начальству, которое похмыкало, пошевелило грозно бровями и усами, но к удивлению новаторов ничего ехидного не сказало, взяло на рассмотрение.
   Молодым лейтенантам было неизвестно, что наверху тоже очень были обеспокоены появлением новой немецкой техники, на Курской дуге вместе с уже известными "Тиграми" внезапно оказались такие же толстобронные "Слоны" и "Пантеры", среди битой техники нашлись самоходки "Шершни" с прицельной дальностью боя все в те же три километра и много всякого разного, вроде "Ворчащих медведей", включая модифицированные и ставшие куда опаснее уже известные раньше немецкие танки. Тягаться на равных с этим зверинцем имевшиеся в РККА танки сейчас просто не могли физически. Не с такими жалкими результатами, как поставлявшееся по ленд-лизу железо, особенно "Черчилль" со смешной пушкой и без осколочных снарядов, но не говоря уж про жестяную мелочь типа Т-60 и Т-70, даже Т-34 и КВ даже новой модификации - на равных драться не могли.
   И это положение надо было менять, потому думали на тему "Что делать?" многие, включая Верховного Главнокомандующего, внимательнейшим образом изучившего написанное Жукову письмо Ротмистрова.
   Естественно, молодые лейтенанты понятия не имели, что пришедшие им в голову мысли созвучны с тем, что сообщил командованию генерал - лейтенант.
  
  Сильно бы удивились, но письмо это было не для лейтенантов.
  
  СОВ. СЕКРЕТНО
  Экз.номер 1
  ПЕРВОМУ ЗАМЕСТИТЕЛЮ НАРОДНОГО КОМИССАРА ОБОРОНЫ СОЮЗА СССР - МАРШАЛУ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
  Тов.Жукову
  
  В танковых боях и сражениях с 12 июля по 20 августа 1943 года 5 Гвардейская Танковая Армия встретилась с исключительно новыми типами танков противника. Больше всего на поле боя было танков Т-V ("Пантера"), в значительном количестве танки Т-V1 ("Тигр"), а также модернизированные танки Т-Ш и Т-1V.
  Командуя танковыми частями с первых дней Отечественной войны я вынужден доложить Вам, что наши танки на сегодня потеряли свое превосходство перед танками противника в броне и вооружении.
  Вооружение, броня и прицельность огня у немецких танков стали гораздо выше и только исключительное мужество наших танкистов, большая насыщенность танковых частей артиллерией не дали противнику возможности использовать до конца преимущества своих танков. Наличие мощного вооружения, сильной брони и хороших прицельных приспособлений у немецких танков ставит в явно невыгодное положение наши танки. Сильно снижается эффективность использования наших танков и увеличивается их выход из строя.
  Проведенные мною бои летом 1943 года убеждают меня в том, что и теперь мы самостоятельно маневренный танковый бой можем вести успешно, пользуясь отличными маневренными свойствами нашего танка Т-34.
  Когда же немцы своими танковыми частями переходят, хотябы временно, к обороне, то этим самым они лишают нас наших маневренных преимуществ и наоборот начинают в полной мере применять прицельную дальность своих танковых пушек, находясь в тоже время почти в полной недосягаемости от нашего прицельного танкового огня.
  Таким образом при столкновении с перешедшими к обороне немецкими танковыми частями мы, как общее правило, несем огромные потери в танках и успеха не имеем.
  Немцы, противопоставив нашим танкам Т-34 и КВ свои танки Т-У ("Пантера") и Т-У1 ("Тигр"), уже не испытывают былой танкобоязни на полях сражений.
  Танки Т-70 просто нельзя стало допускать к танковому бою, так как они более чем легко уничтожаются огнем немецких танков.
  Приходится с горечью констатировать, что наша танковая техника, если не считать введение на вооружение самоходных установок СУ-122 и СУ-152, за годы войны не дала ничего нового, а имевшие место недочеты на танках первого выпуска, как-то: несовершенство трансмиссионной группы (главный фрикцион, коробка перемены передач и бортовые фрикционы), крайне медленный и неравномерный поворот башни, исключительно плохая видимость и теснота размещения экипажа не полностью устраненными и на сегодня.
  Если наша авиация за годы Отечественной войны по своим тактико-техническим данным неуклонно идет вперед, давая все новые и новые более совершенные самолеты, то к сожалению этого нельзя сказать про наши танки.
  Ныне танки Т-34 и КВ потеряли первое место, которое они по праву имели среди танков воюющих стран в первые дни войны.
  Еще в декабре месяце 1941 года мною была захвачена секретная инструкция немецкого командования, которая была написана на основе проведенных немцами полигонных испытаний наших танков КВ и Т-34.
  Как результат этих испытаний, в инструкции было написано, примерно, следующее: немецкие танки вести танкового боя с русскими танками КВ и Т-34 не могут и должны танкового боя избегать. При встрече с русскими танками рекомендовалось прикрываться артиллерией и переносить действия танковых частей на другой участок фронта.
  И, действительно, если вспомнить наши танковые бои 1941 и 1942 гг., то можно утверждать, что немцы обычно и не вступали с нами в бой без помощи других родов войск, а если и вступали, то при многократном превосходстве в числе своих танков, чего им было не трудно достич в 1941 г. и в 1942 году.
  На базе нашего танка Т-34 - лучшего танка в мире к началу войны, немцы в 1943 г. сумели дать еще более усовершенствованный танк Т-V ,"Пантера"), который по сути дела является копией нашего танка Т-34, по своим качествам стоит значительно выше танка Т-34 и в особенности по качеству вооружения.
  Для характеристики и сравнения наших и немецких танков привожу следующую таблицу:
  Марка танка и СУ Броня носа, мм Лоб башни и кормы, мм Борт, мм Корма, мм Крыша, днище, мм Калибр, мм Кол-во снарядов, шт. Скорость макс., км/ч
  Т-34 45 95-75 45 40 20-15 76 100 55,0
  Т-I 90-75 90-45 40 40 15 75*
  КВ-1С 75-69 82 60 60 30-30 76 102 43,0
  Т-VI 100 82-100 82 82 28-28 88 86 44,0
  СУ-152 70 70-60 60 60 30-30 152 20 43,0
  'Фердинанд' 200 160 85 88 20,0
  х) Ствол 75 мм орудия в 1,5 раза длиннее ствола нашего 76 мм орудия и снаряд обладает значительно большей начальной скоростью.
  (Примечание - Т-1 - явно опечатка, имеется в виду "Пантера" Орфография оставлена как в оригинале)
  Я, как ярый патриот танковых войск, прошу Вас, товарищ маршал Советского Союза, сломать консерватизм и зазнайство наших танковых конструкторов и производственников и со всей остротой поставит вопрос о массовом выпуске уже к зиме 1943 г. новых танков, превосходящих по своим боевым качествам и конструктивному оформлению ныне существующих типов немецких танков.
  Кроме того прошу резко улучшить оснащение танковых частей эвакуационными средствами.
  Противник все свои подбитые танки, как правило, эвакуирует, а наши танкисты этой возможности зачастую бывают лишены, в результате чего мы много теряем на этом в сроках восстановления танков. Одновременно, в тех случаях, когда поле танковых боев на некоторый период остается за противником, наши ремонтники взамен своих подбитых танков находят бесформенные груды металла, так как в этом году противник, оставляя поле боя, все наши подбитые танки взрывает.
  
  
  КОМАНДУЮЩИЙ ВОЙСКАМИ
  5 ГВАРДЕЙСКОЙ ТАНКОВОЙ АРМИИ
  ГВАРДИИ ГЕНЕРАЛ-ЛЕЙТЕНАНТ
  ТАНКОВЫХ ВОЙСК -
  (РОТМИСТРОВ) Подпись.
  "20" августа 1943 г.
  
  Лейтенант Попов, уполномоченный "Смерш" штрафного батальона.
  
   Начало операции откладывалось, что добавило нервозности всем, кто принимал в ней участие, артиллерийские корректировщики никак не могли установить связь с уже готовыми поддержать операцию артиллерийской и минометными батареями. Суетились, как посоленные, но что-то произошло с проводом телефонным на протяжении прокладки. И вроде давно связисты убежали (пара собственно связистов и на удалении двести метров за ними Попов отправил четверых штрафников. Просто на всякий случай. Самый распространенный способ взятия "языка" у разведчиков хоть наших, хоть с той стороны, был именно такой - порезать телефонный провод и принять в дружеские объятия прибежавших чинить аварию связистов. Здесь и сейчас это было крайне нежелательно).
   Нервозности добавляли и коллеги из пехотной дивизии, в полосе которой и должна была пройти намеченная операция и где собственно сейчас и находились гости из штрафбата. Судьба пехотных деятелей висела на ниточке - за прошедшую неделю, как эта дивизия заняла позиции - аж три массовых перехода на сторону противника. 7 человек, потом 10 и позавчера 5. Всего 22 перебежчика за те 10 дней, что дивизия встала на позиции - кошмар, да и только. Как и положено любому "молчи-молчи", Попов знал, что дивизии - как люди, все разные - и из-за этнического состава и по многим другим причинам.
   Слова Мехлиса о том, что если в дивизии нет 20% славян - русских, украинцев и белорусов, то такая дивизия неустойчива, независмо от того, гордые кавказцы там, сыны пустынь или прибалты - особисту были знакомы. Эта пехотная, в окопах которой сейчас он находился, была как раз из таких, "этнографических". И коллеги жаловались - русского языка многие солдаты не понимают, или прикидываются, что не понимают. "Бьейльмейрамы", одно слово. Когда лежал в госпитале - медики как раз лечили бойца Бьейльмейрама Бьейльмейрамовича Бьейльмейрамова. А оказалось, на вопросы писаря боец на своем языке говорил "Не понимаю!". Так его и записали не шибко разбираясь, получилось Непонимай Непонимаевич Непонимаев, если в переводе.
   Фельдшер в госпитале нашелся из соседнего племени, он растолковал, когда отсмеялся. Хотя тот конкретный раненый - оказался отличным снайпером с неплохим счетом, потом фельдшер переводил его рассказы, "молчи-молчи" запомнилось, что Непонимай больше всего удивлялся - сколько тут патронов много оказывается, для него, охотника, в его родных местах каждый патрон был сокровищем - чудом драгоценным, и купить было дорого. К слову как снайпер он тоже оказался странный - бил не издалека, как положено, а подбираясь поближе по своей патронной экономической привычке, израсходованный впустую выстрел был для него как зубная недельная боль. На чем и погорел в итоге, накрыли его немцы лучшим антиснайперским огнем - минометным.
   Местные пехотные бьельмейрамы были похуже, воевать некоторые из них явно не рвались и пользовались любой возможностью слинять. Наладить агентурную сеть коллегам пока не удалось, свежесформированная дивизия была, да тут еще и перебежчики. Вчера, к слову, немцы уже наладили громкоговорительную установку по которой пара удравших что-то такое, политически вредное, вещала соплеменникам, явно агитировали тоже перебежать на сторону врага.
   Удалось ли артиллеристам накрыть этих артистов разговорного жанра - осталось тайной, но передача была оборвана на полуслове. Может - и накрыли, немцы хоть и техническая нация, а до такой простой вещи, как удаление динамиков от самой установки пока, вроде, не додумались, в отличие от наших, которые теперь в подобных вещаниях на немецкую сторону отделывались, как правило, потерей динамиков, а не всей машины с содержимым. Что характерно - даже установка радиооборудования в танке не спасала. А простой провод в пару сотню метров - отлично спасал. Били-то по источнику звука.
   У Попова был личный опыт общения с этими нацменами, причем и плохой и хороший и потому он отлично знал - что как и среди русских - там разные люди. Уж чего, чего, а русской мрази он насмотрелся за годы войны предостаточно. Особенно запомнились трое из псевдопартизанского отряда, созданного ухарями из гефепо (гехайм фельд полицай, тайная полевая полиция, то же, что гестапо в Германии - гехайм стаат полицай - тайная государственная полиция, но для оккупированных территорий). Изображали из себя "своих", соответствуя одеждой, языком, знаками различия и поведением, даже местных полицаев расстреливая в деревне, куда заваливались, а потом карая все население гостеприимно встретившей деревушки за помощь "бандитам". Нормальному человеку трудно было понять - как можно мясничить своих же? Баб, девок, детей? Получая удовольствие от палачества и мук? Придумывая пытки позаковыристее? И за что? Да и не окажи гостеприимный прием людям с оружием - обидятся, такого начудят, это ж любому крестьянину со Средневековья понятно.
   А еще когда "стажером" был обучаемым, сделали крюка, чтоб глянули новички на разгромленный немецкий опорный пункт. Там же провели практическое полевое занятие, но, как полагал Попов, выбрали начальники это место именно потому, что служившие в тыловых службах немецкой армии "хи-ви" из наших же граждан - тут дрались вместе с немцами и погибли с оружием в руках - убивая наших же. Было этих предателей тут много, чуть не столько же, сколько и немцев. В нашей форме, только повязки белые на рукавах с надписью "Добровольный помощник вермахта". Запомнился особенно окоп с разбитым немецким станковым пулеметом. МГ-08 криво стоял на стрелковой полке из-за перекуроченных осколками салазок, свесив побежденно рыло с драным цилиндром кожуха, на дне лежали слоем трое немцев, густо засыпанных комьями земли, снега и стреляными гильзами, а на них, крест накрест - двое в наших шинелях с повязками. Причем только один не засыпан гильзами, верхний, с вдребезги расквашенной головой, только светлые волосы из месива торчат, ветром колеблются. А тот, что под ним, прижмуривший раскосые глазки - уже под гильзами, ссыпавшимися из кучи, что под пулеметом собралась. Огонь велся долго и свирепо. До конца. После этого отношение к своим, сдавшимся немцам в плен, у Попова стало совсем иным. Не Каратаевы, нет.
   Что касается нацменов, то Попову стыдно было вспоминать, каким наивным он был сержантом. И черта лысого он кому бы рассказал, как бывший у него, свежеиспеченного командира расчета пушки - гаубицы, нацмен выставлял его дураком долгое время. Несчастный был боец, откуда-то с дальних степей, привыкший к южному, судя по всему климату, потому страшно мерзнувший во время зимних учений, на которых он еще потерял варежки и сердобольный Попов отдал ему свои и мерз сам. Неграмотный, потому просил глупого сержанта читать газеты на его языке и Попов, потея от натуги ломал язык, выговаривая: "Ман медонам, чӣ маъно дорад таваккал мекунанд. Ин табиатан бар ман вазифаҳои нав ва иловагиро мениҳад ва, бинобар ин, як масъулияти нав ва иловагӣ. Хуб, мо, болшевикон аст, қабул нест, ки бидиҳам, то масъулияти. Ман онро қабул омодагӣ (карсак баланд дароз)".
   И слушал ведь, стервец ехидный с каменной мордой, ничем не выдавая себя. И хромал он вечно, потому приходилось тянуть на занятиях тяжеленную пушку самому, отдавая прохвосту легкий ящик с прицелом.
   Разоблачение произошло случайно, когда сержант был внезапно вызван к командиру дивизиона и, срезая угол, пошел по задворкам казармы. Услышал голоса с этим самым " нав ва иловагиро мениҳад ва", замедлил шаг и аккуратно высунулся из-за угла, словно его кто под локоток придержал. Карсак баланд дароз!
   Страдалец из его расчета стоял со своими земляками и отнюдь несчастным не выглядел. Мало того, он сам читал какую-то бумагу, судя по всему - письмо. Это было первое открытие, а второе - бедолага сделал несколько шагов, переходя от одного земляка к другому - и при том не хромал. Хотя с утра отпрашивался в медпункт как раз из-за страдающих ног. Это открытие ошеломило Попова. Он отлично знал, что так болезни за час не проходят, хоть как медики старайся. Словно повязку с глаз сняли. И выглядел его несчастный член расчета отнюдь не горемыкой. Орлом смотрел, грудь колесом, откуда что взялось!
   И тут же словно сдулся, как проколотое колесо, как только командир расчета вышел из-за угла. Моментально преобразился, мигом став несчастным и жалким, причем его земляки отлично справились с собой, никто не заржал, сохранили все постные рожи. И опять оказался боец хромым и глядел побитой собачонкой. Попов даже усомнился - не обманывали и его глаза и слух? Но раз он прошел медкомиссию - значит с его органами чувств все в порядке, а этот подлец его обманывал.
   - Не надо прикидываться, я видел, как вы читаете бегло рукописный текст и не хромаете, товарищ красноармеец - по возможности бесстрастно сказал сержант.
   - Э, черный человек - хитрый человек! - на весьма приличном русском весело ответил боец. И вот тут, наконец, его земляки не удержались, заржали обидно. Явно были в курсе дел. Попову страшно захотелось дать наглецу в морду, но он чтил Устав. Но возмездие и наказание пришло быстро - на следующей же неделе дивизион участвовал в полевых учениях и пушку надо было чистить от грязи. Хитрый азиат, жалобно пыхтя, стал протирать тряпочкой легко поддающийся чистке щит. Явно предоставляя остальным корячиться с пудами грязи, которые налипли на орудие снизу, в трудно доступных местах.
   - Эй, не валяй дурака, работай как все! - хмуро заявил здоровенный мордвин - замковой. И его земляк, наводчик, ехидно спросил:
   - Опять заболел? Воспаление хитрости, да?
   Попов не успел вмешаться. Наводчик с пониманием глянул на командира расчета и сказал земляку:
   - Дай ка сюда досыльник! А тебя, сержант, старшина искал, не знаю зачем.
   Замковой играючи выдернул из зажимов здоровенную деревянную дубину, которой засовывали (досылали) в ствол снаряд, чтоб гильза тоже влезла, намекающе глянул. Воспитанный Попов пожал плечами и отправился к старшине. Тот вроде как и не вызывал, но плох тот старшина, который не найдет чем озадачить и припахать. Когда сержант вернулся через полчаса, хитрый черный человек старательно пыхтел в самом грязном и неудобном месте под орудием. А весь расчет смотрел невинными агнцами. Только у еврея - установщика что-то этакое в глазенках приплясывало. К слову, при перекатывании орудия он всегда висел на конце ствола, облегчая расчету поднимание станин. Только потом до сержанта доперло, что это физически было самое легкое и насчет евреев он тоже сделал заметочку в памяти.
   Думал сержант, что побежит жаловаться черный хитрый человек к замполиту, тем более, что оказалось - владеет русским языком очень и очень прилично, но - не побежал. Судя по намекам деликатного наводчика - было что расчету сказать в ответ. Не любили хитреца в расчете, всем он уже надоел своей ушлостью. А другие артиллеристы и сами были не промах, чай - не пехота.
   Так что сильно изменился тот наивный мальчик. Многие знания - усугубляют печали, а куда денешься? Позже зато отсутствие доверчивой наивности не раз спасало из передряг. Хотя доверять Попов не разучился, а вот от наивности - избавился. И тем, кто должен был выполнить нахальную до дерзости операцию он, особист, доверял в достаточной мере.
   Штрафбат был своеобразным подразделением. Командиры рот и взводов, особист и разумеется, сам комбат, были обычными офицерами, также обычными были старшины, писаря и прочая публика входившая в штат батальона. Правда льготы были разные, оклад выше, день за три и так далее. А рядовые в нем были как раз штрафниками, поголовно офицерами, за самые разнообразные проступки наказанные сроком в штрафбате. Давали самое большее до трех месяцев, (за 5 лет по приговору - месяц, за 8 лет - два и за 10 - три эквивалентом) после чего преступление считалось искупленными и штрафник - рядовой опять становился офицером, просто на время словно замораживалось его офицерство и награды. Хитрость была в том, что в эти три месяца - считалось только пребывание на передовой. Если штрафбат в затишьи сидел в ближнем тылу - срок не шел. Штрафники некоторые и полгода в батальоне, случалось без списания срока, находились и большинству это крайне не нравилось, все же быть на передовой офицером или рядовым - разница большая. А в ближнем тылу - и подавно.
   Задачки командование нарезало заковыристые, но, как правило, помня, что состав непростой - а офицера готовить долго, потому в общем старались зря на пулеметы не гонять, зато в рейдах и прорывах такие штрафбаты частенько работали, в отличие от штрафных рот, где отывали наказание только рядовые и сержанты.
   Соотвественно и отношение к своему переменному составу у командиров было сдержанно-уважительное, всякие люди попадали в штрафбат, а от тюрьмы да сумы, да и война штука долгая, мало ли где дорожки пересекутся... На войне всякое может случиться, хотя, конечно, к разным нелепым попаданцам отношение менялось, особенно когда вина попадунов этих была слишком уж наглядной.
   Одно дело - командир эскадрильи, у которого новичок ухитрился воткнуться в тренировочном полете в хвост ведущему, отчего погибли оба пилота и два истребителя разбились и сгорели. И другое - когда отвергнутый ухажор от обиды в живот медсестре выстрелил. Особенно если учесть, что у комэска было несколько весомых орденов, а у страстного ухаря - ни одной боевой награды и "босая грудь", как иронично фронтовики называли тех служак, кои не получали никаких наград. "И на груди его могучей, сияя в несколько рядов, одна медаль висела кучей, и та - за выслугу летов!"
   В общем странное это было подразделение, словно скопированное со знаменитых белогвардейских офицерских рот. Но такое и сам особист никому бы не сказал, да и другие бы остереглись. Хотя - думали, особенно когда в кино показывали старый фильм "Чапаев" с известным эпизодом психической атаки офицеров - каппелевцев. Попов долго не мог понять идиотов, которые парадным строем шли на пулеметы, хотя Великая война должна была бы отучить от таких эскапад. Потому не удивился, узнав случайно, что в жизни такого парада не отмечено, а у беляков банально не было патронов, потому и не стреляли, атакуя. У чапаевцев тоже патронов было совсем мало, но все же хватило.
   Позже, когда самому Попову пришлось выходить из окружения и у него было пять патронов в винтовке и он считался шибко богатым - понял, каково это, воевать без боеприпасов. И насмотрелся тогда на всякое, после чего знал точно - человек на все способен - от высочайшего героизма, когда собой жертвуют за других, до нижайшей подлости, когда друзей кладут, лишь бы свое животишко спасти. Потому, читая личные дела штрафников - старался не удивляться ничему.
   Наоборот, Попов старался быть беспристрастным, хотя не может человек свою натуру перепрыгнуть. И да - "ни за что" в штрафбат люди практически не попадали. Во всяком случае, особист такого не видел. Другое дело, что бывало, когда начальство делало из нижестоящих "козлов отпущения" и сваливало на них свои грехи, но и тут уполномоченный СМЕРШ не считал себя вправе быть судьей. Тем более - не зная всех деталей, а в них частенько была самая соль.
   Стоявший неподалеку рослый и красивый штрафник, бывший недавно летчиком - истребителем, по своей привычке бурчал какую-то нелепую песенку. Вроде бы, знакомую:
  Мы летели, мягко сели,
  Присылайте запчастя:
  Два тумблера, два мотора,
  Фюзеляж и плоскостя!
   Почувствовал на себе взгляд, взглянул ответно, усмехнулся. Этот белокурый парень, словно сошедший с плаката, попал в штрафбат за нелепую выходку - застрелив своего однокашника. Тот пошел в туалет, а у летунов была ленивая привычка, чистить пистолеты "по-английски" - выстрелом в небо, делая это где-то раз в неделю, чтобы тараканы в стволе не завелись (да, там, где начинается авиация - кончается порядок). И в этот раз красавец выстрелил не в небо - а в дверку сортирной будочки, считая, что его приятель делает большие дела сидя, и пуля просистит над головой в виде веселой шутки и утреннего привета. А вышло печально, стоявший с малым делом пилот получил пулю точно в затылок. В штрафбат после трибунала красавец явился с почерневшим от горя лицом, остро переживая то, что убил друга. Сейчас немножко пришел в себя, да и сроку осталось у него с неделю.
   Сегодняшняя операция должна была списать остаток и если все пройдет, как должно и как задумано - дальше этот орел снова будет воевать согласно своей военной специальности. И при выборе участников меньше всего сомнений у особиста вызвала эта кандидатура. С другим летчиком - а их в команде было двое, оказалось сложнее. Тот, коренастый, молчаливый и с простецкой квадратной рожей, казалось бы такой, что из него можно делать вполне приличные гвозди, струсил и в полете после тяжелой штурмовки, выстрелил себе из пистолета в ногу. Того дурень не учел, что коллега Попова в летной части не из соломы сделан и при осмотре кабины заметил, что есть в обшивке только выходное отверстие, а входного нет, калибр дырки не немецкий ну и так далее. И загремел орденоносец в штрафбат - и, надо сказать, легко отделался, как и многие, попадавшие в это исправительное учреждение. В других условиях и другом месте многие такие проступки карались расстрелом перед строем, но такая штука война - нет в ней равномерности, кому везет, а кому - нет. И многие штрафники считали, что дешево отделались. Хотя и не все. Как заметил Попов, очень себя жалели проворовавшиеся интенданты, а их всегда хватало в батальоне. И житье для них было куда горше, чем для невезучих - но фронтовиков. Впрочем, выслужить чин обратно старались и те и эти.
   Так вот этот летчик, после лечения раны-самострела попавший в штрафбат, огорошил при собеседовании Попова тем, что выстрелил не по трусости, а от усталости, был уверен, что слишком уж у него дела хорошо идут - 15 боевых вылетов подряд - и ни царапинки даже на самолете. Может и врал особисту, а может и впрямь заскочила извилина за извилину, что бывает на войне и сам себя уверил человек, что в следующем вылете - угробится. И сам не понял - что сделал. Как затмение нашло, тем более - что выстрелил-то в себя уже с боевого задания возвращаясь. И при том не дурак - знал, что пулька, пробив кабину две дырки оставит - а вот подишь ты.
   Про плакатного красавца полагал, что и на того умопомрачение накатило, ан оказалось все иначе, хоть и проще - накормили эскадрилью жирной свининой на ужин и - проза жизни - прослабило гордых орлов не на шутку. И будучи утром раздражен тем, что приятель заскочил быстрее в будочку и что-то засиделся там, красавец от понятного нетерпения и стрельнул. Поторопил, что называется.
   - Сейчас - то лучше бы в штаны напрундил, чем такое. Да тогда на 100% процентов был уверен, что Вадька сиднем сидит... - вздохнув, признался бывший летчик.
   Попов твердо знал, что 100% уверенность годится только в одной аксиоме - все люди когда-нибудь помрут. Все остальное быо куда расплывчатей и туманней. Потому и сейчас оставлял некоторую долю сомнения, что может быть, кто-то и засбоит. Хотя по уму уже известно было, что немцы войну проигрывают, ан вот пожалуйста - перебежчики.
   Хотя и участок фронта спокойный и в обороне стоят и наши и немчура и даже вот стреляют редко... И потому поток бегунов к врагу надо пресечь. Дюжина штрафников да их взводный, довольно своеобразный круглолицый парень - в тылу щеголеватый и ухоженный, а на передовой одевавшийся весьма растрепанно, за что получал внушения от командиров своих. Вот и сейчас он красовался странным картузом, который при ближайшем рассмотрении оказался люто мятой фуражкой старого образца, гимнастеркой с тремя громадными заплатами и подобными шароварами. Впрочем, остальные штрафники тоже выглядели весьма расхристанно - двое в шинелях без ремней, враспояску, остальные - кто во что горазд, любой строевик от такого зрелища бы языком своим подавился. Зато все - с сидорами, торбами и противогазными сумками, тяжело обвисшими.
   Попов встрепенулся, следом зашевелились и обтрепаи. Артиллеристы, наконец, наладили свою связь. Теперь оставалось только ждать и наблюдать. Штрафники и взводный гуськом скользнули по ходу сообщения в траншею бывшей самой передовой, дальше была ничейная земля с жидковатым и сильно драным проволочным заграждением в один кол - и на взгорочке - немецкие уже позиции. Все это украшалось парой десятков разномастных воронок, в основном - старых, то есть - тихое место.
   Смершевец глубоко вздохнул - из траншеи один за другим выскакивали его подопечные, задирая сразу же высоко обе руки в которых - в строгом соответствии с немецкими рекомендациями из заткнутого репродуктора - были зажаты далеко видные белые ленточки бинтов. И галопом вразнобой, словно пуганутые овцы, кинулись к немецким окопам.
   Потер ладошки, они мерзли, когда волновался. Вроде бы никаких утечек быть не должно, предупредить немцев никак не могли, но не удивился бы, если б сейчас плотным пулеметным огнем немцы срезали бегущих. Поймал себя на мысли о том, что вот так - с поднятыми руками - вид они имеют непривычный и неприятный. На горушке этой небольшенькой самое малое четыре машинки станковых, да пара - ручников, судя по данным пехотинцев. Шверпункт обороны. Прожевать чертову дюжину бегущих в полный рост по открытому полю - задачка детская. Но немцы не стреляли. Зато с нашей стороны бахнул сначала один винтовочный выстрел, в тишине показавшийся особенно громким и раскатистым, потом второй , потом уже пяток стволов, потом - с десяток.
   Один из бегущих упал ничком, вскочил, запрыгал на одной ноге. Соседи подхватили его под руки, потащили.
   - Попали? Но ведь все стрелки только что инструктировались! Или нашелся чугрей, которому хоть кол на голове теши? - заполошно замелькали мысли.
   Вздрогнул - немецкие пулеметы дали пару длинных очередей над головами бегущих, прижимая с верхотуры советских стрелков, бивших в спину перебежчикам. Лупили недолго, звук стрельбы какой-то странный, вроде бы на немецкие машинки не похожий. Вроде и горка - переплюнуть можно - а вот, поле все держит.
   Думать об этом стало некогда, бегуны замедлялись перед немецкой траншеей, в бинокль Попов видел бликующие немецкие каски - комитет по встрече, не иначе.
   И чуток позже донеслись глухие хлопки - из немецких окопов пыхнуло жидкими бурыми дымками. Каски исчезли, а бежавшие спрыгнули вниз и их тоже не стало видно. Забабахало часто, вразнобой, потом взвыл заполошно и тут же заткнулся пулемет. Чуть позже затрещал немецкий МГ, этот звук Попов отлично помнил. Сейчас несколько минут - и бой понесется всерьез.
   Не ошибся, десяток мин пыхнул разрывами на нейтралке, солидно рявкнули гаубичные снаряды, немцы определенно решили, что русские наступать натеяли, ставят заградительный огонь, ожидаемо и предсказуемо. Потому вовсе не удивился, когда началась ответная пальба - артиллеристы старались нащупать позиции своих немецких коллег.
   - Добавилось на нейтралке воронок преизрядно - мелькнула в голове неуместная мысль. А какая была бы уместна? Думать о том, не совершит ли кто из штрафников переход на сторону врага, или - что несколько легче - не останутся ли они там все без вести пропавшими, что тоже чревато - уже не стоило. Проверил всех участников сам дважды, да и другие тоже старались. Три информатора в группе, так что вроде бы все предусмотрел. Но возможно все, что угодно. Чужая душа - потемки, нос туда не сунешь, очень редко - но и из офицерских штрафбатов перебежчики были, не так, как из солдатских штрафрот, но - были.
   Это только по самоназванию человек - разумный, а знакомство с изнанкой войны опровергало разумность людскую с жестокой наглядностью. И это не говоря о том, что сама по себе такая штука как война - лютый идиотизм, столько полезного переводится в гниль и мусор, что не воюя, люди бы уже рай на земле построили. Ан нет - та война мировая, что отгремела чуть больше двадцати лет назад, война, которую сгоряча назвали "Великой", в сравнении с этой была куда бледнее.
   И не объяснишь, как оно может так получаться, что вроде с виду нормальный человек - а поступает как последний идиот. Но факты - упрямая вещь. Как раз в этой команде, что вела бой на холмике двое штрафников были из злополучного состава, везшего на фронт пополнение. На полустанке призывники на дрова для буржуек в теплушках решили пустить пустые снарядные ящики. Причем ломать их натеял кто-то шибко умный при помощи неразорвавшейся тяжелой мины, что валялась рядом. Ну и жахнуло, убив и перекалечив с десяток недоумков. Уже само по себе хорошо, но сбежавшиеся на взрыв новобранцы, подзуживаемые несознательными личностями из своего состава в придачу еще и офицеров, сопровождавших этот набор гениев, избили.
   Результат дела был неприятный - три человека пошли под расстрел, полсотни красноармейцев - в штрафроту, а все офицеры с этого поезда - в штрафбат. За недогляд и потерю руководства. Те двое, что сейчас были в немецких окопах попали вообще как кур в ощип, прямо с фронта - да в такую переделку, только обрадовались, что отдохнут. Трудно подумать нормальному человеку, что найдутся придурки, которые будут лупцевать не сработавшим боеприпасом на манер кувалды. Но недоглядели, виноваты...
   - Я теперь ко всем бойцам буду относиться, как к дуракам, чтоб снова не вляпаться - сказал один из этих штрафников товарищам. Информатор доложил резиденту, тот - особисту, который выстраивал эту сеть осведомителей - на каждого резидента по трое - пятеро низовых информаторов. Худо - бедно, но получалось отслеживать настроения. Пришлось записать и этот пассаж, который показал, что штрафованный офицер выводы сделал не до конца.
   Отслуживший свою срочную службу сержант-артиллерист Попов мяукнуть не успел, а уже оказался в учительском институте, ускоренно, за два года, выпускавшем шкрабов - школьных работников, преподавателей. Потребность в учителях была чудовищная, безграмотная царская Россия с тонюсеньким слоем образованных людей оставила весьма печальное наследство, надо было учить и взрослых и - тем более детей, которые станут строить новое общество, свободное от всех грязных пятен капитализма.
   Сам Попов только потом смог разобраться - как это ему так свезло. На тот момент его соблазняли идти сразу в несколько разных специальностей - и тот же военкомат предлагал весьма соблазнительные условия для службы на сверхсрочке. По зарплате получалось не хуже - работать на заводе, благо обучение на токаря было коротким, а с техникой артиллерист уже научился справляться и понимать ее.
   Но пошел демобилизованный в учителя. Возможно, еще и потому, что был институт в родном городке, где папа с мамой, а скорее всего сработало то, что познакомился Попов с тремя симпатичными девчонками, которые как раз учились в этом цветнике, где на одного парня приходилось десяток девушек, а после суровых условий армейской жизни, да и просто по молодому глупому возрасту тянуло бывшего сержанта к женскому полу неудержимо.
   Естественно загулял - и быстро женился. По распределению засунули в глухомань, где он вел три предмета, да жена - два. Учителей не хватало адски, преподавали даже вчерашние выпускники школ, а те, кто был формально учителем сам нередко имел 4-6 классов образования. Масса "летунов" - мошенников пускали пыль в глаза и устраивались на работу, получая подъемные деньги. И тут оказывалось, что они вообще непригодны. Поговаривали про одну такую ловкачку, что за два года получила деньги и работу в 11 школах. Правительство пыталось навести порядок, но получалось не очень удачно. А Попов обнаружил, что класс учеников и отделение бойцов - суть одно и то же, принцип руководства одинаков. Комиссию по проверке профпригодности прошел с блеском, а вот заведующий соседней школы ее провалил, получив такую оценку своих знаний: 'О руководителях партии и правительства не имеет понятия. Совершенно не имеет представления о художественной литературе и методах преподавания. Географии не знает. В политических вопросах не разбирается. Программы начальной школы не усвоил'.. И остался на прежнем месте - заменить его было просто некем.
   Война началась совсем некстати. Бронью Попов не воспользовался и попал на фронт в конце 1941 года, в самое отступление. Несмотря на то, что среди отступавших было много командиров, именно сержант сумел сколотить боеспособную группу, мало того - подобрал брошенную расчетом полковушку с запасом снарядов, а бывший у него в группе тракторист наладил замерзший трактор. Очень пригодилась пушечка при прорыве к своим, севший за наводчика Попов заткнул прямой наводкой три пулемета - и благодаря этому проскочили, зацепив с собой еще несколько десятков тех, кто прибился по дороге, поверив в талант командира. Один из раненых, посаженных на трактор и передок пушки, рябой нквдшник, старательно выспросил у сержанта кто он, откуда и прочее.
   А уже у своих поймал Попов ляжкой немецкий осколок и загремел в госпиталь. Когда выздоравливал - вызвали в первый отдел. Удивился и, как положено любому, стал перебирать свои грешки. Оказалось иначе - предложили пойти по другой специальности, тот рябой раненый серьезно взял его на карандаш и рекомендовал. Надо же, был вроде не в чинах, а вот как получилось. С того и пошло.
  
  Лейтенант Валеев, командир второго взвода второй роты штрафного батальона.
  
   Старательно вопя что-то несуразное на родном языке и стараясь сохранить испуганно-восторженное выражение на лице оглянулся. Физо надо бы подтягивать - растянулись, особенно второй гранатометный расчет отстал, да еще и тянут пулеметчика, скачущего на одной ноге. Рожи немцев уже были видны отчетливо. Веселятся, что-то одобрительное кричат, руками машут. Шестеро, каски грибами торчат. Стараясь, чтобы получилось не по-командному тонким голоском завопил отставшим:
   - Елгыр! Елдам!
   Бежавшие впереди от звука странного оглянулись, затормозились. Засуетились, но дали возможность догнать отставшим и к окопам уже подбегали вместе, как полагалось по плану почти цепью, на деле - тремя группами. И увидев, что пора - тем же тонким категорически не подходящим для красного командира, голоском завопил условное:
   - Салам! Салам!
   Оба гранатометных расчета плюхнулись на колени - двое справа, двое слева на краях и понеслось. Четверо в центре прыгнули к немцам и там тут же началась собачья свалка, "языка" надо было взять обязательно, а лучше - двух. оставалось надеяться. что штрафники в драке сумеют удержаться и не приголубят всех. Две пары вправо и влево от мордобоя пальбой из пистолетов, спрятанных до того в рукавах, снесли тех, до кого рукой было не дотянуться.
   Глянул мельком на ближних к нему гранатометчиков - лишний раз поразился. как отточено у них получается метать гранаты. Словно механизм! Не зря послушал штрафника, который оказался мастером гранатного боя - и теперь второй номер ловко выхватывал из торбы на боку за железный набалдашник немецкую колотушку, как кот лапой - дергал висящий шнурок и клал шипящей серым дымком рукоятью гранату в лопатоподобную ладонищу первого номера, а тот швырял кувыркающуюся смерть в отрог окопа, отсекая комитет по встрече от тех, кто дернулся на помощь, услышав пальбу и крики.
   Как и на учениях вчерашних получалась скорость граната в 4 секунды. И с точностью невиданной.
   Определенно у этого штрафника есть чему поучиться. Хоть видом - настоящий обезьян, жуткая морда с тяжелой кувалдой нижней челюсти и покатым узким лбом, нос сливой и длиннющие руки до колен. Орангутанг! Но как кидает! Вчера Валеев удивился, что этот громила - нормальный человек, неглупый, только вот так природа обидела внешностью. Да еще и по странному стечению обстоятельств - тоже считай командир взвода в новосозданном отдельном штурмовом стрелковом батальоне, странное это соединение было как дополнение к штрафбату, только в штрафной попадали офицеры за конкретную вину, а в штурмовой посылали из фильтрационных лагерей для освобожденных пленных и отсидевшихся на оккупированной территории офицеров.
   Тех, за которыми не было явной вины кроме той, что сдались в плен или никак не проявили себя, сидя тихо, как мышки. И наказывать не за что вроде - и поощрять, давая под команду бойцов - тоже не интересно. Привилегии офицеров - это награда. А за что награждать тех, кто не воевал как полагается по уставу, хотя должен был, для этого страна сытно кормила - поила, добротно обувала - одевала красных командиров до войны, чтоб они, шайтан их дери - воевали.
   Таких для завоевания доверия отправляли в штурмовые батальоны, присваивая звания рядовых, но с добавкой бывшего командирского через дефис, чего не было в штрафном. Получались красноармеец - майор, красноармеец - лейтенант и так далее. Взводом таких красноармейцев - офицеров и должен был командовать гранатометчик.
  Человек - орангутанг тяжело шел к первому офицерскому чину, хотя воевал отлично и старательно. Но такой уж кысмет был у этого джигита.
   Еще и малопьющий оказался, страхолюдина. Вот на отвальной, обмывая маленькую первую звездочку выпил чуток, а накуралесил с непривычки здоровила от души на месяц штрафбата.
   Теперь он словно минометным огнем прижал немцев на удалении метров в тридцать и высунуть носа не давал. Гранаты так и мелькали в воздухе. С этим все было в порядке, на другом фланге - не хуже. Удалось отрезать немцев в передовом отсеке.
   Командир взвода спрыгнул в окоп, неожиданно глубокий, стенки досками обшиты, солидно все. Ноги попали на дрябло - мягкое. Мелькнуло перед глазами незнакомое пепельно - бледное лицо, чужая форма, погончики офицерские - отлично! Летчик бывший тряпкой щеку зажимает, кровища льется из-под платка. Странно выглядит - не то, что испуганно, а какой-то растерявшийся этот крепыш.
   - Ранен?
   - Эта тварь укусила! Оно считается за ранение, а? - с надеждой спросил штрафник.
   Валеев кивнул, хотя такого раньше не встречалось, чтоб укусы были. Кровь-то в бою пролита, нет? Ага, второй фриц тоже живой, только у этого вся морда разбита в хлам, словно лошадь лягнула. Оглянулся быстро - есть кусок окопов метров в двадцать с двумя пулеметными площадками, стоят станкачи странные, не видал раньше таких - тренога простенькая, а сам пулемет непривычного вида.
   Ствол ребристый, словно на него нанизали через равные промежутки вороненые диски. Нет, так-то понятно любому офицеру, что это радиатор для воздушного охлаждения, но вид непривычный, не попадалось такое лейтенанту раньше, разве что видел в газетах такое у японцев, но вряд ли тут могло оказаться азиатское оружие.
   Но сейчас это не важно, важно, что патронов полно - видны ящики и ленты. Ситуация в целом понятна - немцы устроили на холмике типовой опорный пункт, предназначенный для круговой обороны, все, как у них положено: по периметру - окоп в полный профиль, с стрелковой приступкой, как положено - зигзагообразный. Пулеметные полки - как положено, несколько штук пустых для переноса огня. В аккуратно сделанных стенных нишах - гранаты и ракеты сигнальные и осветительные в коробках. Штрафники уже разбирают добро, по плану - надо чистить высотку и продержаться ровно столько, сколько нужно артиллерии, чтобы унять немцев, которые сейчас точно поставят отсечный огонь по нейтральной полосе, как положено.
   За спиной пока еще тихо, но точно - сейчас должны начать. На высотке немцев, по наблюдениям судя - самое большее десятка полтора, пара отделений, одно дежурное, другое на подсменку, разбаловались, разнежились на спокойном участке, а тут еще и противник дезертирует и рассказывает, что вся дивизия с удовольствием в плен сдастся... немудрено и зевнуть.
   Гранатометчик смотрит, команды ждет, остальные спешно готовятся к броску по зигзагу окопа за поворот, меняют магазины в пистолетах, в том числе и те, кто в рукавах ухитрился притащить пистоли, вот вроде несерьезные машинки и калибр детский - 6,35 мм. но в такой драке накоротке, да внезапно - отлично себя показывают, почти как нож или малая саперная. Не зря придержали затрофееные французские Юники. Хотя сомнения были, у самого Валеева - тоже. Детские игрушки по виду. Но один из штрафников показал достоинства машинок наглядно. Если меньше трех метров дистанция - вполне годны. Как раз для окопа и рукопашки. И спрятать легко. Оставили в роте про запас четыре этих микроба. Вот - пригодились.
   - Потери?
   - Терпимы - штрафник из саперов тряпку на кисть руки мотает. Кровь капает, но видно, что несерьезно.
   - Не понял! Терпимо будет когда повар Мехметдинов подгоревшей кашей накормит, а когда командир требует, доклад должен быть если и не по форме ввиду ситуации, то по сути непременно, а уж там командир сам разберется что кому терпимо а что нет - возмутился неуставным ответом комвзвода.
   - Виноват! Трое легко ранены, все боеспособны - тут же поправился сапер, но как-то неуверенно у него получилось.
   - Все в строю, убитых и тяжелых пока нет, по мелочи поранились несколько, так вроде несерьезно - помог сослуживцу сосед, старательно выворачивавший карманы пленному немцу и попавший в штрафбат как раз за то, что не обыскал и не нашел у "языка" пистолет, которым тот воспользовался в самое неудобное время.
   - Гранаты к бою! Огонь! - громко рявкнул Валеев, чтоб за поворотом немцы услыхали тоже. Нормальным уже мужским голосом.
   Громила нежно и заботливо, словно голубя в небо, запустил пару колотушек, из-за поворота пыхнуло упруго воздухом, пылью. Третья граната туда же - но прямо под нее кикинулись двое рукопашников. Сухой треск выстрелов, оттуда доносится:
   - Давай, пошел!
   Тоже трюк пехотный - граната прилетела, а не взорвалась. Потому как без детонатора, обманка. А враг от нее кидается спасаться, залегает, башку закрывая руками. И вместо взрыва - здраствуйте, девочки! Явились - не запылились! Ваша смерть рядом сапогами топочет уже!
   Рывком за поворот, чисто, немец сидит, прислонившись к обшивке, дергает ногами, скребет доски подковками, все вокруг в кровище, второй тычком в стенную нишу уткнулся, Валеев пару раз в спину ему выстрелил, чтоб не было сюрпризов. Нет, не будет восставших из мертвых - дернулось тело от пуль, словно мешок с песком, не по-живому.
   Опять гранаты за поворот. Эти все три бахнули. Штурмовики туда - тихо, пустой кусок за поворотом. Бегом вперед. Никого, с той стороны, где вторая половина чистит по полукружью - несколько гранат рвануло, но стрельбы и криков нет. Свист залихватский близко - значит сейчас встретятся обе группы, обежали высотку. Потому отсвистелись ответно, чтоб не влепить по своим при встрече.
   - Бегут! Они бегут, сволочи!
   Высунулся на секунду из окопа - точно - по ходу сообщения пяток касок бликует и пара голов - вообще без головных уборов, улепетывают поспешно, только б кого храброго не попалось, что остался героически сдохнуть.
   Подвело немцев то, что расслабились. Это на войне всегда кончается плохо. Два живых "языка", девять покойников - можно бы и отходить, но теперь проснулись немецкие канониры и на нейтралке заполыхало, запрыгало огнем, брея осколками кочковатое поле.
   Блиндажей оказалось на высотке три. Один жилой, два - поменьше - с боепитанием. Все безлюдны, сдриснули защитники высоты от неожиданного нападения. То, что готовились немцы к круговой обороне их же и подкузьмило, облегчив жизнь штрафникам - ход сообщения, ведший к немецким позициям успешно перекрывался пулеметами, которые тут же установили на уже готовые пулеметные полки. Штрафник - бывший до наказания командиром пехотной роты, с пулеметами разобрался мигом и удивил Валеева тем, что оказались эти ребристые на треногах - советским оружием, дегтяревыми станковыми образца 1939 года.
   - Признак слабой роты - вот такие трофейные машинки. В прошлом году еще немцы такой приказ издали - в стабильной обороне, на спокойных участках зольдат в ротах оставляют самое малое количество, зато сверх штата на роту выдают по 9 пулеметов из трофеев. Огневая мощь солидная, но рота такая слабосильная, что кроме как сидеть в обороне ни на что больше не способна. Им перед контратакой надо будет каши покушать, да людишек соскрести откуда можно.
   Валеев намек понял, кивнул. На всякий случай подготовились к обороне, собрав оружие - два немецких автомата, пять карабинов Маузер, шесть пистолетов да к советским же станкачам автомат ППШ, еще первых выпусков - с прицельной планкой, как у винтовки, и две СВТ. Патронов в блиндажах оказалось неожиданно много - наших, 40 года выпуска.
   Штрафованный командир роты и трое помощников устроили пальбу из пары ДС-39 на расплав стволов, пристреляв и ход сообщения и посыпав немецкие окопы густо. Позиции меняли часто, впрочем немцы вели себя странно - постреливали в ответ жидко и разрозненно, а взявшийся всерьез отвечать германский пулемет удалось заткнуть быстро - с этой стороны были люди, явно лучше умевшие стрелять.
   Пару раз ДС заедал, повезло и тут - так бы Валеев сам вряд ли справился б с затыкой, а штрафники - вполне разбирались. Трофеи оказались обильные, немцы тут хранили НЗ на случай окружения, а может - ныкали ценные консервы на передовой от начальства прожорливого. Сардины, сосиски, колбаса, сгущенка. Прикинули - все не утащить, даже если нагрузить пленных. Одним пулеметом решили пожертвовать, имитировать присутствие на горушке было нужно при отходе.
   Пока артиллеристы разбирались друг с другом, точнее - враг с врагом, уже как-то и обжились на горушке. Уходить даже жалко. Нет, как толковый в тактике офицер, Валеев отлично понимал, что захват этой горки позиции стрелковой дивизии не шибко улучшит, но когда огонь на нейтралке зачах и прекратился и настало время уходить прочь, стало как-то и досадно, что столько всякого оставлять приходится. Потому захотелось еще насолить фрицам, благо при планировании операции и такой вариант - отражение контратаки - рассматривался.
   Сапер заботливо установил в ходе сообщения пару притащенных с собой противопехотных мин, гранатометчик разложил в ответвлении окопа готовые к употреблению гранаты, в том числе - пару старых противотанковых, найденных в пункте боепитания. Потоптался по окопу, явно прикидывая, как и что лучше кидать откуда. Получалось, что тут он даже короткий разбег может сделать.
   Половина группы, нагруженная как ишаки с такими же навьюченными пленными (офицерик затопорщился было, что - то вякал - но после нескольких обычных затрещин и подошедшего поближе человека - орангутанга, наглядно выражавшего желание угостить затрещинами особого качества и свойства - скис и сдался еще раз, безропотно потащив все, что на него повесили) без особой помпы двинулись через развороченную и еще дымившуюся нейтралку. Перед этим Валеев запустил в небо три зеленых ракеты - и штрафники один за другим ушли к своим.
   Оставшиеся шестеро долго ждали, когда их почтят ответным визитом. Уже собрались уходить, благо темнело и наконец глухо жахнуло в ходе сообщения, там где за парой поворотов стояли мины. Кто-то там заматерился на чужом языке, завизжал, но дальше слушать стало некогда, потому как гранатометчик дважды коротко протопотав по доскам настила зашвырнул точно туда обе противотанковых.
   Даже тут лейтенанта тряхануло и чуточку оглушило. А там, за поворотами, метрах в двадцати - больше уже никто не стонал, не визжал и не ругался. Только тишина звенела в ушах. Да вроде как в воздухе туман повис легкий, когда дым вверх ушел. Розовый, прозрачный.
   Немного погодя, немцы устроили заполошную стрельбу, на которую им ответили пулеметами, оставшимися на высотке. Опять покидал гранаты длиннорукий, но пальбой все и ограничилось. Ракеты немцы пуляли чаще, хоть еще и не стемнело и вообще- как то нервничали. Валеев внес свою лепту в фейерверк, заслав в небо два зеленых огонька с дымными шлейфами, как только сапер отрапортовал, что произвел минирование блиндажей. Вид у сапера был кислый, он не хотел отдавать противотанковые гранаты, считая, что распорядится лучше. А с тем, что осталось - в лучшем случае удастся немножко нагадить, не более того.
   Ожидал лейтенант, что будет еще какая-нибудь поганка при отходе, но - обошлось, удалось унести ноги без осложнений. Шли через перепаханное поле, тяжело сопя и отдуваясь под грузом, ожидая пальбы в спину - и только когда ввалились в свои окопы - лейтенант перевел дух.
   - А хороший набег получился, машалла!
   Туда бежали, как навьюченные ишаки, сопя и отдуваясь, там все боеприпасы потратили - но и обратно тяжелогружеными топотали. И сколько туда бежало раньше - столько и возвращалось своим ходом, разве что пулеметчик ковылял, хромая и опираясь на трофейную резную трость, найденную в блиндаже.
   Потери не зря сапер странно назвал. Несуразные они получились, летчика укусили, пулеметчик угодил на бегу ногой в чью-то нору, и то ли вывихнул лодыжку, то ли и поломал даже ногу, тут не разобраться, и даже сапер не то чтоб под нож или лопатку попался, оказалось, что тоже нелепо пострадал - бил немца в морду, а тот башку набычил и рассадил боец хлестко костяшки пальцев об ребро козырька каски. Ни одного огнестрельного!
   И наша стрелковая дивизия, севшая здесь в окопы, никудышная по боевым качествам - и противник у них тут стоит такой же. Пока пленных тащили - те мигом заговорили о том, что они - не немцы, офицерик заявил, что он - чех, а судя по шеврону уголком на рукаве, ефрейтор, - оказался поляком. В это Валеев не поверил, слыхал уже, что у немцев полукровки из семей, где была немецкая кровь хоть с какой стороны, считались немцами, а вот когда эти фольксдойчи попадали в плен - тут же от нации немецкой своей частенько открещивались. Хотя кто там разберется.
   Не зря тренировались два дня - красиво вышло. Было опасение, что немцы перекрестным огнем с флангов накроют на нейтральной полосе, но нет, обошлось. То ли никудышники и тут оказались, то ли сдрейфили подставляться под артиллерию. Наглядно получилось - не 42 год, когда над каждым снарядом наши тряслись - теперь насыпали от души, заставив замолчать немецких артиллеристов быстро и надежно. Понятно, светиться с пулеметом, имея большой шанс получить пару снарядов в ответ желающих у немцев не нашлось.
   Доложился по команде, приятно это делать, когда успешно все прошло, приказ выполнен от и до, все живы, да с трофеями, которые не стыдно показать. Начальство так же привычно поставило на вид нелепую одежку, в которой Валеев воевал, но на этот раз можно было как раз пояснить - что под убогую пехоту пришлось маскироваться, потому начальство только хмыкнуло. От греха подальше штрафники тут же убыли в свое расположение, долой с передовой. Немцы обязательно ответят, только попозже, вот и не стоит зря напрашиваться.
   И наконец смог щеголеватый лейтенант переодеться. Была у него маленькая слабость, которую он никому не показывал и признаться не смог бы вслух и прилюдно, но - любил он красивые добротные ткани, хорошую одежду и обувь. Мама его была лучшей мастерицей, делавшей великолепные лоскутные одеяла и коврики, а он, когда сломал себе по глупой лихости обе ноги сразу, сидел долго сиднем, вынужден был пропускать все мальчишеские дела и забавы и быть дома, от скуки помогая родительнице. От нее и передалось незаметно уважительное отношение к одежде - и тканям.
   Сначала со скуки помогал подобрать тряпочки по цвету, потом даже и шил сам, когда кроме мамы никто не видит. Мама любила красное и желтое, сыну больше нравилось зеленое и синее. Потому и невыносимо сейчас ему было в хорошей одежде, не без трудов добытой - в окопной грязи ползать. То, что остальные считали чудачеством или суеверием (везучая гимнастерка, счастливые кальсоны, ага, частое дело) - было простой бережливостью, что в бравом лейтенанте непросто заметить. Потому в бой одевал такие тряпки, которые даже выкинуть было не жалко, хотя к любой ткани Валеев относился уважительно, считая эти вещи чудом, представляя, сколько вложено ума и знаний в хитросплетение нитей.
   Отец, конечно, хотел, чтобы и старший сын стал рыбаком, но это дело было Валееву не по душе, хотя умел ловить рыбу, на Волге - все умели, место такое. Но душа лежала - к тканям и одежде.
   Дядя, бывший хитрым торгованом и вечно крутивший какие-то делишки, племянника поддержал, сказав, что у урысков не смотрят кто откуда, там можно не то, что на портного выучиться (сам дядя тоже был с форсом и в отличие от брата как раз очень портных ценил), а можно стать даже Директором на фабрике, где одежду шьют потоком. Валеев успел окончить текстильный техникум как раз перед самой войной, а дальше понеслось совсем иное, чем полагал. Как образованный - прошел скороспелые курсы младших лейтенантов, был ранен и теперь кысмет - командир целого взвода в особом офицерском батальоне с массой льгот и весьма повышенным окладом и полевыми. Да и продвижение по службе тут было быстрым. А умереть - так умереть легко было и в обычной пехоте. Вот как в той недоделанной стрелковой дивизии, которой заткнули оборону, противопоставив такой же убогой германской пехотной.
   Часть трофеев ушла начальству, но на то, чтобы отметить удачную операцию всякого вкусного тоже хватило. И отпраздновали. Очень скромно, но по фронтовым меркам - вполне прилично. Командир роты сказал, что скорее всего будет и награждение орденами и медалями, не только свободой и правами. Но - это видно будет чуть позже, когда дадут отмашку - разведка боем тут была не главным, важно было, чтоб повысилась боеспособность у пехтуры и прекратился поток перебежчиков. Если больше перебежчиков не будет - то будут награды. Потому взводный в рапорте все постарался представить в лучшем виде, разве что человек-орангутанг и тут удивил, прослышав про награды попросил, если будет возможность - представить его к ордену "Славы".
   Это было удивительно, потому как штрафники очень не любили этот орден. Он был солдатским и любому становилось ясно - где офицер мог его получить, потому предпочитали скромную по виду, но весомую для понимающих - "За отвагу". А тут вон как! На удивленный взгляд взводного гранатометчик пояснил - что "За отвагу" у него уже есть, как и третьей степени Слава. Потому - если возможно... Валеев пожал плечами и все честно передал ротному, который тоже удивился.
   Выпивки не было, но отметили успех весело, перед этим умывшись и побрившись - для образа безвредных перебежчиков вид приобрели за последние два дня убогий и непрезентабельный, для военного человека унизительный. Морды запачкали грязью - копотью. Щетиной двухдневной украсились. Опять же - так смотрелись жалостливее. Зато теперь сияли как новые монеты.
  За праздничным ужином, Валеев оказался не единственным, кого поразили способности длиннорукого гранатометчика. Тот скромничал и такое внимание и похвалы были явно непривычны, хоть и очевидно - приятны. Краснел он как девица, что на такой страшной роже смотрелось комично.
   Летчик, с старательно замотанной физиономией и потому несколько невнятно говоривший, выразил общее мнение:
   - Оружие - оно все смертельное и у нас тоже штуки всякие. А вот просто когда знаешь, что в руках кило тола от которого розовым туманом станешь, и йопнуть может если просто выскользнет с рук и под ноги упадет... Причем сразу, это эфка и ргд вежливые, предупреждают заранее мол ща бахнет, ховайся. А эта то дура сразу!
   Сапер с перемотанной рукой немножко свысока глянул на непривычного к взрывательным вещам летуна:
   - РПГ-40 что ли? Она взрывается после как отлетит действием встречного воздуха предохранительная планка. Тихоуроненная, может не взорваться, но трогать такие "строго воспрещается". А так-то она тоже - ручная, а не дикая.
   Летяга оказался не лыком шит и удивил познаниями:
   - Когда отлетает планка то грузик с бойком ничем не удерживается по сути. Более того, эта вся конструкция, пусть и неизящно и не сильно безотказно, но сделана именно чтоб после того как- обязательно взорваться. Радует только то что там нет никакой боевой пружины и удар только под силой инерции грузика. Но боязно очень. Я их не кидал таскал только и было неприятно весьма.
   - Прямо уж. Граната, как граната. Только большая.
   - Не, не то. Потому что одно дело боеприпас который при неосторожном может сработать, и другой который расчетно должен сработать. Вон - как бахнуло, так никто и не ругался больше.
   - А вообще, товарищи, странно, что немцы такие глупые попались. Не похоже на них. Да чего немцы, я и то бы таких сдающихся близко не подпустил - заметил бывший командир стрелковой роты.
   - И что бы вы сделали? - уточнил Валеев, всегда мотавший на ус все толковое.
   - Приказал остановиться метрах в пятидесяти. И послал бы бойца, что понаглее и поглупее... - как о деле простом сказал штрафник.
   - Чтобы проверил?
   - Так точно! Должен сдающихся встречать выйти метров на тридцать - пятьдесят какой - то свой косячник, который проверит что нет у них ничего нехорошего - кивнул утвердительно командир бывший.
   - И кстати косячника этого, если что, положат вместе с врагами ничуть не думая - кивнул гранатометчик уверенно.
   - Война... Вот если б немцы были шибко опытные и дисциплинированные и осторожные то они б остались живы, а мы померли. А если нет - то как вот так. Лопухнулись гансы, при том случаи, когда сдающиеся в плен закидывали гранатами принимающую сторону - многократно описаны в документах и литературе, по обе стороны фронта в разных вариантах и в разных войнах, давным - давно такое делается.
   - Тэпэч, дурачье - согласился Валеев.
   - Нет, взводный, они не дураки все же. Просто распустились и разбаловались. Так всегда - как думаешь, что бога за бороду держишь - что-нибудь да и крякнется. Теперь тут они ощетинятся, носом чую. В следующий раз нам так уже будет не провернуть дело - заметил рассудительно погоревший на пистолете у "языка". Придется мудрить, чтоб убедительно вышло. Эти-то даже не рыпнулись, когда мы пистолеты, ножи и лопатки повыдергивали, даже на то не отреагировали, что руки опустили. Совсем уши развесили...
   - Что предлагаешь?
   - Чтобы одной рукой кидануть гранаты. С самого начала самого косячного в группе я б заставил нести ствол какой, винтовку - за ремень, демонстративно, не по -военному, а по-бабьи.
   - Это зачем?
   - Так если что, то стрелять в него б стали, ему первые пули, потому что в него б целились. Тут психология такая - идут сдаваться, а один с оружием - значит именно его на прицел. Ну, а ему задачу нарезать - как начнется, падать плашмя, тогда жив останется. Понятно, его пустить самую чуть в стороне позади, чтобы остальные вперед прошли, это важно. А вот остальные пусть несут в руках, тоже демонстративно, кто каску, кто сумку противогазную, кто планшетку или ремень с подсумками.
   - Так мы считай так и бежали. В чем смысл?
   - Вот тут шалости с веревочками. С немецкими гранатами, но не колотухами, а яйцами. Их понапихать да добавить к ним шашек по 200 грамм, можно и просто запалы немецкие из колотух вытащить и к шашкам примотать, они подходят. К взрывателям веревку подлиннее, лишнее в рукав убрать, чтоб полметра было - на броске инерцией вырвет, а уронишь и ничего страшного. Вот этим и нарезать задачу как стрелять начнут в того кто с оружием - просто кинуть что несешь. Или по ситуации наоборот - прикажут им остановиться и кинуть, они и кинут, только не под ноги.
   - А разгильдяй с винтовкой?
   - После тот кто с винтовкой падать и стрелять станет.
   - Каска с гранатой и парой 200гр шашек - это серьезная хрень - кивнул серьезно сапер. Видно было, что он прикидывает что-то свое.
   - Думаю, еще можно кого-то в командирскую фуражку нарядить а то и нквдшную, и вести в плен. Чтоб шел, упираясь и ругаясь, как без этого - без ремня, руки за спиной связаны. Ну, а в руках понятно что, да и на спине пришить петельки а в их пару наганов - тем, кто его под руки волочет только руку протянуть. Ну, именно потому что если этого не сделать то и происходит всякое.
   Все мужчины при отсутствии женщин и начальства обязательно становятся мальчишками и тут получилось так же - нафантазировали много и от души, кое - что, вроде запрятанных в рукав шинели гранат с подшитыми колечками - было вполне исполнимо, другие мысли носили слишком вычурный характер, но после такого тяжелого дела надо было почесать языками и отмякнуть душой. И песни попели - но аккуратно и вполголоса, потому как погоревший на "языке" разведчик рассказал о дружках своих, вернувшихся с поиска успешно и устроивших хоровое пение под аккордеон. Хорошо пели, громко и задорно, ровно до того момента, как прилетело на полянку несколько тяжелых чемоданов - явно хор засекли по звуку и уложили и покалечили всю счастливо вернувшуюся группу. И аккордеон разнесло на тряпочки и кнопочки. К этому рассказу отнеслись с пониманием и глотки не драли.
   После пения наговорились и друг друга похвалили - летчик один оказался весьма толковым боксером, а второй совсем в рукопашке оказался не силен, лопатку захватил только для защиты, живот ею прикрывал - зато из пистолетика дамского отлично отстрелялся по двум фрицам.
   - Я из детдомовских, там без драки никак было. А после и боксом занялся, секция бесплатная и готовили нас хорошо, еще до авиаклуба - прошепелявил через бинты укушенный крепыш.
   - Ножиком ты тоже хорошо махал! - уважил приятеля похвалой второй летун.
   - Так безотцовщина, в кармане финский нож... Романтика, дурь в мозгах свистящая.
   - Ну да, я тебя режиком заножу, будешь дрыгами ногать...
   Оказали уважение и бывшему начальнику роты, благодаря которому пулеметный огонь был налажен моментально и явно остудил желание немцев вернуть высотку немедля. Штрафник принял похвалы невозмутимо и даже блеснул своими знаниями, неожиданно похвалив этот безвестный ДС-39, про который толком и не слыхали присутствующие:
   - Хорошая машинка, не без недостатков, конечно и пыли с морозом не любит, как и немецкий МГ-34, но зато легче Максима вдвое и не надо возиться с водой и снегом, воздушное охлаждение, сами видели. Ствол заменить - полминуты делов - и давай новые 500 выстрелов. Удобно. Правда, старые патроны к ней не годились, те, что с латунной гильзой...
   - А что с ними не так? - удивился Валеев, ранее не видевший никакой разницы между патронами.
   - Темп стрельбы высокий очень, а автоматика похожа на ту, что в ручном Дягтере, жесткая, потому мягкую латунь гнет и рвет, пули выпадают или поперечные разрывы. А во время боя это не радует вовсе. Потому ДС после Финской делать перестали, а все что было от греха подальше - передали в УРы по большей части. Там проще было патроны подобрать, чай не пехота. Хотя у меня было дело - работали на таких. Мне очень интересно - получилась ли наша западня - сапер надоумил, вот этот скромняга.
   Штрафник кивнул в сторону своего приятеля и дружески похлопал его по широченной спине. Звук получился, словно по железнодорожной цистерне - гулкий м внушительный..
   Про эту выходку Валеев уже знал, с его же одобрения под пулемет аккуратно приспособили "феньку", в которой усики чеки были разогнуты и почти выдернуты, а сама граната неплохо замаскирована. В одном из двух пунктов боепитания нашлись здоровенные короба - как пояснил бывший комроты - с лентами к зенитным Максимам, каждая на 1000 патронов, что не годилось для пехотного боя, а в спокойной обороне вполне немцами употреблялись, как видно. Потом, уходя последним, штрафник сначала раскалил ствол пулемета интенсивной пальбой, а когда все уже отошли, он поставил длинную зенитную ленту, к концу которой и было привязано колечко от гранаты.
   Раскаленный казенник пулемета мигом нагревал патроны до такого состояния, что они срабатывали даже без удара бойка и оставленный ДС забарабанил самостоятельно, дав возможность бывшему ротному унести ноги невозбранно и напрочь гробя ствол, что при отсутствии запасных выводило и сам пулемет из строя, как твердо заверил своего взводного штрафник. (Валеев все же остался с ним, мало ли что, убегали вдвоем - последними, но не удержались и тоже захватили груза от души, аж ноги подгибались). И теперь ротному бывшему было интересно - засекли немцы колечко, или, подняв остывший пулемет - получили взрыв феньки в окопе.
   Был и другой вариант угробить оставляемый пулемет - в системах пулеметов Дегтярева была одна особенность, которая привела в штрафбаты не одного офицера, сам комвзвода такого помнил - мальчишку зеленого, который не доглядел и в его пехотном взводе такой же зеленый пулеметчик после чистки ручника своего собрал новехонький ДП-27 по недотяпистости вовсе без упоров (черт его знает, как ему удалось их проглядеть), что сказалось на следующий день во время стрельбы, когда затвор сорвало назад со всеми вылетающими и разбрызгивающимися последствиями. ДП - образные легко выводятся из строя путем снятия одного боевого упора. Полсотни выстрелов в таком виде и готово. Можно даже обратно упор поставить - еще сотни две пулемет такой дефектный выдержит, но потом крякнет, возможно и с травмой стрелка. Тут очередь на 250 выстрелов стопроцентно окончилась бы разрушением пулемета. Но решили сделать ловушку.
   Сапера тоже, естественно, похвалили, уважительно называя чертякой светлоголовой и злоехидным сюрпризником и всяко разно, на что хватило выдумки и словарного запаса. То, сработали ли его подарочки в пунктах боепитания - было интересно тоже. Хотя простая выходка одного из проштрафившихся в эшелоне все равно все три солидно и добротно сделанных блиндажа выводила из строя навсегда - нашлись у запасливых немцев две канистры с бензином, да бутыль с керосином - освещение у немцев было налажено. Керосин и три лампы "летучая мышь" забрали с собой, дефицитные канистры - очень удобные и годные на многое, тоже, а вот бензин вылили в блиндажи, поплескав от души и на нары с тряпьем и на стенки и залив ящики с патронами. Теперь там даже находиться было нельзя, голова тут же начинала кружиться нехорошо после пары вздохов, но и рвануть могло всерьез от одной папироски.
   После и о жратве потолковали и о бабах, как положено в мужском коллективе, и, как обычно, похвастались своими малыми родинами и - опять же как часто бывает, пригласили друг друга в гости после войны, обещая накормить гостей самым вкусным, что готовят в их родных местах и Валеев тут не ударил в грязь лицом, обещая копченых гусей и ту самую волжскую рыбу, которую с детства привык есть как обыденное кушанье, а в Астрахани удивился, попав впервые в ресторан и увидев как дорого стоит привычная икра и та самая осетрина. И в тот момент все действительно хотели приехать к взводному и к друг другу и угоститься в приятной компании, потому как это означало, что остались все живы и здоровы и гостям рады. Сближает это сильно - и драка совместная и пирушка. Настрой после был - на пять! Немножко, правда огорчило, что часть захваченной колбасы оказалась не из мяса, а гороховая, да и сосиски явно в банках были не мясные, судя по виду и по вкусу. Впрочем, лишний повод поругать врага и почувствовать свое превосходство даже в кулинарном деле дорогого стоит.
   Успех - всегда радует. И не только исполнителей. Потому начальство посмотрело на пирушку сквозь пальцы. Вовремя и к месту проведенная совместная трапеза отлично работает - и люди срабатываются и настроение выше и политморсос на уровне.
   Что дальше происходило в убогой стрелковой дивизии никто из захвативших опорный пункт не знал, но сверху через четыре дня поступило добро на награды. Ордена, кроме солдатской "Славы", не разрешили, потому по рапорту Валеева начальство написало наградные листы всем участникам на медаль "За Отвагу", а с человеком - орангутангом повыбирали между пунктами "Презирая опасность, первым ворвался в ДЗОТ (ДОТ, окоп или блиндаж) противника, решительными действиями уничтожил его гарнизон" или "Из личного оружия меткой стрельбой уничтожил от 10 до 50 солдат и офицеров противника", остановились на первом и подали наверх. Как ни странно - приказ прошел и, наверное, награды нашли героев, хотя всякое бывало - освободили штрафованных офицеров быстрее, чем делопроизводство наградное, хоть и не высокого уровня, прошло. А восстановленные в званиях постарались убыть из родного штрафбата с максимальной быстротой, пташечками упорхнули, что в общем было понятно. Не пионерлагерь чай.
   Мог бы ситуацию прояснить Попов, но тот, как всегда помалкивал. Что тоже понятно - работа у человека такая, нет претензий.
   К слову сказать, особист и впрямь получил по своей линии информацию о том, что уже на следующий день после "разведки боем" было две попытки перехода группами в 6 и 5 перебежчиков и этих немцы встретили совсем иначе - скосив из пулеметов метрах в пятидесяти от окопов, причем срезали по коленям, перебив ноги, а потом развлекались очень долго, постреливая по корячащимся на нейтральной полосе недобиткам, не убивая, а только добавляя ранений и страданий. Стонали и вопили неудачники всю ночь, даже утром было слышно, что кто-то из перебежчиков жив и стонет. После еще одной попытки перехода через сутки группой из 4 негодяев в соседнем полку все повторилось точно так же, после чего перебежчиков более не нашлось во всей дивизии.
   Через неделю опять сработало громкоговорящее вещание с немецкой стороны, но теперь категорически предписывалось перебегать только ночью и строго поодиночке. И ни в коем случае не лезть в окоп сразу, а лежать не ближе полуста метров и оттуда кричать "Сталин капут!" Удалось ли накрыть установку на этот раз не уточнялось, а сам по себе факт был показательный. Но к этому времени слухи уже хорошо прошли по "солдатскому радио" и нестойкая публика, даже самая глупая, получила наглядный урок - здесь и сейчас ни кучкой, ни в одиночку к нервным и злым немцам соваться не стоит. Куда опаснее, чем сидеть в глухой обороне.
   Что и требовалось получить. По сравнению с этим десяток убитых немцев, три трофейных станковых и один уничтоженный пулемет и всякие прочие винтовки уже были не важны, но всякое лыко - в строку. И языки и трофеи - все полезно. Но трех офицеров из дивизии - взводных, прошляпивших групповой переход, трибунал осудил и они пришли в штрафбат на месяц.
  
  Капитан Берестов, начальник штаба медсанбата.
  
   - Тащ кан! Там ваш земляк приехал! - с лисоватым плутовским видом сообщил негромко сунувший нос в палатку санитар Кутин. Как человек, уже обжившийся в медсанбате, он позволял себе некоторые вольности. Хотя Берестов пару раз и выговаривал, что какой он для Кутина "хан", но некоторое время санитар выговаривал все старательно, а потом опять сбивался на скороговорку. Начальнику штаба этот сержант был нужен, имелись на него виды, как на специалиста совсем не в медицине. И как привилегированный, тот позволял себе мелкие вольности, вот и разрешения зайти в палатку не спросил. Хотя тут дело двоякое - сам же велел сообщить незамедлительно, как приедет этот новый начальник ремслужбы.
   Было с чего волноваться - старый, хорошо известный капитану, убыл по болезни после прободения язвы желудка, а вот этот - чурбанистый, крепкий и низкорослый с несуразным для широкой физиономии носом пипочкой, неожиданно оказался ленинградцем, что было редкостью тут в средней полосе. Ну, честно говоря, не совсем ленинградцем, жил он в маленьком и зеленом городке Пушкине, пригороде бывшей столицы, но все ж не два лаптя по карте расстояние - почти свой. Самое важное - была у него какая-то своя тыловая возможность навести нужные справки. Он и навел.
   Про блокированный город было известно мало, хотя теперь уже Берестов знал, что отец его, пожарный чин, погиб еще в первую зиму, когда шатающиеся от слабости пожарные тушили полыхающий бак с топливом на обстреливаемой базе нефтепродуктов.
  Отец помогал удержать бьющийся, словно пойманный удав, напорный рукав и был срезан осколками близкого разрыва вместе с двумя другими бойцами пожарного расчета. Мать, которая после гибели мужа потеряла всякую волю к сопротивлению и моментально тяжело заболела, стараниями сослуживцев-пожарных, была эвакуирована по дороге Жизни, по ледяной Ладоге, но умерла уже по эту сторону блокадного кольца - выхаживать дистрофиков тогда еще не умели, кормили обильно, а это было смертью для голодных людей. Не выдерживал истощенный кишечник нормальной еды.
   Ремонтник обещал узнать, если получится, где похоронены родители капитана. Поэтому его приезда Берестов ждал с нетерпением. Еще и потому что так уж сложилась его корявая военная судьба, что имелся у него пунктик теперь - он должен был знать, где лежат близкие ему люди.
   От угощения гость не отказался, любил он покушать, хотя было видно, что до войны был полным и явно с гордостью носил тугой животик, но тут от треволнений и постоянной тяжелой работы потерял былой лоск. Стопочку тоже пропустил вначале, а потом и вторую, но делал это аккуратно и вкусно, с разумением. И отметил, что - холодненькая, это по осеннему еще теплому времени - грамотный подход. Оценил и макароны по-флотски, в меру пошутив, что такая пища и на суше отлично идет, а вообще ему она напомнила, как он на флоте служил, так вот - повару тут получилось, хоть и сухопутчик, а почти как коку приготовить. Берестов не торопил гостя, видно было, что тот не с пустыми руками приехал, а раз так - не нужно спешить, должно все быть серьезно - с расстановкой. Отобедали, за сладким чаем уже выложил гость несколько бумажек. Оказалось, что с матерью начштаба все ясно и понятно - вплоть до номера могилы и ряда на кладбище в Кобоне. С отцом получилось не так точно - шоферам, возившим на кладбища умерших и погибших с пунктов сбора трупов платили за каждую ходку, в том числе и водкой. То же - и тем, кто рыл братские могилы. Контроля вначале не было организовано никакого. Потом, когда по поданным документам получилось, что уже похоронили более 2 миллионов покойников, чего быть не могло по определению, городское руководство спохватилось, обнаружилось колоссальное мошенничество, но из-за таких грубых приписок установить - точно ли отец Берестова лежит на Волковом кладбище, куда отправляли трупы с нефтебазы, невозможно. Могут быть варианты, на всех городских кладбищах теперь братские. Сам ремонтник тоже не знал, где его отец, который командовал пушечным дотом в укрепрайоне под Гатчиной, пропал без вести, как и средний брат. В прошлом году Ленинград разгружали от женщин с детьми и у кого было больше двух отправляли чуть ли не силком, под угрозой лишения карточек.
   - Мой средненький мать обманул и ушел добровольцем, хотя по возрасту еще не годился, вместе с таким же олухом из соседней семьи. И тоже - без вести. А приятель его - живехонек, даже орден получил, хотя при прыжке с парашютом - он в десант попал - ему автоматом все передние зубы выбило. Но его мать, как узнала, что балбесы в армию удрали - свалилась с сердечным приступом и померла в одночасье, хоть и молодая еще. Судьба играет человеком...
   Помолчали, гость шумно прихлебывал горяченный чай, вытирал потный лоб платком, явно сделанным. как заметил внимательный начштаба, из парашютика немецкой осветительной ракеты - швы очень характерные.
   Капитан осторожно спросил - неужто не могли блокаду снять? Вопрос давно этот у него свербел, но трепаться на эту тему было неосторожно. У его собеседника тоже зубов была нехватка и потому Берестов меньше стеснялся в разговоре своей невнятной дикции из-за поврежденных челюстей.
   - Не умели воевать. Рвения много, а опыта никакого. Да и немцы тоже не очень-то поддавались. тут же в войне - все важно, любая мелочь может таким шилом вылезти. Между нами - когда в прошлом году начали прорывать блокаду по мгинскому перешейку, так в войска 7000 автоматов ППШ поставили, как раз в части, прорывающие блокаду. Сила? Еще какая для болот-то синявинских. В лесу автомат - зверь машина. Начали бодро, красиво начали. И на второй день к автоматам вдруг патроны кончились на всех складах, хотя было запасено на несколько лет войны. И остались автоматчики безоружными и зверь - машины без патронов стали 4 кило бестолкового железа...
   - Как так? - искренне удивился капитан.
   - Да просто. В армии с таким количеством автоматов дело никто не имел. Патронов этих, тетешек, было и впрямь до черта запасено. Точно, на годы. Из расчета расхода пистолетами комсостава и автоматами, что у комендантских взводов и рот. А тут - несколько тысяч стволов, да в наступлении, когда врага надо огнем давить. И оказался весь этот многолетний запас - на комариный чих. Пришлось автоматчикам искать по болотам старые винтовки, с прошлого года. Много там наших легло, были винтовки, да. Но ты ее поди найди еще, да чтоб целая. и валялись они промеж гнилых скелетов в лохмотьях нашей формы. Очень приободряет, а если еще учесть, что немецких вонючих скелетов там не валялось, только наши - так и совсем весело.
   Это Берестов знал сам. Немцы своих старались похоронить в самых лучших местах, а наших бойцов зачастую и местным хоронить запрещали, для показательности своих побед. Еще и наказывали, если кто приказ нарушал. Такая странная небрезгливость капитана сильно удивляла. Запах-то адский над старым полем боя, с души воротит. Но видно для европейцев цивилизованных труп врага и впрямь пахнет хорошо.
  
  Оберфельдфебель Поппендик, пациент.
  
   Заряжающий не успел на буквально секунду, уже схватился руками за края люка и только рывком выдернул из башни свое продырявленное тело до пояса, как изнутри со свистящим ревом в люк столбом шибануло слепящим желто - белым огнем, адским фейерверком метров на пять в темнеющее небо. Командир танка успел отползти от горящей машины на несколько метров, пачкая грязную брусчатку трамвайных путей густо лившейся кровищей. Отстраненно поразился странному визгу, резавшему слух и перекрывшему пальбу вокруг.
   Бликовали очки, заряжающий отчаянно пытался вылезти из этого раскаленного до красноты кузнечного горна, в который превратилась пылающая машина, корчился, но не хватало ему сил, да и видно ноги были разлохмачены всерьез, не опереться. Он несколько раз было отжался на руках, но всякий раз опадал снова туда - в огонь, стремительно чернея, как обугливающаяся головешка.
   Поппендик понимал, что смотреть ему нельзя, но - не мог отвести взгляд. Здоровой ногой пытался отталкиваться, но тело огрузло, стало несдвигаемым, словно сломавшийся в болотине танк. Столб огня опал, бешенство пламени кончилось, теперь из башни вырывались вполне пристойные рыжие языки дымнокоптящего пожара.
   А заряжающий, странно похожий на голого негра, перестал визжать, только сипло хрипел и этот тошный звук по-прежнему был слышан лучше треска очередей, хотя пальба достигла крещендо. Поппендик теперь понимал, что надо обязательно отползти, он замешкался после того, как "Пантера" встала после звенящего удара, промедлил всего несколько секунд и именно поэтому второй снаряд достал всех в башне. Командиру танка хватило сил и времени выдернуться из стального чрева и скатиться по броне долой, ударяясь локтями, коленями и спиной о твердыню танка, а тыкавшийся ему в ноги очкарик уже не успел. И теперь определенно отомстит, он - злопамятный.
   Задыхаясь, мучительно потея и не продвигаясь ни на шаг, командир горящей машины завозился, как раздавленный жук, а когда оглянулся, то с привычным уже ужасом увидел, что сгоревший заряжающий, словно черно-красная копченая ящерица медленно вроде, но стремительными движениями рук и ног словно прилипая к грязной броне и оставляя на ней какой-то слизистый след лезет вниз, к нему. И когда слез - сполз на землю, на брусчатку дурацкой улицы дурацкого города Харьков, поднял веселое лицо в пляжных очках. И командир танка обмер, поняв, что это не веселая улыбка и пляжные очки, а просто так покрылись копотью стекла обычных очочков, а улыбка - радостная и счастливая, от уха до уха - просто оттого, что у заряжающего отвалилось лицо, коркой отпали сгоревшие губы и теперь на него, Поппендика, таращится слепыми стеклами очков череп, на котором остались ошметки жареного мяса.
   Засучил здоровой ногой, заливаясь волной нерассуждающего ужаса при виде двигающегося к нему дергаными движениями ломаной механической игрушки мертвеца - ну не мог живой так ползти!
   Очкарик уцепился ломающимися пальцами, которых на обгорелой ветке руки и оставалось-то половина, захрипел, забулькал, челюсти раскрылись, вываливая серый вареный язык... Поппедик заорал беззвучно, давясь криком...
   И словно вынырнул из сна. И в этот раз мертвяк не дотянулся, хватал за ногу, там, где сейчас грыз поврежденную кость остеомиелит. Такое снилось часто и всякий раз просыпался оберфельдфебель словно выжатое белье.
   - Странно, а ведь там в Харькове не было брусчатки, такая брусчатка в моем родном городе - облизывая непослушным пересохшим языком сухие губы, нелепо подумал пациент. Этот кошмар снился ему постоянно и пугало то, что проклятый заряжающий с каждым разом полз быстрее и дотягивался дальше. И это почему-то пугало.
   - Ты горазд храпеть, словно тебя душили - ядовито заметил сосед, недавно прибывший летчик с тяжелым переломом обеих ног.
   - Снится всякое дерьмо - понимающе заметил сосед у окошка, самый старый из всех, находившихся в палате на десять человек.
   - Это понятно, мне все время снится, что я собираюсь воткнуть красотке в мякоть, а оказывается, что у меня между ног гладкое место, даже дырочки нет - заявил одноногий сапер.
   - В следующий раз наступишь куда не надо - и будет. Видал я такое, тут таких на первом этаже держат, их там за все время, что меня налаживают помощники смерти, сменилось больше взвода - отечески просветил старикан.
   Поппендик медленно приходил в себя после кошмара. Та нелепая и дурацкая атака - без разведки, с безоглядной наглостью первых дней войны, уже неуместной через два года боев, ожидаемо провалилась. Иваны встретили нахальных кошек всем, что у них нашлось, а нашлось много всего. Теряя в разрушенном городе одну за другой машины, кошачья команда, тая, словно снежный ком, катающийся по раскаленной сковороде, дошла до трамвайного кольца - и там две последние "Пантеры" были подожжены.
   Чудо, что его оттуда выволок Гусь, единственный совершенно целый из экипажа, только на одной ноге у него был уже сапог, а на другой - спортивный тапочек. Двое других сгорели с танком, один помер через пару месяцев от сепсиса, а оберфельдфебель все никак не мог придти в порядок. И до чего же осточертели госпиталя! В тылу кормили убого, все время хотелось жрать, да еще из покрытой сероватым налетом дыры, которая не хотела никак закрыться, сочилась и подтекала мерзкая зеленоватая жижа и эта рана словно высасывала все силы из молодого мужчины.
   И вроде хирурги тут квалифицированные, не прифронтовые мясники, которые только и умеют делать ампутации всем подряд, а все никак не выздороветь. Уже вынули два гнилых секвестированных обломка кости - а свищ все не закрывается...
   - А мне только раз приснился страшный сон - словно я падаю и не могу найти чертову вытяжку парашюта. И все теперь - сплю как бревно, никаких снов. А вам везет - бесплатное кино, какое ни на есть - а развлечение - поддел летчик.
   - Свистишь! - лаконично заметил рябой сапер.
   - Честно говорю!
   - Не про то. Ты во сне свистишь, словно у тебя не нос, а флейта.
   - А, ты об этом... Слушай, а почему тут так паршиво кормят?
   - Тыловые нормы. Ячменный кофе и гороховая колбаса. А у вас во Франции с харчами было лучше? - полюбопытствовал одноногий. В ожидании врачебного обхода оставалось только чесать языки, это было самым доступным развлечением после карт, которые осточертели уже всем.
   - Кому как, как и везде. Но я там пробыл не очень долго, по мне, так эта паскудная Франция - самая дырявая дыра во всей Европе. И жратва там - дрянь. Они ведь лягушек и улиток жрут, я сам видел. И сыр плесневелый. А пива хорошего нет, одна их эта виноградная кислятина. С нашими немецкими винами не сравнить. Хуже только в Италии жратва, одно тесто.
   - В Испании зато сплошной перец, я там себе желудок испортил - добавил старикан.
   - Про Испанию не знаю, а у нас в Тюрингии жратва куда лучше. За это ручаюсь честным словом!
   Пациенты поухмылялись. С этим они могли бы поспорить, потому как у каждого дома была жратва куда получше, чем в дурацкой Тюрингии.
   - Говорят зато француженки темпераментные - сказал банальность сапер.
   Летчик неосторожно пошевелился, поморщился от боли...
   - Это сами французы выдумали. Мы с парнями проверили, каждый переспал с десятком лягушатниц. Итог - из сорока баб не бревном лежали три. Вот и считай сам. К тому же тощие они, ни ляжек, ни сисек, ни задниц!
   - Что, вместо ягодиц пара фасолин? - удивился похотливый сапер.
   - Именно! Дерьмовый народ, вырожденцы. Зато корыстные, как евреи. За грошик удавятся...
   - Ну это нормально...
   - Давиться за грош? Уж нет, еще за пять грошей - да, понимаю, а за один - это перебор. Мужики льстивые, угодливые, а отвернешься - тут же нагадят по-мелкому. Я почему так говорю - пока сам не побывал в этой самой Франции - тоже был с замороченной головой. Ах, Париж! Ах, Елисейские поля! Нет, так-то видел, что у них странная техника, нечеловеческая. Инженеры у них долбанутые совсем, точно извращенцы - уверенно заявил переломанный.
   - Брось, были у нас в роте французские авто - обычные машины, хоть и хуже наших - не удержался Поппендик. Болтовня отвлекала от боли, потому они болтали охотно. А боль была все время и у каждого своя - у самого танкиста - ноющая, не прекращающаяся ни днем ни ночью, но привыкнуть к ней не получалось.
   - В машине трудно напортачить, руль, три педали и ручка передач. Ты бы глянул на их самолеты. Это мертвый сон разума! Я ведь летал на транспортном "Потезе", судорога конструкторского бреда, но приноровился уже, потом нарвался на Иванов и они мне задали жару. Сел, но жестянка сильно помялась. Меня и зафутболили на обкатку французской продукции, раз я на французе летал - думал судьба обласкала, да вот и шмякнулся. Эти сволочи даром получают рабочий паек, зря мы с ними возимся, они ни черта делать не умеют, криворукие дегенераты. Каждый третий мотор самолетный - бракованый, причем на свой лад. У меня обрезало в полете намертво, до полосы было не дотянуть. Хрястнулись так, что первые минуты не верил, что выжил. И вот я тут, а сначала хотели отрезать ступни, с трудом добился, чтобы домой направили. Мы всю эту дурацкую Францию кормим за свой счет, а они работают из рук вон паршиво. Подумаешь, тоже европейцы - летчик чуть было не плюнул на пол - но вовремя спохватился.
   - У нас на фронте было до черта их паштетов и воды минеральной. Никто не жаловался - робко мяукнул из дальнего угла самый молодой из покалеченных.
   - Ты, защищая Европу - то есть и эту вонючую Францию - от жидобольшевиков мало не лишился ноги. А эти паскуды сидят в нашем тылу в полной безопасности, получают от нас харчи полной меркой и паршиво работают! И недовольны! Они, видишь ли, недовольны! Ты думаешь только мой экипаж гробанулся? Как бы не так!
   - Сами они рвались воевать с русскими. Это я точно знаю, младший брат там был и своими глазами видел, сколько добровольцев явилось, когда объявили набор во Французский легион. Толпами шли! Сами и с охотой! И очень огорчались, когда их не брали! - заметил мудрый старикан.
   - Что-то не видал я их в окопах - огрызнулся летчик, не любивший французов.
   - Много ты бывал в окопах - хохотнул сапер.
   - Ладно цепляться к словам. Куда делись добровольцы? - повернулся к старику.
   - Фюрер запретил принимать тех, кто раньше служил во французской армии. Только тех, кто не служил. А таких среди добровольцев оказалось совсем немного, там в основном были офицеры и солдаты из Арме де Франс. Они очень хотели воевать с русскими. Это - точно.
   - Да, фюрер мудр и не позволяет вручать оружие всяким дегенератам. Оружие только для настоящих мужчин! А этих обезьян лучше бы по концлагерям распределить, больше пользы было бы - уверенно заявил покалеченный летчик.
   - И что толку? Ведь так они работают и приносят нам пользу, а в концлагерях только будут зря жрать похлебку - ляпнул наивный молокосос.
   - Дурень! Тот, кто придумал наши концлагеря - безусловно гений. Светлая голова! Это тупые англичане зря кормили буров. А если уж точно говорить - и не кормили, буры дохли как мухи без особой пользы, как и американцы в этом их Андерсонвилле. Но это дурные концлагеря, сделанные англо-саксами. Наши - золотое дно! - уверенно заявил летчик.
   - Да прямо! Толку - то с евреев в лагерях. Да с гомосеков. И коммунистов. Эту сволочь не перевоспитаешь, хорошо, что плесень отделена от здорового организма, но с золотым дном ты перехватил через край - возразил Поппендик, удивившись странному короткому взгляду старика.
   - Считай сам, чумазый. Первое - у каждого заключенного в лагерь конфискуется все имущество. А это разное имущество - с русского дикаря ботинки да шинель, а сколько всего у еврея - банкира? А?
   - Ну, банкиры, да...
   - Это первая выгода. Вторая - в лагере можно легко убедить заключенного работать на Рейх. Вы ведь наверное не знаете, что все наши предприятия работают с концлагерями?
   - Так уж и все? - усомнился Поппендик.
   - Ладно, не все. Я про все - не знаю. Но все автопредприятия, все моторостроители, все, кто копает уголь и руду, вся тяжелая работа - это все концлагеря. А бабы в лагерях - выполняют что бабье - шьют, например. Вот к примеру, кому - нибудь из вас солдатские ботинки последних годов выпуска набивали мозоли?
   - Мне набивали. У меня очень нежная кожа на ступнях - пожаловался сапер, что было странно слышать от крепкого и жесткого мужика.
   - А остальным? То-то! Кожа за последнее время идет на ботинки более жесткая и я точно знаю, что новехонькие специально разнашивают команды из лагерей, все мозоли - им. Так что работа там самая разная, на любой вкус, все не перечислишь! И тут - третья выгода. Кормить и содержать этих работяг очень дешево. Это - золотое дно. Те же негры на плантациях, только белые и обходятся еще дешевле. Ведь негра жалко, если сдохнет, ты ж его покупал за деньги! А это дерьмо достается военными успехами. Мы - как легионы Древнего и великого Рима, мы куем богатство Рейха своими мечами! В Риме рабов была треть от населения - и у нас так будет, и мы можем еще долго позволить себе не заботиться о здоровье рабов, пусть дохнут, удобряя собой нашу землю, капуста будет вкуснее! Одних русских хватит надолго, а там пойдут всякие другие. Потому чем быстрее мы поймем, что от лягушатников больше пользы в лагере - тем лучше - загремел фанфарами в голосе раскрасневшийся рассказчик.
   - Ты много болтаешь - намекающе сказал старик.
   Летчик поперхнулся, остывающе поглядел на сопалатников.
   - Богатство не любит шума. А ты - шумишь как пустая бочка по булыжнику.
   - Но тут только арийцы и воины...
   - Это так, но не болтай впредь. Не надо.
   Болтун побледнел. Понял, что увлекся чересчур. На его счастье дверь открылась, обход начался.
   Поппендик оказался одним из тех, кого направили на выписку. Да, свищ не закрывается, но оказывается и не стоит его закрывать, отделяемое должно отделяться а так процесс стабилизировался и на тыловом пайке выздороветь будет проблематично, нужны в большем количестве и белки и жиры и, соответственно, углеводы. Как военнослужащий, находящийся в Армии Резерва, оберфельдфебель пойдет учить новобранцев, в танк он залезет и с такой ногой.
   С тем и простились. Хромой оберфельдфебель с новехоньким Железным Крестом Второй степени, серебряным знаком за ранение и штурмовым знаком был выставлен из пропахшего лизолом, пердежом и кислой капустой тылового госпиталя.
  
  
  Хи - ви (нем. Hilfswilliger, желающий помочь) Лоханкин, водитель грузовика снабжения службы тыла немецкой танковой дивизии.
  
   Разумеется, он был не виноват! Виновата была погода, темнота, скользкая гололедная узкая дорога, лысые покрышки старой машины, крутой поворот и рулевое управление с недопустимым люфтом! Не он!
   Но взбешенный немец, буквально скрежетавший зубами, явно не хотел понимать этой простой вещи. Лоханкин обмер, увидев, как старший ефрейтор выхватил из пошарпанной старой кобуры такой же заслуженный пистолет. Брызги яростной слюны теплыми каплями попадали на лицо интеллигента, а что орал немец, даже и слушать не хотелось - как успел заметить разочаровавшийся в немецком языке водитель, ругательства у немцев были хоть и сложносочиненными и длинными, но весьма примитивными и даже сейчас перед лицом смертельной угрозы (а не далее, как позавчера этот самый тип с двумя тусклыми шевронами уголком на рукаве маскировочной грязно - белой куртки пристрелил как собаку одного из хиви, влепив ему вот из этого самого потертого пистолета три пули в живот) Лоханкин отмечал, что лингвистически и стилистически этот европеец мог бы придумать и что либо более литературное, чем "деревянноголовая задница с ушами, сношающая собачье дерьмо".
   Секунды шли за секундами, фонтан брани не иссяк, но явно немец остывал, хотя и размахивал пистолетом. Потом он пихнул оружие обратно в кобуру, с сожалением дал Лоханкину по морде, больно, но не сильно, и кинулся собирать остальных водителей для того, чтобы совместно выдернуть свалившуюся в кювет машину.
   Даже не надо быть интеллигентом и светлым умом, чтобы понять простую вещь: спасла арифметика. Сейчас на 7 грузовиков было 7 водителей, включая самого ефрейтора, шедшего головным автомобилем. Собрали все, что можно, потому что была какая-то очень нехорошая суета и на ночь глядя пришлось вместо положенного отдыха спешно грузить в кузова тяжеленные булькающие канистры под завязку, а потом гнать максимально быстро в какую-то дурацкую Лысьянку.
   "Этого придурка" ефрейтор поставил в середину колонны, потому как резонно опасался, что идиот потеряется, если будет плестись в хвосте. И вот - не срулил.
   Лоханкину никогда не доверяли возить бензин и боеприпасы, но тут так сложилось, что в наличие на ходу исправными оказалось всего семь машин, причем две из них забрали даже с кухни, что тоже было непонятно, немцы строго следили, чтобы харчи и топливо не пересекались. Водителей лишних, как на грех, тоже не нашлось, последнее время танковая дивизия вела тяжелые бои и тыловиков загребали все время туда - на передовую. Да еще обстрелы и бомбежки! И так быстро ночью и зимой он еще не ездил. Потому он был не виноват!
   Теперь его грузовичок плотно встрял в снежный занос, завалившись тупой мордочкой в придорожную канаву. Немец быстро организовал команду спасения, машину Лоханкина выдернули снова на дорогу, водитель получил еще раз по морде и порцию ругани, но, видно было, что арифметика сковывает немца по рукам и ногам и не дает претворить немедля в жизнь искренние и сокровенные желания. Торопился немец, словно на поезд опаздывал. Оскальзываясь подкованными сапогами на льду, ефрейтор припустил к своей машине, вытаскивавшие грузовичок хи-ви выразили в звуке свое мнение о Лоханкине и тоже припустили к своим агрегатам, а интеллигент немного замешкался и удивился.
   Ветер, холодный и сильный толкал в спину, пробирая до костей через шинелку, потому грязно - серый ком впереди возник словно бы беззвучно, потом только залязгали гусеницы и донесся рев мотора. Было темно, но все же не глаз коли, белый снег вокруг позволял видеть все более - менее отчетливо.
   Неряшливый ком, который оказался танком, стал рассыпаться, с него посыпались комки поменьше, а ефрейтор, который побежал к загородившим дорогу, вдруг резко остановился и бросился в сторону, где метрах в тридцати от дороги росли кусты, заячьим длинным прыжком перелетел через кювет...
   Стрекотнуло коротко и немец лег с разбегу в снег, словно в воду нырнул. Лоханкин ничего не понял, хлопал глазами и ждал, когда танк освободит дорогу для проезда. И опять ничего не понял, увидев рядом с собой злые глаза и оскаленные зубы под шапкой - ушанкой.
   - Хенде хох!
   - Но позвольте, ихь и так уже...
   Тут водитель сообразил, что стоящий перед ним одет в грубый полушубок и валенки, а автомат у него какой-то странный с колобахой нелепого круглого диска. Нет, так-то и немцы с удовольствием носили валенки и тулупы, кому повезло их достать, но вот звездочка на ушанке сбивала с толку. Да это же русские!
   Хотя морда у стоящего рядом была совершенно азиатская, но Лоханкин уже многому научился у хозяев. Себя он уже считал чуточку европейцем, уже не совсем русским, как бы уже излечивающимся от этой хвори.
   - Ах ты, да ты сука из этих! - рыкнул зло азиат.
   - Товарищ, я счастлив освобождению! Я так страдал! Меня заставили! - возопил истинную правду Лоханкин. В эту секунду он и сам в это верил.
   - Сержант! Тут эта - холуй немецкий! - крикнул, кося назад глазом раскосый.
   Подбежавший, грузный, квадратный, сипло спросил:
   - Что в машине?
   - Бензин! - четко и наконец-то по-военному браво вякнул Лоханкин.
   - Пристрелить? - с надеждой спросил азиат.
   - Я те пристрелю! - обрезал его квадратный, который и так-то был кряжистым и крепким, а валенки с полушубком делали его еще более квадратичным.
   Стало вокруг как-то очень людно. Как-то так вышло, что именно у машинки интеллигента собрался весь штабной состав - худенький сопляк в танкистском шлеме и этот квадратный сержант.
   - Семь грузовиков, все с бензином, шли на Лысянку. Одного фрица пристрелили, остальные предатели из бывших наших. Старших на машинах нет, поистрепались фрицы, только водилы - отрапортовал сержант, дыша паром, словно паровоз. Жаркая, видать, натура.
   - Вооружены?
   - Только старший колонны - и сержант показал знакомый уже пошарпанный пистолет.
   - Собери их в одном месте в кучу. Или нет. В кабины их, но под присмотр, заодно и наши ребята погреются. И никаких эксцессов.
   - А по морде?
   - Вопрос не уместный, Иваныч. Не маленький же вроде, а? Семь машин, значит, с бензином? Я с ротным свяжусь, а этих под присмотр. И не морозь их зря, мне они в рабочем состоянии нужны.
   - Есть, товарищ лейтенант! - козырнул сержант. И распорядился, после чего эти в полушубках все же деловито дали по морде каждому водителю, не исключая и интеллигента, как только сопляк убежал к танку. Велели - по машинам.
   К каждому подсадили в кабину по одному в полушубке, приказали моторы не глушить, отчего в кабинах стало тепло. С азиатом, который достался Лоханкину, поговорить не удалось, тот сразу посоветовал заткнуться и не отсвечивать. Но то, что не пристрелили сразу - радовало и внушало надежды. Арифметика, спасительная арифметика, снова помогала мыслителю о судьбах человечества! Некого за руль посадить, вот в чем дело, а грузовик с бензином - хорошая добыча и полезный трофей. Иначе запалили бы всю колонну сразу.
   Но когда азиат вылез на мороз, а вместо него в тепло влез тот самый квадратичный сержант, интеллигент все же попробовал объяснить этому хаму, что он специально завалил машину в канаву, чтобы навредить проклятым гитлеровцам. Увы, кроме ироничного взгляда и ядовитой тирады, до удивления напомнившей речи покойного старшего ефрейтора, более ничего страстная речь Лоханкина не вызвала. Разве что русский хам в отличие от хама европейского назвал водителя не "деревянноголовой задницей с ушами", а "не имеющим головного мозга женским половым органом с плохо приделанными к нему верхними конечностями". Справедливости ради надо бы отметить, что речь сержанта была более богатой на эпитеты и обороты, но Лоханкин в тот момент этого отметить не смог - вколоченное с детства убеждение в том, что европейцы все делают лучше никуда так и не делось и, даже размышляя о хамах, интеллигент по -прежнему считал, что немецкие хамы - они все же куда цивилизованнее и культурнее отечественных.
   Сидели долго - часа три. Даже и вздремнуть удалось. Проснулся от тычка в бок. Опять этот злой азиат, вот ведь прицепился!
   - Поехали, кутак баш! Давай, давай!
   Танк на дороге разворачивался в серенькой мгле хмурого утра, теперь он был не такой бесформенный, благо весь его десант теперь комфортабельно сидел по кабинам.
   - Свалишься с дороги - аллахом клянусь - зарежу как барана - певуче заявил мило улыбающийся азиат. Почему-то Лоханкин ему поверил. Вот кому другому - нет, а этому дикому человеку - как-то сразу же. Точно - зарежет. И водитель, моментально вспотев, вел дальше крайне аккуратно. Впрочем, головной танк несся не так быстро, как ночью гнал покойный ефрейтор. Оказалось, что стояли совсем близко от этой самой Лысянки. Танк свернул в сторону, там где за хатами торчали голые деревья, грузовики бодро вкатились в деревню.
   На самом въезде походной колонной стояло несколько немецких танков, их Лоханкин не рассмотрел как следует, потому как идущий впереди грузовик сбавил ход и перевалился по-утиному, переезжая через какое-то черное бревно, тоже пришлось тормозить, а когда переехал - сообразил, что это немец в комбинезоне валяется поперек проезда. Но ужасаться было некогда, сидевший рядом дикарь пугал куда сильнее. Мужик на перекрестке отмахнул флажками, пришлось поворачивать влево, еще немецкие танки стоят, что-то много их тут.
   Дальше пришлось быстро таскать канистры с машины к одному из немецких танков, где уже хозяйничали русские. Лоханкин потел от страха и старался изо всех сил, потому как здесь арифметика уже не была защитой, груз доехал.
   Только когда последняя канистра отбулькала весь бензин в чрево германской бронированной машины, Лоханкина погнали обратно в автомобиль. Порожняком отправились вон из деревни, по дороге увидел стоящие в снегу битые здоровенные танки, один еще дымился, но опять же - дела до этого водителю не было, собственная судьба куда больше беспокоила. И она была более, чем туманна, хорошо еще, что в кабине теперь сидел не дикий азиат, а вполне себе рязанский Ванька, нянчивший раненую руку.
  
  Гвардии младший лейтенант Кошечкин, командир танкового взвода.
  
   Вызов к ротному застал тогда, когда уже оба танка были поставлены на окраине деревни и замаскированы. Только собрался перевести дух - посыльный.
   Штаб батальона размещался в большой хате в самом центре поселения. Накурено - хоть топор вешай. Комбат тут и ротные тоже и начштаба, чернявый и кудрявый, такой же как и комбат южного вида здесь же.
   Доложился, глянул выжидающе.
   Комбат неожиданно спросил, иронично подняв мохнатую густую бровь:
   - Кошечкин, а ты кошек любишь?
   Остальные офицеры смотрят весело, не то шутка такая, не то еще что. Младший лейтенант виду не подал, для солидности секунд пару перепустил, потом степенно ответил:
   - Кошки животные полезные и на взгляд красивы и на ощупь тоже приятны. Опять же мышей ловят, что совсем хорошо, товарищ майор.
   Офицеры грохнули хохотом, только зампотех болезненно сморщился и побледнел, отчего остальные заржали еще громче. Понятное дело, вспомнили, как по недогляду повар сварил щи с забравшимися в котел с заправкой мышами. Танкисты-то по темному времени сожрали не глядя, а явившиеся позже зампотех и помнач политотдела сели за стол по светлу и увидели, что за мясо в щах, отчего брезгливого технаря стошнило.
   - Это хорошо, что ты кошек любишь. Просто - замечательно. Таки так - оставили немцы нам тут в Лысянке исправными 16 "пантер", 2 "четвёрки" и две "штурмгешутце" с пересохшими бензобаками. Да ты и сам видел, не слепой. Даже не запалили фрицы, нечем и некогда оказалось. Вторая рота перехватила колонну с бензином для них. Нам соляру привезут к вечеру. Ты, как мне сказали, "Пантеру" водил и внутри лазил самочинно, так?
   - Так точно - сказал Кошечкин, уже понимая, куда клонит комбат.
   - Экипажи на четверки у нас есть, знакомы с этим агрегатом. Ты с пантерой справишься?
   - Справлюсь. Наводчик нужен только, а заряжающего и радиста своих возьму.
   - Вот и файно. Задача, Кошечкин, простая - пока мы солярку ждем, ты тремя танками пройдешь вот тут - если встретишь фрицев - разогнать к чертям, и возьмешь под охрану вот этот мостик. И подождешь, пока мы приедем. То есть - до утра, до семи ноль ноль. На сборы тебе два часа. Танкодесантников возьмешь своих. Как понял?
   Комвзвода прикинул расстояния на карте, достал свою, сверил.
   - Все понял. Разрешите выполнять?
   - Давай.
   И уже без смешков деловито, добавил негромко:
   - Справишься - всерьез подумаю, насчет поставить на роту.
   Два часа пролетели мигом. Вроде и дело простое - выехать тремя танками с парой отделений автоматчиков, а танки чужие, экипажи сборные, боеприпас пополнить надо, разобраться что как работает - когда гонял трофейную кошку сделал это скорее из любопытства и для удовольствия, а тут надо проскочить, считай, тридцать километров и вполне вероятно - принять бой, уже все всерьез.
   Зампотех помог выбрать танк получше, для чего пришлось вместе с ним пробежаться по линии немецкой обороны, кося глазом в поле, где еще догорал новехонький ИС, таких на фронте не бывало раньше, новый тяжелый танк, а тут их на снежной равнине пять штук стояло, двое горелых да трое битых. Вчера сунулись дуром, понадеявшись на броню - и все, нет роты тяжиков, перещелкали в момент.
   - Странно как-то - вон же на карте лощинка есть, чего по чистому-то полю поперли? - буркнул недоуменно Кошечкин зампотеху. Тот пожал плечами:
   - Самонадеянность - плохая советчица. Броня у них потолще нашей. Была.
   И, стараясь не смотреть в поле, заметил:
   - Ты сам не облапошься. Чини вас потом, разгильдяев.
   Перед выездом проверили связь - немецкие рации на танках совершенно по диапозонам не подходили к нашим, но в Лысянке оставалось еще много новеньких немецких раций в танках, разобрались, в общем. В одну из стоячих пантер сел дежурный радист на связь, а три машины выкатились за околицу, стуча траками по ледяной дороге.
   Выбор комбата был понятен. Комвзвода давно уже имел репутацию если и не хулиганскую, то во всяком случае близкую к таковой. Еще с прошлого года, после Курской дуги, получивший с пополнением ленд-лизовский "Валентайн" Кошечкин заявился к командиру своей роты и предложил устроить диверсию, с целью покалечить пару немецких пушек, весьма мешавших танкистам постоянными обстрелами, но достать их не получалось - сами "Валентайны" имели только бронебойные снаряды, а фрицы били с закрытой позиции. Напрячь нашу артиллерию или авиацию почему-то никак не получалось. Офицеры понимали, почему: спокойные участки фронта в обороне грабят ради создания резервов, а в наступлении - в пользу направлений ударов. И у командования были головные боли посерьёзнее беспокоящего огня двух гаубиц на спокойном участке фронта и потому выбить у него артиллерийскую или авиационную поддержку уже который день не удавалось.
   - Эта канадская штуковина по силуэту на Т-3 немецкий похожа, цвет несуразный, ветками по - немецки утыкать и они понять ничего не успеют. Я по - ихнему хорошо говорю, учительница у нас была немка, да и вообще у нас половина в селе из них была, Поволжье. Сяду на башню, комбинезон у меня есть панцермана беглого с погонами, точно за своего примут. Танк малошумный, а где пробраться я уже присмотрел, там точно проеду - по овражку.
   Тогдашний комроты, такой же парень двадцатилетний загорелся идеей, вместе пошли к начальству. Так младший лейтенант Кошечкин и попал на заметку чернявому майору.
   Думал, что его отчитают, как фанфарона, но комбат, задав десяток вопросов по делу подумал - и согласился. Немецкие гаубицы и впрямь осточертели всем, долбая по расположению хоть и редко, но постоянно, сильно действуя этим на нервы. Да и потери были.
   Рано утречком, в тумане, увешанный ветками "Валентайн", на борту которого собственноручно командир взвода нарисовал известкой аккуратно немецкие кресты, тихо бурча мотором, словно оживший куст и впрямь просочился через линию немецкой обороны - без выстрела, не обманула пехота, прошляпили фрицы этот участок.
   Сам Кошечкин уселся на башню, свесив ноги по обе стороны тонкой 40 миллиметровой пушки. Немножко поплутали по немецким позициям, сначала опасаясь, потом понаглее, видя, что просыпающиеся немцы на танк внимания особого не обращают. Хуже было то, что то ли напутали чего, то ли артиллеристы позицию сменили, но там, где ожидали увидеть пушки - обнаружили только несколько блиндажей, рядом с которыми заспанные фрицы в майках умывались и чистили зубы. Прямо хоть спрашивай!
   Наверное бы и спросил, с Кошечкина бы сталось, но тут совсем неподалеку бахнула сначала одна гаубица, потом вторая. Живо поехали туда, по дороге наткнувшись на здоровенный грузовик, в котором и рядом никого не было.
   - Жаль такую фиговину оставлять! Давай утянем! Миша, глянь - заведешь?
   - Сейчас, вдруг там пистолет найдется? - выскакивая из машины заявил заряжающий, который мечтал разжиться трофейным пистолетом, просто грезил об этом.
   - Может чего пожрать есть? - спросил командир взвода.
   Нашелся сверток с бутербродами в кабине. Сидевший на башне, не долго думая, принялся их уплетать. Нервы это немножко успокоило. Но завести машину не получилось.
   - Миша, потянем на буксире, цепляй за клык, я сейчас пушки сплющу - и дернем отсюда!
   Мехвод выполнил все в лучшем виде. Придурок на танке, жрущий бутерброд, явно был из новичков, а водитель - тем более, потому как он воткнулся в одно орудие, от которого вспугнутыми воробьями шарахнулся расчет, а потом, пытаясь развернуться - наехал и на второе. Многоголосый шквал брани обрушился на русую голову гусеничного идиота, который до того обалдел, что и бутерброд не перестал жевать, что особо взбесило всех на батарее. Ему бы, скорее всего, набили бы морду, но испугавшийся того, что натворил, водитель дернул назад, опять въехал в первое орудие и задал лататы задним ходом, вывернув гаубице колесо и почти повалив ее набок. Дурак, сидевший на башне, пытался испуганно отбрехиваться, явно уже понимая, что загремит под суд за такой проступок, благо канониры обещали понаписать такого, чтоб всему роду танковых войск стало дурно.
   Момент был пиковый, но до кулаков не дошло - танк все же может даже задом ехать быстро. Затормозили у грузовика, подхватили на буксир и рванули прочь.
   Вот тут немцы уже что-то заподозрили, потому как успели влепить снаряд наискосок прошивший башню - оказалась где-то рядышком то ли зенитка, то ли противотанковая пушка. Тряхануло всех серьезно, у сидевшего на башне Кошечкина кровь пошла из ушей и носа и задницу как доской отбило. Захлопали винтовки. Немного запоздало оглушенный командир танка соскользнул в башню, удивляясь мимолетно, насколько же стало светлее из-за двух новых дыр в броне.
   Еще один снаряд прошил кузов угоняемого грузовика, осколок брони воткнулся в плечо мехводу, но танк уже пер под уклон, в рощицу, уходя из-под обстрела.
   Заряжающий в кабине грузовика натерпелся страху, когда его волочили по бездорожью, уже прикидывал, как из кабины выпрыгивать, если машина разваливаться на ходу начнет. Но крепкий грузовик оказался, прикатился целым, не рассыпался на составные части.
   Братья - танкисты только головами крутили, оглядывая трофейную машину и дивясь живому Кошечкину, вылезшему из пробитой навылет башни. Как он там выжил - не понимал никто, а когда он объяснил, что сидел на башне в этот момент - удивились его нахальству еще больше. Насколько он покалечил пушки - осталось не вполне ясно, однако проклятущие обстрелы прекратились - как ножом отрезало. Наградили его за такую эскападу орденом "Красной звезды".
   Теперь надо было проделать что-то похожее, проскочить через две деревни, где немцы уже готовят оборону и потом захватить мост, который точно охраняют и попытаются отбить. Потому как других переправ грузоподъёмностью пятьдесят тонн в окрестностях нет, и для танков место это сладкое. Сколько потопло бронированных машин сэкипажами на всяких несуразных мостках, разваливающихся под тяжестью стали... А тут - катись с комфортом.
   Перед выездом проверили орудия, отстреляв по пять снарядов на ствол. Результаты удивили - пришлось тут же на месте инструктировать танкодесантников, чтобы учли - это не Т-34 и дульный тормоз шибает пороховыми газами назад, можно покалечиться. Надо ховаться за башни. И чтоб не курили, танки бензиновые! Теперь оставалось только нестись навстречу неизвестности.
   Начало было так себе - в первой деревне боевых частей не нашлось, пара десятков телег и какой-то сброд тыловой, который разогнали несколькими очередями. Заметались как тараканы и как оные насекомые так же шустро попрятались. Прочесывать каждый дом времени не было. Единственная радость - топящаяся кухня. В котле булькало вкусно пахнущее варево, нашлось и кофе в соседнем котле, паршивое - но сладкое. И главное - горячее.
   Прицепили к танку, поперли дальше.
   И понеслось одно за другим. Совсем не так, как полагал. Кто бы более старший и мудрый посчитал наоборот это везением, но Кошечкин был молодой и горячий, душа жаждала побед и свершений, а тут затарабанили по броне автоматчики.
   - Что такое?
   - Да кухня, лейтенант!
   Совсем чуть проехали, а чертова повозка развалилась самым печальным образом. Мехвод с четверки, шедшей следом, уверил - сначала рассыпались колеса, а потом и сама кухонька вдрызг пошла, вся дорога в кофе и гороховой каше. И парок сверху. Поужинали горячим, называется.
   - Я же говорил, тащ лейтенант, что она для того не годится, колеса тележные не годны для танковой скорости.
   - Но наши-то выдерживают!
   - Так у наши колеса на резиновом ходу. А у немцев - вот - простые тележные. Их медленно возить надо.
   - Черт их поймет, фрицев. Телеги у них на резине, а кухни - вот такие, старье!. У нас такие только от царского времени остались, а они вишь и новые выпускают как старье. Тьфу, зараза. Ладно, сухпаем наедимся...
   - Кофей бы к месту был...
   - Не трави душу. Паршивый все равно у них кофе, черт с ним, выдвигаемся!
   Танки поперли дальше, разогнали в лесу вроде как пехоту, но опять же малочисленную и какие-то зашуганные тут фрицы были, боя не приняли. Еще деревня - брошенные машины, почти сотня. порадовался было - ан вблизи видно - битые все и разлохмачены сильно - колеса сняты, дверцы. Не автопарк, а СПАМ какой-то.
   И наконец - мост. И охрана - отделение дармоедов, которые обрадованно кинулись к танкам и так же бодро побросали винтовки, увидев, кто приехал. Рассчитывал Кошечкин, что хоть на саперах отыграется, должны же приехать мост рвать - специально сам полазил поглядел - не заминирована переправа, да и пленные подтвердили.
   Так и саперы не приехали!
   Попробовали связаться со штатной радиостанции. Но то ли радист в технике немецкой не разобрался, то ли рация на такое расстояние не била...В наушниках треск и хрип. Ни черта не слышно. А уже потом связисты просветили, что для дальней связи нужно им было танк командирский брать, там рации сильней. И ведь был такой, среди брошенных немцами танков, с тремя штырями антенн. Но зампотеху он чем-то не глянулся. Ну, да и ладно, обошлось.
   Утром прикатили свои.
   И что писать в рапорте? Поломали одну полевую кухню и также огнем и гусеницами рассеяно до одного пехотинца?
   Молодой все же был Кошечкин. Огорчался из-за ерунды.
  
  
  Сержант Новожилов, командир группы разминирования.
  
   - Эй, ты, мужик в железной шапке! Ты, ты, не верти зря башкой! Что не узнаешь, холера землеройная? А еще двуглазый!
   Сапер прикрыл глаза ладошкой от солнца, пригляделся. Голос вроде знакомый - и нахальный и язвительный - и радостный. Странный гусеничный агрегат поднял облако пыли, встав рядом и водитель орал так, словно родственника нашел. Нет, определенно этот трубный голосище он слыхал раньше!
   - Гриценко, чертяка! Вот не думал тебя тут встретить, пройдоху моторную!
   Хотя Новожилов был весьма сдержан на эмоции, тем более - на их внешнее проявление, а тут не удержался - обнялись со старым знакомцем, бывшим танкистом. У того на обгорелой, покрытой рубцами от глубоких ожогов морде тоже ухмылка от уха до уха - страшная, безгубая, мертвецкая какая-то, словно ножом прорезанная, но - радостная. И единственный глаз веселый. Так-то он при посторонних, особенно женщинах, никогда не улыбался, знал, что от улыбочки такой сгоревшей кони шарахаются. Но со своими - не удерживался. Человек же нормальный - там, за страшной вывеской.
   Похлопали друг друга по спине и плечам, поругали беззлобно всяко. На войне человек виден сразу и когда довелось саперу поработать вместе с этим парнем - оказалось страшило отличным спецом по технике и замечательным человеком. Это дорогого стоит, а когда в придачу встречаешь потом хорошего парня живым и здоровым - совсем здорово!
   - Ты тут чем занимаешься? - спросил Новожилов, когда немножко радость улеглась.
   - Тягаем битую технику со СПАМов (сборный пункт аварийных машин) на пункты погрузки к железной дороге. Что в металлолом, что на разборку, что на починку. А ты понятно опять опасные железяки ищешь? Что - то ходишь кособоко? Досталось, перед тем как на тыловые харчи перевели? Твои гопники в поле пасутся? - вывалил мешок вопросов Гриценко.
   - Ищу, досталось, мои - очень лапидарно ответил Новожилов и сам тут же задал вопрос о том, что это за агрегат стоит, не видал такого раньше, хотя всякое бывало и лекцию своего приятеля про десяток разных тягачей - запомнил хорошо.
   Бывший танкист приосанился, заважничал:
   -Это, братишка, венец немецкой военной мысли - радиоуправляемая танкетка Боргвард! Воюет без экипажа, управляется издаля - самоходна и самобегла! Во как!
   Видно было, что ему доставляет радость показать свои знания внимательному слушателю. Да и Новожилову не очень хотелось распространяться о своих делах - печально все было с того момента, когда нарвались на пару немецких бронеавтомобилей и ушлые оказались черепашки и шустрые. Не удалось ни задымиться, ни минами подставить ловушку, зато пару пулеметных очередей машина поймала и в кузове кто-то завопил в голос от нестерпимой боли, загоняли немцы ловко и умело и ответить с грузовика им было нечем. Койда сиганул в подвернувшийся овраг и тут сержант впервые был согласен с лихим водилой - другого выхода, кроме как так сховаться не было. Получилось очень жестко, хоть и притормозил Петро перед тем, как валить машину с обрывчика. Хрястнулись очень сильно, хорошо, кузовом не накрыло. Новожилов вылетел из кабины еще до удара и хоть пытался зацепиться за кабину - не сдюжил. Ударился плашмя оземь всем телом, аж затрещало что-то, дыхание перехватило, но сумел вскочить быстро, глянул, что с бойцами? Сам окоракой побитой заковылял под обрывчик, искренне надеясь, что у немцев нет гранат. Только бойцы, охая и кряхтя, успели выбраться из раскуроченной машины, оставив в кузове двоих безусловно убитых - приняли пули на себя сидевшие у борта - а уже и броневичок наверху нарисовался. Пулеметом достать не мог - в мертвой зоне авто было, но выскочил на край овражка горячий шибздик в пилотке, застрочил длинной очередью - лихо, от бедра и пули гулко застучали по разбитому грузовику, по погибшим в кузове.
   Кто из ребят его срезал - этого Новожилов не понял - двумя стволами снизу огрызнулись и сдуло храброго наглеца, больно уж хорошей мишенью был черный силуэт на фоне голубого неба. Больше немцы не выпрыгивали из машин, но все старались броневичками своими достать убиравшихся по дну оврага прочь саперов. В итоге один из агрегатов слишком близко подъехал к краю и земля под ним осыпалась. К сожалению, черепашка только села на брюхо, а не закувыркалась вниз. Но и этого немцам хватило, остыли, отцепились и кое-как саперы смогли унести ноги. Койда держался за грудь и кашлял кровью, Новожилов обнаружил, что его рука странно сгибается не там, где надо и ноги не идут и все тело как не свое, двоих тяжело раненых тащили на себе и хоть и постарались перевязаться всеми имевшимися индпакетами - но у казаха Батыргалия кровища пробила толстый слой бинтов и никак не останавливалась, подтекала, пятная землю, как и у тех, кто его волок, будучи тоже ранеными, но все же полегче, ноги держали и в сознании были.
   - Оторвались - наконец прохрипел Новожилов. Сел на землю - и сам потерял сознание.
   А очнулся уже в медсанбате, откуда его отправили в госпиталь. Оказалось, что рука перебита пулей, да к тому же переломы ребер, голени и еще чего-то, что сапер и не запомнил. Тело не хотело слушаться совершенно, было как чужое, ушибся сильно, видать.
   Выздоравливал медленно, было больно сидеть, лежать, ходить и даже дышать. Подташнивало, голова начинала внезапно кружиться и свет был не мил в такие минуты. Уже и наступление немецкое давно провалилось и погнали их обратно, фронт ушел далеко на запад, а Новожилов все ковылял по коридору госпиталя в Курске.
   Лекаря заявили, что травмы у сапера - словно он летчик, посадивший свой самолет жестко на брюхо, и сильно сомневались, что он сможет отвертеться от инвалидности. Калекой быть не хотелось, потому старался и руку разработать и ноги, зажимал боль зубами - и старался. Оперировали трижды. Помогло, но не сильно. Третий раз - в день взятия городка Смела на Правобережьи Днепра. Уже и зима к концу шла. А потом встретил в госпитале своего подчиненного и узнал, что трое из его отделения погибли совсем недавно - когда новосформированная ШИСБр (Штурмовая инженерно-сапёрная бригада - инструмент взлома укрепрайонов), была придана стрелковой дивизии и сраный комдив, решив поберечь свои батальоны, бросил приданных саперов как простую пехоту для штурма первой линии обороны немцев, где бригаду выкосили в предпольи укрепрайона, а пехота легла зря, не в силах справляться с дотами второй и третьей линии, для ликвидации которых и придали саперов.
   - И Мыкола погиб, и Иван и Гази. Мне вроде обещают, что нога сохранится. Только гнуться не будет, но все ж не костыли, экономия, как ни верти - печально говорил сослуживец.
   - Зато два башмака покупать - грустно повторил заезженную госпитальную шуточку сержант и спросил:
   - А с Батыром что?
   - Про него не знаю ничего. Вроде жив остался, а уж что точно - не скажу. Писарь знакомый говорил, что наш комбриг на того комдива орал при всех и обещал Самому написать! - тут рассказчик многозначительно поднял палец вверх. А сержант стал клянчить у врачей, чтобы выписали его, наконец.
   Выписали покалеченного сапера как ограниченно годного. Это Новожилов понял, как то, что в армию ему вход закрыт, но в случае чего он может взять мину в охапку и броситься под танк, если танк доедет до нынешнего расположения сержанта. Оказалось проще - райвоенкомат направил его инструктором для пары десятков подростков в район.
   Сначала не понял, что это такое - оказалось, что ОСОАВИАХИМ подключился к зачистке освобожденных территорий от взрывоопасных предметов и теперь из лиц, не младше 15 лет, членов организации, комплектовали группы разминирования в помощь чисто военным отрядам из строевиков.
   Впервые в жизни сапер не подчинился приказу, а оглядев подопечных, тут же отправился в райвоенкомат. Дождался приема и выложил сухопарому пожилому капитану свои соображения, что таких детей привлекать к разминированию, делу крайне сложному и требующему точности и внимательности - просто нельзя. Подорвутся ведь, с той стороны не дети мины ставили! Когда приказ зачитывали - не знал, что пацанами и девчонками командовать будет.
   Ожидал, что капитан устроит ему встрепку, но тот, как ни странно, не стал одергивать зарвавшегося нахала, а весьма спокойно ответил:
   - Вот и постарайтесь, сержант, так их обучить, чтобы не подорвались. Вы же опытный боец? Вот и давайте, работайте. И просто запомните для себя - что так у этих подростков - под вашим руководством - выжить и не стать калеками шансов больше, чем без вас. Вы меня поняли?
   - Никак нет, товарищ капитан, не понял - честно признался Новожилов.
   - Странно. Просто же все. Живут они практически на поле боя. Причем страшного боя. Оружия, боеприпасов полно валяется. Журналисты пишут - "земля убита", но это неверно. Она не убита, она сама убивает. Дети эти живут на смертоносной земле. По ней просто даже ходить опасно, не говорю - пахать, сажать, сеять, убирать урожай. Любому опасно, хоть старику, хоть ребенку. Везде - в поле, в лесу, на тропинке и на дороге, в огороде и у речки. А они еще и пацаны. Их к этому оружию тянет, да друг перед другом выпендриться, да перед девчонками пофорсить. Позавчера на похоронах был - четверо мальчишек подорвалось. Без всякого разминирования. И потери у нас в тылу - хуже, чем на ином спокойном участке фронта. По сотне убитых и раненых в месяц. Не солдат, повторю, а гражданских. Не обезвредим землю - нашу, замечу, землю - не сможем жить нормально. Гитлеровцы не побеждены, пока мы не вычистим их посевы смерти, говоря выспренне. Потому - учите их. И помните - они все равно с неразорвавшейся дрянью будут возиться. С вами - или без вас. Только с вами - они еще и паек получают и знания и пригляд. Теперь понятно?
   - Так точно, теперь понятно. Извините, что время отнял.
   - Ладно. Я все понимаю. Самому нерадостно. Только помните, сержант - в месяц сотня мальчишек, девчонок, женщин - остается калеками или погибает. И вроде войны здесь нет, тыл. И это еще сельхозработы не в полном объеме проводятся. Нет другой возможности у нас. Некем больше. Нет людей совсем - другие-то все работы тоже делать надо, а это разминирование - сверх всего остального. И хоть порвись!
   И теперь Новожилов нянькался с двумя десятками мальчишек и девчонок. И каждый день ждал - не бахнет ли у кого что под ногами или в руках. Нет, так-то все старался делать, как положено, с перестраховкой, но подростки - это подростки, то и дело такое отчебучат, что хоть стой - хоть падай. Глаз да глаз нужен - и сердце болит, что вот - не доглядишь и случится.
   Потому лучше было послушать старого знакомого, благо того просто распирало.
   - Видишь у моей барабайки впереди контейнер?
   - Моторный капот?
   - Не, мотор у нее сзади, а спереди короб на 400 кило тола. Не шугайся, сейчас я там инструменты храню, тол уже выкинут давно. Так вот эта штуковина - без водителя, сама, едет куда ее направит по радио оператор из танка управления и там контейнер сбрасывает. Может так наш танк таранить, может под ДОТ заряд сбросить или на минном поле. Потом дистанционно заряд подрывают - и путь свободен!
   - Лихо! - искренне сказал Новожилов.
   - Ага. Начали-то эти придурки вроде как результативно, а потом у Глазуновки напоролись сдуру на минное поле. На фугасы. Фантазии хватает?
   - То есть один - другой такой с контейнером подорвались - и остальные сдетонировали?
   - Умница, не зря на башке котелок стальной таскаешь! Там такой бабах был, судя по обломкам. Ну все радиооборудование спецы из Москвы давно уже сняли - аж две комиссии прискакали сразу после боев - одна "Фердинанды" изучала, другая - с танкетками возились. Пару, что поцелее увезли, а эту мы отремонтировали. Страшное там поле - стоишь, смотришь - и оно все в битой технике. Очень плотно стоят - я в Прохоровку ездил, мы с Танкового поля тягали машины - так там такого нет. А тут с одного места смотришь - два десятка этих "Фердей", три "Медведя" - это САУ ихние...
   - Я знаю, читал, пока лечился...
   - С десяток средних танков - ну и эти, командирские с танкетками, которые под раздачу попали. И наших рота считай целая - встречь там же вперемешку стоят... Т-34 и Т-70. Сгоряча на то же минное поле вылетели, когда уже немцам обратные салазки закатили и гнали их отсюда...
   - Впечатляет, наверное - согласился Новожилов, задумавшись. Он видел в газетах фото этих пресловутых "Фердинандов", здоровенные дурищи и как положено для немецкой техники - гробообразные. И толщина брони какая-то запредельная. Чуточку сержант гордился тем, что именно саперная поганка вывела основную массу этих железяк из строя. Самую чуточку - но гордился.
   - Ну, я ж врать не буду. А ты там был?
   - Не был я под Понырями. На юге работал, пока немцы не подловили. А из госпиталя сюда уже, на север. Говорят, что повезло - тут пока наши поля снимаем. Оно, конечно непросто, но все не зона боев. Даже миноискателем работать можно, хотя вот за вчера - две старые подковы, сломанный топор да всякой железной тряхомудии с килограмм. И 186 исправных противотанковых мин.
   - Сдаете по учету? - усмехнулся Гриценко.
   - Конечно, их опять же пользовать будут. Эти-то тоже старые уже, явно сняли откуда-то и тут поставили, да может и не в первый раз. Но пока полегче все же - тут немцы не ломились, шаблоны удалось добыть - есть на эти поля формуляры. Дальше к фронту двигаться будем, там пойдет тошно, чую попой.
   - А ты потолстел вроде - заметил одноглазый, не то критикуя. не то - одобряя.
   - В госпитале кормили хорошо, поварихи там душевные были.
   - Ишь. А у нас все время, пока лежал, от супов старыми тряпками несло. Хоть щи, хоть рассольник - а запах один. Ты со своими архаровцами где базируешься? Как тебя найти? - деловито осведомился бывший танкист.
   - Эту неделю вон в той деревне будем. Пока в половинке несгоревшей школы разместили. А дальше - как уж выйдет. Хочешь в гости заехать?
   - Ты что, против? - удивленно глянул танкист одноглазый.
   - Сдурел? Нет, конечно, только - за! Только подготовиться надо, не голым же столом встречать, а то у меня на команду все харчи уходят, голодали они тут под немцами, жрать все время хотят - резонно пояснил Новожилов.
   - А, свои люди - сочтемся. Ну, резервуар, как говорят в Европе. Сейчас очередной эшелон металлоломом загрузим - выберу минутку на часок заскочить, чтоб не дольше чем на сутки и через неделю - обратно! Может и твоим голодающим Поволжья чего притащу, у нас все же смычка города с деревней - трофеи какие никакие с одной стороны, а с другой - железная дорога, а она - как море, то картошку купить можно, то еще что привезут знакомые.
   Пожали руг другу лапы, сержант проводил приятеля к тягачу, в который тот залез степенно и с достоинством.
   - Это твои одры? - спросил Гриценко, кивнув головой на пару заморенных лошаденок с телегами.
   - Мои, от колхоза выдали. Слабосильны, но ноги переставлять не разучились, все помощь - ответил сапер. Конский состав в его команде был еще более жалким, чем людской.
   - Да, незабвенный "Комсомолец" и твой мототягач куда были лучше. Не скучаешь по своему гусеничному мотоциклу?
   - Еще как скучаю! На рыбалку или там за грибами, да хоть и огород вспахать - дома бы вещь незаменимая. А что, тут тебе такие не попадались?
   - Не, таких не было. Но знаешь - буду поглядывать, может что и подвернется. Ладно, будь здоров, не кашляй! - ухмыльнулся сгоревшей рожей Гриценко и с форсом укатил прочь, опять подняв пыль столбом.
   Новожилов улыбнулся. На войне редко такое - чтоб старых знакомых встретить довелось, потому вдвойне приятно. А то в письмах из дома - того, дескать, убили, да на другого похоронка пришла, потому письмам и радуешься - а прочтешь - так и печально.
   Архаровцы его отметили вешками уже пару десятков мин, пока с танкистом болтал. И два лопоухих брательника - самые младшие в группе, но и самые нахальные - со своих пяти мин взрыватели вывернули, хотя сто раз говорил - не лезть самим. Большая часть команды слушается, а эти две головы круглые, ушастые - самовольничают. А ведь допрыгаются. балбесы, когда - нибудь. Те поля, на которые напросился Новожилов были удобными для натаскивания группы, без сюрпризов - хотя сержант не исключал и возможной самодеятельности какого-нибудь ухаря, обязательно найдется умник какой и постарается с дурной башки врагу сюрпризец отмочить. А то, что сам же вполне может на свой сюрприз нарваться - это не всем в голову приходит, слишком долго отступали, оставляя поставленные мины точно на врага. Потому и сюрпризы на неснимаемость ставились, бывало - и без приказа. И с формулярами на выставленное поле не заморачивались и шаблоны гуляли, как хотели, даже у саперов, а уж когда пехота сама мины ставила - там вообще голова седая и слезы ручьем, как глянешь.
   Сейчас уже видел сержант - меняется картинка, пошли отвоевывать свои земли и теперь минное поле сам поставил - сам и снимать будешь и вот тут с сюрпризцами намучаешься. Поди объясни все этим малолеткам, они же просто не понимают, что такое "смерть и увечья", это ж другие помирают, а с ними, балбесами, ничего ведь случиться не может. И не напугаешь толком, после оккупации они тут такого навидались, что поди, испугай! Каши только покушай, а то силенок не хватит!
   Старался быть грозным сапер. И подзатыльники раздавал и даже за уши драл. Но видел - пацанам это так, пустяки. И угроза отчислить из группы - тоже не шибко пугала этих мальчишек. Слишком большая потребность в разминерах. Не до реверансов. И эти двое брательников раньше в другой команде работали, за что их оттуда выперли - сапер не знал, но видел - да, было за что. Сам бы выпер, но нахалы мелкорослые из всей команды были самыми знающими - и на счету у каждого из них было как минимум несколько сотен всяких взрывоопасных штучек. Еще до приказа ОСОАВИАХИМу, прибились пацанята к военным разминерам и работали с ними с прошлого года, на равных практически, за еду. Да еще ушлый командир саперной роты их посылал вместо своих бойцов на разные, как отлично понимал Новожилов, особо опасные дела. Мальчишки - то чужие и в списках подразделения не значатся, а своих жалко, тем более - старослужащих да семейных. Кормили, правда, от пуза, были брательники самыми розовыми и круглощекими на фоне оголодавших бледнолицых и тощих сверстников.
   Теперь все время приходилось их осаживать. Очень не хотелось Новожилову, чтоб подорвался кто. Немножко остыли брательники, когда сообразил сержант и замотал им глаза черной тряпкой и приказал вот так часок походить. Чтоб поняли наконец, что может наделать простой взрыватель и каково быть слепому после этого. Сработало, как ни странно, обошлось без симуляции одноногости и однорукости. Впрочем, не обольщался командир группы разминеров - подростки - они и есть подростки, мозги жидкие и самый благонадежный из них может вдруг отчебучить такое, что и в кошмарном сне не присниться. Сам потом объяснить не сможет - что за черт его дернул. Все время начеку надо быть с этой публикой!
   Не так много людей знают, что "работы по разминированию" и "непосредственные манипуляции с неразорвавшимся боеприпасом" - это разные вещи. Работы по разминированию много чего в себя включают. Тут и сбор и поиск информации, где кто чего видел, где корова подорвалась и где на воздух грибник взлетел - чем больше узнал сапер - тем ему потом проще, и организация транспорта важна - надо привезти - увезти людей и имущество, и оцепление выставить, особенно при подрыве того, что нельзя носить и возить и надо обезвредить на месте, и переноску того самого примитивного инвентаря, которого набирается много: верёвки, ленты, , флажки, кошки, провода, шашки тола, подрывные машинки и прочее нужное в деле и много чего еще, менее важного, но необходимого.
   Грубо говоря - похожа эта работа на сбор капусты или уборку картошки да и на поиск грибов тоже. Только с учетом маленькой детали - такая "картошка" может оторвать руки-ноги, глаза выбить или просто разметать кровавыми клочками мяса по полю самого неудачливого сборщика.
   Учили подростков по-разному, единой программы не было, кого - на восьмидневных курсах, кого - на десятидневных, самым везучим аж три месяца знания вколачивали. Но все равно - все они были недоучки, как считал сам сержант. Без практики сапера не обучишь, а теорию сколь ни вдалбливай - в поле она не подмога.
   Для себя Новожилов решил, что все равно все боеприпасы не покажешь, их только по артиллерийской номенклатуре - десятки, потому когда учил подопечных, делал упор на технике безопасности в первую очередь. Пока в основном подростки им к непосредственному обезвреживанию ВОПов не подпускались, их дело было найти по шаблонам, пользуя веревки с узелками, противотанковые мины и поставить вешки. Дело несложное - за прошедшее с момента установки время дерн над минами пожух и квадратики более желтые, чем остальное поле были видны отлично. Сержант снимал пласт дерна, взрыватель с детонатором, потом найденную мину сдергивали с места кошкой. Три поля так уже сняли и подростки ехидничали над трусоватостью взрослого дяди. Но Новожилов был упертым и не боялся шушуканья за спиной. Гнул свою линию жестко и непреклонно.
   А потом и шушуканье кончилось, когда на четвертом поле бахнуло, как мину сдернули, даже не сдетонировала. Слабенько так бахнуло. Как и положено ручной гранате, которую кто-то шибко умный при установке мины под нее подложил. Наверное, думал, остолоп, что для немцев сюрприз - а чуть свои не пострадали.
   Немножко поутихли насмешники. Порванная осколками мина наглядно показала, что было бы с руками и лицом у того, кто мину неосторожно снял.
   - Мы не на фронте, там да, бывает что и в темноте и под снегом и пальцы замерзли и снять надо тихо, вот и щупаешь - корячишься, есть донный взрыватель или еще что. Тут - проще, но смерть - она и тут та же. И смерть и увечья. Понятно, лиходеи?
   - А мы руками снимали. Нам так лейтенант и сказал наш - дескать таких как мы у каждого из его бойцов - семеро по лавкам, а по нам только одна мамка поплачет, если что - заметил один из братьев, немного присмиревший. Впрочем, Новожилов не обольщался - ненадолго образумились, моторные они, эти брательники, опять что отчебучат, поросята.
   Когда уже заканчивали работу в этом колхозе, заявился Гриценко.
   - Ты как раз на салют приехал - усмехнулся сапер, к которому широкоскулая девчонка привела гостя.
   - Да, я такой! - горделиво приосанился одноглазый.
   - Ну, тогда пять минут - и наслаждайся!
   Подрыв в овражке десятка мин, которые сержант забраковал для дальнейшей работы получился не слишком помпезным, шибануло чуточку по ушам, да метануло в небо грязно-бурый дым грибом.
   - Ничего так, вполне себе - одобрил бывший танкист с видом знатока.
   - Тогда пошли, ты как раз к ужину поспел. Дуся, готово все? - обратился к широкоскулой поварихе.
   Немногословная степенно кивнула. Двоих приписанных в его отряд девчонок Новожилов старался на поле не пускать, хотя девахи артачились и ершились требуя равноправия. Дурочки. И так-то парней нехватка из-за чертовой войны, а если покалечатся - так и тем более поди найди жениха для инвалидки.
   Халявщиком одноглазый никогда не был, потому притащил из своего агрегата несколько консервных банок, чуточку тронутых ржавчинкой, но к радости вечно голодных подростков - со сгущенным молоком, сладкое все дети очень любили, да и редкостью было подобное. Похвалил гость кашу, отчего девчонки-поварихи зарделись маковым цветом, а потом пригласил приятеля прогуляться.
   - Вы тут еще долго будете возиться? - спросил негромко танкист.
   - Да уже все, считай. Завтра сворачиваемся, имущество собрать, да акты подписать.
   - Я слыхал, что вы можете и сами выбрать, куда податься?
   - Не, такой махновщины нету. Но военкоматовские особо не претикословят, если есть пожелания от команды. Заявки-то все подают, любой колхоз рвется к вспашке уже чистую землю иметь. А у тебя, смотрю, свой интерес? - прищурился сапер.
   - Не без того. Там, понимаешь, сразу много всего хорошего. Во-первых, наши летуны раскатали немецкий обоз. Во-вторых, там несколько гусеничных единиц, которые можно восстановить. В третьих, лежит там "Юнкерс", а это одного люмения на приличную сумму. И, наконец, в - четвертых, местные там будут тебе рады вдвойне - надо там найти их захоронку важную - стал деловито перечислять бывший танкист.
   - Странно, что вы не выгребли оттуда все до голого песка. Полагаю потому, что - мины там стоят. Причем - много.
   - Ты, вроде как, и не удивился. Да, мины. Противопехотные. И противотанковые. До черта. Сначала наши выставили, потом немцы добавляли, думали, что смогут оборону наладить. Ну, сам знаешь, как наладили - вон уже за Киев их выперли - усмехнулся печально горелым ртом одноглазый.
   - Так не первый день живу. И захоронки искал, дело знакомое. Что в захоронке-то? Самовар? - спросил Новожилов.
   - Детали от трактора. Им сейчас либо на оставшихся коровах пахать, либо трактор к уму привести - признался танкист.
   - Как приведут, так и отберут у них - реально оценил ситуацию сапер. Отвечал он чуточку рассеянно, потому как прокручивал у себя в мозгу плюсы и минусы предложения.
  Вести команду на противопехотки - не хотелось. Это в разы опаснее будет. Поля выставлены отступавшими немцами явно из рук вон плохо, мало того, что стали немцы халтурить, видно побило опытных, а новички не управляются, так теперь они уже знают, что не им снимать. И сюрпризы будут. С другой стороны вечно на полях с формулярами не проходишь, такие тихие места уже кончились, слыхал в военкомате, их в первую очередь к вспашке чистили. Что касается Гриценко - то у этого жучищи был нюх на добычу, раз предлагает - значит туда стоит ехать, не только мины там будут.
   - Этот - не отберут - как-то странно захохотал одноглазый.
   - Старый "Фордзон" какой?
   - Не угадал. Приедете - сами увидите. Заминировано там густо, врать не буду. Но оно того стоит. Честно. Ну как, по рукам?
   - По рукам. Только мне еще надо акты сдать и направление получить с предписаниями. Чтобы разместили и кормили, сам понимаешь, за красивые глаза никто этого делать не будет. Да и добираться надо - тоже время уйдет. Где твоя деревня-то? - начал тянуть резину Новожилов.
   - У тебя акты готовы? - деловито осведомился танкист.
   - Да, а что?
   - Давай бегом за ними - я тебя отвезу до военкома районного, сегодня все и оформишь - глянул обгорелый на шикарные часики свои. Как бы невзначай показал.
   - Ты серьезно?
   - Еще как! Ушлых тут и кроме меня много, кто не успел - тот опоздал, сам знаешь. И это - прямо скажу - очень разное дело, таскать грошовый горелый металлолом на скрап или наоборот - что ценное и полезное. Тут такие ухари - подметки не то что на ходу - на лету срежут! А тебя я давно знаю, с тобой работать можно - пояснил бывший танкист.
   - Вот вроде ты меня сейчас обидеть хотел, лопухом назвал?
   - Показалось. Я своих никогда не надуваю, сам знаешь. Поехали?
   Все завертелось неожиданно быстро - когда Новожилов вечером вернулся из военкомата, удивился, увидев у школы тентованный немецкий "Форд" с небрежно замазанными опознавательными знаками вермахта. Команда разминеров уже собрала свои убогие шмотки и казенное имущество и сидела на чемоданах, говоря образно, потому как - какие тут чемоданы, узелки, да ящики. Ждали командира.
   - Пока ты там бумажками шелестел, я своим позвонил, чтобы тебя сразу и перевезли - небрежно заметил Гриценко.
   - Впечатляет!
   - Ты ж меня знаешь. Покатили, на месте вас уже ждут.
   Сапер присвистнул. Давненько с ним не обращались, как с писаной торбой.
   И действительно - ждали. С явным нетерпением. Председательница колхоза сама встречала. И хоть туго было с харчами на освобожденных территориях, а даже чаем напоили и разместили - вполне прилично для военного-то времени. Гриценко остался тоже ночевать, с утра пораньше решили все организационные проблемы и выкатились аккуратно за околицу села - бывшего раньше большим и богатым, а сейчас после боев уполовинившимся и обедневшим.
   Построил своих разминеров на утренний развод и поставил задачу - тем, кто потолковее и понадежнее - привести в порядок расположение и организовать кухонное место, шалопаям - провести инженерную разведку, но только путем опроса местного населения, в поля не лезть и глупости не делать. Братьям превентивно пообещал надрать уши. После чего пошел вместе с нетерпеливо переминавшимся с ноги на ногу танкистом, собственноглазно все уточнить.
   Трактор Новожилова удивил - трехколесный агрегат самого дикого вида, стоявший под горелыми досками рухнувшего сарайчика. Сделан - ну словно неандертальцами из цельного куска чугуна. Понятно, что ни немцы, ни наши не заинтересовались, штука явно нелепая. Сомнения сильные, что он вообще ездить может.
   - Еще как ездит! Не остановишь, пока горючее не кончится - торомозов у этой системы нету вообще. Как завел - так и ездит на скорости 4 километра в час. Потому и сиденье так назад вынесено, чтобы сменщики на ходу могли меняться.
   - Нелепая какая железяка! - выразил свое мнение Новожилов. И говорил искренне.
   - Да, по качеству исполнения и по ряду характеристик уступает многим современным образцам. Можно сказать - уже музейная вещь. А ругать ее не надо - это первый советский трактор "Запорожец", создан нашими умельцами без чертежей и без четкого представления о том, что такое трактор. Зато тракториста на нем работать научить можно за полчаса, ломаться в нем нечему и покупали его лучше, чем американский "Фордзон", потому как он помощнее и ездит даже на сырой нефти. Расход, как говорили -меньше, а "Фордзону" керосин подавай, не напасешься. Оно конечно радиоуправляемая техника вроде моей кареты или наших танков, что еще на Финской операторы издаля водили, на манер этих "Боргвардов" - куда передовее, но и этот еще послужит. Главное - в армию не заберут!
   - И где и что искать?
   - Где-то тут. Тракториста в армию забрали, он перед немцами детали поснимал и где-то зарыл. Но получилось пуда четыре чугуна, а времени у него было мало, потому - вряд ли он далеко убежал. Так что где-то тут - обвел рукой округу Гриценко.
   - Вот здорово. От обеда и до тех холмов - иронично фыркнул сапер. Впрочем уже привычно отметил хвостовик от минометки немецкой, значит будут и неразорвавшиеся, качество немецких боеприпасов упало резко и не сработавших попадалось много.
   - Так и здесь ВОПы есть. И огороды если проверите - тоже хорошо. К слову - дорогу бы глянуть, ваши чернопогонники ее проверяли трижды, а было два подрыва на фугасах - танк разнесло и грузовик. И после каждого подрыва проверки ничего не дали, а ездить приходится в обход, а там после каждого дождя - жижа по пояс. Километр два часа едешь.
   По селу прокатились с шиком и пылью, потом спешились. Пошли по дороге, спустились с холма, на котором было село, в длинную ложбинку. Новожилов привычно - внимательно читал местность, словно книжку листал. Место подрыва нашел без труда - развороченная и выгоревшая дотла тридцатьчетверка и сейчас лежала на боку на обочине. Яму от взрыва фугаса (оценил его мощь килограмм в двести) засыпали уже давно, грунт осел в воронке. Второй подрыв был рядом и его даже засыпать не стали, а проложили по полям объездную ветку. От несчастного грузовика остались жестяные лохмотья и гнутые непонятные уже детали.
   - Понимаешь, местные говорят - ездили по дороге вовсю. И никто не подрывался. А потом вдруг бах! Все проверили, стали ездить - и опять - бах! Может с часовым механизмом? - попытался помочь танкист. При этом он с суеверным уважением смотрел на странные экзерциции своего товарища - сапер вдруг пошел зигзагами и крутил спирали по заброшенной дороге.
   - Брось, какие тут часовые механизмы! Ты еще про радиомины вспомни. Это ж дорогущее удовольствие, штучный товар - рассеянно бурчал сапер, разглядывая пыль на дороге и старые, уже засохшие отпечатки колес и гусениц.
   - Ты словно знаешь, что искать - отметил Гриценко, благоразумно идя там, где прошел сержант. След в след шел, ставя ноги на отпечатки подошв.
   - Вряд ли что новое немцы придумали. Так что полагаю... Ага, вот еще один. Ну, точно, все сходится - рассеянно ответил Новожилов, остановившись и шаря глазами вокруг.
   - Нашел?
   - Ага. Дрын-мина. Тут, наверное, саперы неопытные были, так-то штука известная. Видишь, кусок деревяхи торчит? - повернулся сапер к товарищу. Тот крайне осторожно подошел поближе. Действительно из дорожной колеи торчал сантиметров на пять колышек диаметром сантиметров в пять же. Грязный, неприметный.
   - И чего?
   - А еще механик! Просто же все - копается яма в полтора метра, на дно - тол. Чаще всего - шашки, чтобы ровно лежали. На них - противотанковая мина, а на взрыватель ее упирают кол метровый. И засыпают все, даже и утрамбовывают аккуратно. Колесиком запаской сверху откатал - и все чисто да гладко. И даже поездить можно. Пока земля не утрамбуется так, что кол из нее торчать станет. Особенно дождики в этом помогают. А потом на торчащий уже кол накатит машина или груженая телега - и кол надавит как надо на взрыватель. Миноискателем же ничерта на такой глубине не прозвонишь - пояснил сержант.
   - Ну ты - мозга! - уважительно заметил бывший танкист.
   - Да ладно - отмахнулся польщенный Новожилов. Он уже прикинул, что восстановить проходимость дороги можно достаточно быстро, что будет хорошо - без дороги всем жить трудно.
   Отличное настроение однако очень скоро как рукой сняло. Когда вернулись в расположение - обеду время пришло, обнаружил, что почти все разминеры стоят кучей и что-то разглядывают. Уже сразу стало тошно, а когда разглядел в невеликой толпе в самой середке лопоухие головы брательников - сердце тоскливо защемило. Не был бы сапером - рванул бы бегом, но сдержался, нельзя истерить. И даже не завопил нечеловечески, хотя увидев, что показывает остальным старшой из братьев на секунду - правда очень длинную секунду - почувствовал себя пустотелым сосудом в котором хрупким стеклянным крошевом осыпалась ледяными осколками душа - прямо в пятки! Редко такое бывало, но тут - в полном размере ужас накатил.
   Царапанные, красные, в цыпках, лапки чертова балбеса с напрягой вертели в воздухе тяжеленькую (5 кило!) зеленую колобаху немецкой шпринг-мины. И что совсем тошно - из нее торчали трезубцем латунные взрыватели, один из которых обязательно был нажимного действия! И если олух царя небесного уронит мину, та обязательно сработает, даже если один усик ткнется в землю! Даже легонечко!
   И тогда на все про все будет четыре с половиной секунды, пока горят замедлители порохового заряда. Метнул взгляд влево - вправо. Канавка неглубокая, маловата, но лучше ничего нет, если зашипевшую "лягуху" туда катануть, будет шанс, что из внешнего стакана вышибет сработавший порох внутренний стакан с толом и 365 стальными шариками не вверх, а вдоль канавы. Тогда бахнет эта дрянь не посреди толпы подростков дурных, а все же в канаве!
   - Только б не уронил! - пронеслось в голове. А сам уже ровным шагом приближался и приближался, видя только зеленую колобаху в красных глупых ручонках.
   И успел, перехватил тяжелую рогатую смерть. Себя не помня, вывернул автоматически все три взрывателя. сунул их аккуратно в сумку. А потом не утерпел и влепил такой подзатыльник, что чуть руку из плеча не вынесло. И это еще себя сдерживая, потому как на вывинченных взрывателях увидел стоящие предохранительные чеки со стопорными шайбами, не на боевом взводе были.
   Виновник торжества не устоял на ногах, пробежал на полусогнутых несколько шагов и шмякнулся на землю.
   - Черт, если и не убил, то покалечил наверняка! - успел вдогон испугаться сапер.
   Но шалопай оказался крепче, чем думалось. Вскочил и тут же стал оправдываться.
   - Я, дяинькасижан, у местных мину забрал! Там еще вон в ящике сложено! Я знаю, как обращаться!
   - Обернулся бы ты сейчас! И всю команду бы обернул! Сообразить же такое надо, в центре села вся разминерская команда самоубилась полным составом, вот позорище-то было бы! - рявкнул Новожилов, но аккуратно рявкнул, чтоб стоящим рядом подросткам криком показалось, но вдаль не унеслось, нельзя при деревенских авторитет ронять.
   - Да я, дяинька... - почесывая ушибленный затылок продолжил виновник торжества, но сапер ждать не стал и строго велел ему усохнуть.
   Балбес усох, получать вторую затрещину он явно не рвался.
   - И вы хороши! И ладно бы только парни, но вы то! Дуся, Веточка! Вы же толковые девочки! И тоже в куче оказались! И не стыдно?
   Поварихи застеснялись потупили взгляды, покраснели густо. Да и парни только сейчас сообразившие, что могло произойти, стали переглядываться. Балбесу исподтишка уже показывали кулаки. Глазенки у него забегали.
   Новожилов прочитал нотацию кратко, ядовито и от души. Оставалось надеяться, что на пару дней хватит. И хорошо еще если так надолго. Чертовы безмозглые подростки, с пропеллером в заднице!
   Впрочем, оказалось, что расположение уже приведено в порядок, каша будет вот-вот готова, у местных изъято полтора десятка взрывоопасных предметов и налажены контакты для дальнейшей работы. Выявлены места, где подорвались три коровы, два пацана, старик-рыболов и старуха, ходившая отчаянно по полям, после чего продававшая всякие армейские шмотки и обувку. Старуху было никому не жалко, а вот рыболова жалели - многим помог в голодуху отчаянную своей рыбкой.
   По результатам саперной разведки накидал сержант простые кроки, отметив что да где. Гриценко внес свои коррективы, обозначив корявыми знаками и самолет и остатки обоза. Потеряли трофейщики у самолета трактор с трактористом, а в обозе покалечились сразу трое хитрованов. И не лопухи были, рвануло уже в ящике, который из машины достали и на землю положили перед погрузкой. Вырисовывалось неприятное - район поиска замусорен сильно и разнообразно, от фугасов до сюрпризов. И на все про все - один взрослый сапер да желторотики глупые. И больше некому чистить землю от смерти, потому как другой работы в тылу полно и без того. Тягла мало, людей мало, всего мало - а армию кормить надо и самим бы не сдохнуть.
   Пообедали. И тут Гриценко в грязь лицом не ударил, опять притащил консервные банки, на этот раз с американским лярдом. Очень пришлось по вкусу разминерам сало. А сержант про себя отметил, что и эти банки с ржавчинкой были.
   Глянул ему в лицо, бровь намекающе поднял. Тот усмехнулся, пожал плечами, дескать: "Чего уж тут!". Понятно, не доел кто-то НЗ в прошлом году, вот оно и поржавело, в мертвой технике провалявшись. Видал такие консервы еще когда с похоронной командой работал. Ну да голод - не тетка - вылетит, не поймаешь! Хорошо бы, чтоб еще что и осталось съедобного, не только консервы смерти, как прямо называл невзорвавшиеся боеприпасы инструктор в учебке.
   Следующий же день с фугасов на дороге начал, отправив брательников с частью разминеров потолковее на доразведку поля, где самолет валялся. Полагал, что там противотанковые мины будут, по словам Гриценко - бегали там трофейщики свободно, а когда трактор поехал - ахнуло. Хоть и была табличка на краю дорожки - "мин нет". И подпись неразборчивая, замытая уже. Надо бы уши с утра надрать поисковикам, с трудом удержался, хоть и чесались руки.
   Дорогу проверил качественно - больше фугасов не нашел. Раскопали быстро, как и оказалось - дрын, противотанковая мина и 189 килограммовых толовых шашек. Порадовался про себя - давило тягостью знание о том, что неподалеку стоит и ждет поле с "лягухами". При том - выдавали саперное имущество скудно, так что тол очень к месту трофейный, не нужно теперь над каждой шашкой скаредничать.
   Для себя решил - будет там вести принудительное разминирование, взрывая накладным зарядом установленные "шпринг-мины". Ну его к черту - возиться с взрывателями этих коварных шрапнельных ловушек. Чуткие взрыватели, да еще от года на природе как бы еще чутче не стали.
   Закончили к обеду, еще времени хватило к самолету скататься. Улов был скудный - нашли всей командой там три противотанковые советские мины и одну - немецкую. Да с десяток снарядов, минометок и гранат кучу. Все же видно - работали тут саперы во время боев и сразу после. "Юнкерс" - небольшенький такой самолетик, двухместный, если из окопа глядеть - тут оказался здоровенным десятиметровым крокодилом. Меньше виденного раньше двухмоторника, но тоже вблизи - впечатляющ. Летчик сумел почти совсем посадить самолет, да не заметил небольшой канавы поперек поля - куда и угодили хищные лапы - шасси с обтекателями, отчего летательный аппарат воткнулся носом в землю, задрав высоко хвост.
   Мальчишки уже облазили обе кабины и ничего там интересного не нашли, все уже ободрали и уперли раньше. Гриценко же от вида этой дохлой птицы засуетился и занервничал. Попросил только поставить часового, чтоб не утащил кто другой.
   - Ты чего? - удивился Новожилов.
   - Три с половиной тонны ценнейшего металла! Одного алюминия сколько! Да двигатель не битый! Раньше-то знали, что приехать нельзя, а теперь как узнают, что вы здесь прошли - так и набегут, сволочи на халяву. Посторожи, я мигом обернусь!
   Сапер пожал плечами, оставил брательников в охране, приказав еще раз все прощупать на подъездах.
   Начали хихикать. С трудом удержался от раздачи живительных и вразумляющих оплеух, сказав просто - если Гриценко на воздух взлетит со своим шарабаном - то больше ни сгущенки ни сала не привезет. Это понятно?
   Братаны переглянулись и кивнули. Это было очень хорошо понятно.
   Сам отправился искать детали трактора. Звенело в наушниках часто, осколков и пуль хватало около сгоревшего сарайчика, постарался убавить чувствительность в миноискателе и тут же вытянул чугунок треснутый, в котором неожиданно обнаружил почерневшие монеты в прелой тряпке. Серебряные рубли и полтинники начала Советской власти, двадцать три штуки да пара золотых обручальных колец, тонких, ношеных.
   Сунул их в карман, прикидывая. что дальше делать - и тут запищало громко.
   - Еще чугунок с кладом? - усмехнулся про себя, но быстро понял - нашел таки детали. И мешковина не погнила и вид такой же грубых деталюг - как у самого трактора. С трудом вытянул из неглубокой ямы, аж в спине захрустело.
   Горелый танкист прикатил уже ночью, с ним - трое таких же покалеченных войной, каждый на свой лад.
   А утром разминеры получили по стакану свежего молока на завтрак, дополнением к каше. Председательнице доложили, что трактор будет на ходу и потому она велела теперь каждое утро выдавать молоко спасителям. Раз пахать не на коровах - значит молоко будет и мальчишки заслужили. Трое калек во главе с Гриценко мигом собрали трактор и запустили его, использовав попутно в вытаскивании за хвост "Юнкерса" с поля. Так и уперли самолет задом наперед по дороге, захлестнув тросом за хвостовую часть фюзеляжа, толстую, как лошадиное туловище. (оказалось, что все же остановить трактор этот можно, но деталь там из кожи и потому пользоваться этим надо как можно реже - снашивается быстро).
   Немножко у Новожилова екало сердце, пока они на виду катались, но обошлось - чисто все стало и на поле и на дороге. А найденное вчера снесли аккуратно в ту самую канавку, где летуны запнулись - и сержант рванул к чертям все эти следы войны.
   Искренне надеясь, что теперь - то все убрали. очень бы не хотелось, чтоб потом нарвался кто. Поле шло вскорости под вспашку. Спешить надо было. И трава вот - вот уже попрет. Надо действовать быстро, в траве мины искать - в разы труднее и опаснее.
   - Цыгане дружною толпою,
   Тянули раком паровоз!
   А через год они узнали,
   Что паровоз был без колес! - на краю поля жизнерадостно прокомментировал эвакуацию "Юнкерса" Гриценко и потом, уже тихо, заговорщицки, заметил:
   - Не журыся, сапере, бо скоренько мы вернемся, теперь за обоз надо браться! Через пару дней приедем обратне, готовься!
   Новожилов проводил взглядом странную процессию, едущий хвостом вперед по дороге бомбардировщик выглядел уж вовсе нелепо. Но катился на своих колесиках бодро, так и уперли крылатую машину на радиоуправляемой танкетке. А в колхозе остался трактор, из цельного куска чугуния слепленный. Что странно - управлять им и впрямь было просто и по наущению хитромудрого танкиста доставил его к правлению колхоза сам Новожилов. Авторитет после этого у сапера прыгнул до небес и на него стали многозначительно поглядывать не только вдовы и молодухи, но уже и девки.
   Успели почистить еще одно поле - как раз там, где стояли "лягухи", страху сержант натерпелся вдосыт, потому как были тут мины с тройниками - кроме нажимного взрывателя с усиками от каждой такой смертоносной консервной банки в стороны тянулись, низенько стелясь над землей, незаметные тонюсенькие проволочки натяжных взрывателей. И только зацепи ногой такую жилку - накроет мертвым градом метров на 25. А тут еще пришлось и девчонок брать - местные удружили, обеспечив своими поварихами и разминеров, тут же девчонки на дыбы встали - они де сюда шли Родине помогать, а не полы мести. Пришлось дополнительно занятие проводить - на отнятой у мальчишек мине. Разобрал, показал что как. Удивился сильно, вместо привычных шариков в этой мине были насыпаны мятые и порченные автоматные и винтовочные пули, видать на стрельбище каком-то насобирали. Подумал немножко и решил, что это - очень хорошо и поделился с подростками тем, что вот - нехватка у немцев шрапнельных шариков, уже кладут что попало.
   Только к следующему вечеру перевел дух - нашли 27 таких мин. И потом грохнуло 27 раз, это уже Новожилов никому не доверил, укладывал аккуратно к каждой мине толовую шашку и поджигал бикфордов шнур сам, после чего удирал метров на тридцать и ложился куда пониже. Побегать пришлось, но ни одна из "лягух" не прыгнула, все сдетонировали в земле. Одно из мест, где как раз корова погибла - очистили. Выпас-то хороший был, пока не загадили немцы своими жестянками землю насмерть. Сняли по соседству два десятка уже советских противопехотных, тоже попотели - наши мины были в плохом состоянии, а с нажимного действия штучками надо еще аккуратнее работать щупами. Справились, хотя у Новожилова к концу работы гимнастерка была - хоть выжимай. Не любил он ПМД во всех ее вариациях - ни с деревянными корпусами, ни жестяные. Стояли они недолго - деревяшки набухали и коробились за несколько месяцев, а тонкая жесть мигом проржавевала. Были еще - хоть и гораздо реже, такие, где вместо твердого тола в такого же размера, как шашка, стеклянных флаконах покоилась жидкая взрывчатка, шли они под маркировкой "противопехотная мина деревянная 6ф". Деревянная коробочка корпуса так же сырела и коробилась, зато стеклянные прямоугольные флаконы были вечными практически, что тоже - нехорошо. Ранения от них были неприятными - стеклянными осколками.
   Снять их было невозможно, все инструкции запрещали категорически - взрыватель больно чуткий у наших. Опять бахали взрывы принудительного разминирования. Потом звенело в ушах и ноги гудели. Обошлось, все живы и всё нашли. Наверное - все, хотя тут и снаряды попадались и мины и воронок было много и окопчики пошли. Что странно - явно немецкие, судя по всякому хламу и сидевшему на корточках в тупичке вонючему скелету в глубоко осевшей на плечи каске и облипшем на костях сером мундире.
   Приехавший с парой своих сослуживцев Гриценко был вроде бодр и весел, но показалось сержанту, что произошло плохое что-то. Спросил - убедился, что прав. Танкист бывший остался верен себе и рассказывал об инциденте с юмором, но видно было, что неприятностей ждет. Оказалось, что попался навстречу олух царя небесного на грузовичке и не заметил что поперек дороги крылья юнкерсовые растопырились. Воткнулся с ходу, кабину у грузовичка снесло, да и дураку слепоглазому по башке досталось. Теперь шоферюга в госпитале, живой к счастью, но будет разбирательство. Хлопот получится много - шофер военный из службы тыла, а трофейщики - гражданские, тут всякое может вывернуться, как разбирательство пойдет. И может пойти, как сообразил своей головой Новожилов, и по самому неприятному варианту, если попадется следователь или кто там дело ведет - упертый и подлый. Всякое видал, дело сшить - несложно, вплоть до раздувания в диверсионные действия против армии.
   - Не заморачивайся, бог не выдаст - свинья не съест! Зато видел бы ты как в госпитале врачи обалдели, прочитав, что травму пациент получил при столкновении грузовика с бомбардировщиком "Юнкерс", двигавшемся во встречном направлении!
   Сапер усмехнулся, представив всю нелепость случившейся реально ситуации. С чего одноглазому так интересен немецкий обоз - Новожилов так и не понял, особенно когда прибыли на место, где советские штурмовики плотно накрыли аккуратную колонну из полутора десятков автомашин. Передняя успела заскочить на мост через речушку и теперь ее горелые обломки торчали из воды, вместе с обгоревшими бревнами и досками разбитого низкого мостика. Остальные автомобили стояли вроссыпь, некоторые успели укатиться в стороны, по обочинам стояли и поодаль в поле, но далеко не ушли.
   - И что ты хочешь тут найти? - удивленно спросил сапер, морща нос от сильного запаха падали. Сейчас все представшее перед глазами напоминало паскудную помойку. Автомобили были раскулачены еще давно и вид имели - те, что не сгорели и не были разбиты авиаторами вдрызг - самый сиротский. Земля была засыпана размокшими бумажками, ломаными ящиками, рваными тряпками и прочим хламом, которым и небрезгливый старьевщик бы погнушался. Зрелище усугублял десяток вонючих скелетов, разбросанных в беспорядке. Голых скелетов, что Новожилова удивило, обычно шмотки и обувь гнили куда медленнее, чем люди. Подумал, прикинул в уме.
   - Это получается она отсюда ползла. Километров шесть выходит...
   - Ты о чем? - повернулся к нему здоровым глазом танкист.
   - Мины тут должны быть, полагаю - сказал сержант.
   - Это я и так знаю, наши подорвались вон на том опельке.
   - Кроме сюрпризов - еще и противопехотки тут должны быть. Своим скажи, чтоб не рыпались пока не посмотрю.
   - С чего взял? - без недоверия, деловито спросил одноглазый, махнув своим, чтоб остановились.
   - Мои огольцы во время инженерной разведки, путем опроса местного населения установили, что была тут старуха-мародерка, торговала сапогами и военной одежкой. Нашли ее без левой ноги аккурат на этой дороге, но ближе к селу. Там я проверил - чисто, подорвалась в другом месте. А тут гляжу - и немцы раздеты и думаю, что отсюда и ползла, пока могла. Потом ее, истекшей кровью, и нашли - немного красуясь, сказал сапер.
   - Может, ты и прав. Ты бы пока вокруг того "Хорьха" глянул, мы бы с ним возились, а ты б дальше отработал - показал танкист на роскошную легковую машину с оторванной задницей.
   Сапер кивнул. Ясно дело, что ничего особо ценного тут не найдешь, если в штабном этом автомобиле и стояли ящики с коньяком и колбасой, то уже это все утянули ранее работавшие в этом месте трофейщики из вояк и всякие прочие любители поживиться, но этим чумазым нужны детали, наверное у кого из начальства такой же агрегат и его надо чинить. И без родных деталей хрен что сделаешь.
   Принялся за привычную работу, отполированное древко длинного щупа скользило по ладони. Не нашел ничего, только застряли в памяти отрывочно всякие ненужные детали - слипшиеся листы бумаги с чужим шрифтом, рваные размокшие пачки от сигарет, видно было, что табак весь до крошечки кто-то собрал, изрешеченный ярко-желтый с бурыми пятнами носок из которого торчали кости голени, клочья волос, какие-то железяки и гильзы. Машина ожидаемо была выпотрошена, даже сиденья кто-то выдрал, но когда махнул рукой, что здесь чисто, кинулись технари как на холодное пиво жарким днем и тут же развили бурную деятельность, гремя инструментами.
   - У нее же жопы нет! - скептически отметил истинную правду Новожилов.
   - Зато весь передок целый с мотором, подвеской и рулевым - радостно ответил Гриценко.
   Сапер пожал плечами, аккуратно двинулся дальше. Понятно, у какого-то высокого чина такая же машинка, только видать недавно нос разбила, вот технари и прогибаются. Известное дело, не подмажешь - так посодют.
   Когда вернулся - работа кипела и блестящий никелированный нос, или как еще называют эту решетку впереди на капоте, уже лежал на аккуратно развернутой замасленной плащ-палатке вместе с другими снятыми деталями.
   - Не ошибся. Шесть мин нашел. Наши, в поле. Без системы. Сейчас я их обезврежу.
   - Бабахай! - великодушно разрешил воодушевленно откручивающий что-то танкист.
   - У ваших при подрыве, какие ранения были? - спросил деловито Новожилов, набирая из своего багажа нужное для работы и аккуратно отрезая хвосты от бухты бикфордового шнура.
   - Я бы сказал, что как минометка полтинник долбанула сзади. Но им еще и щепками от ящика досталось. И все в капусте были, воняло от них носораздирающе...
   - Ты о чем? - поднял взгляд сапер.
   - Серые колобахи - это консервные банки. Там тушеная капуста. Она невкусная и вонючая, разве что с голодухи жрать, лежалая сильно на банках 1933 год выбит, вот и смотри - пояснил одноглазый.
   - А вы хитрованы и полезли смотреть, чего это такая дрянь в штабном обозе завалялась? - просек ситуацию сержант.
   - Ты б не полез? - хмыкнул один из трофейщиков, тоже шибко обгоревший, только по четкому контуру на лице, отделившему нормальную кожу от рубцов, ясно было - в очках горел. Усмехался, но не ехидно, без подначки.
   - Я сапер, мне положено лезть во всякие неприятные места - парировал Новожилов по возможности невозмутимо. Соблюдал он свое реноме, чего уж там.
   - Ты там поосторожнее - напутствовал его приятель.
   - Угу - отозвался сержант. Мины были неплохо видны - если знать, что ищешь. Эти раньше не попадались, запомнил их по учебке. ПММ-6, противопехотки, но особенно хороши против лыжников, для чего сверху - скоба. Ну да ногой ее зацепишься - тоже не сахар, оторвет к черту или размозжит, что еще хуже.
   План по сдаче ему не спускали на противопехотки, потому и сейчас возиться никакого интереса нету. Бахнуло несколько раз негромко, походил потом еще попроверял. Нет, земля тут чистая теперь. Перевел дух и полез в раскуроченный грузовик. Рыло разбито вдрызг, передние колеса как собаки рвали - лохмотья резиновые торчат, все вокруг в мусоре, а кузов - фургонный, прочный. Действительно, заинтересуешься, что это они везли, заразы? Для капусты много чести, с другой стороны - сюрприз в виде мины ставить тоже от своих не станешь. Непонятно, в общем. И сама колонна непонятна - больно уж "Хорьх" этот роскошно смотрится, даже в серой раскраске. Так-то навскидку - на батальонные тылы похожа эта угробленная колонна, но многовато бумаги вокруг насыпано. Раньше в таких разгромленных обозах - патроны, гранаты, сбруя всякая попадалась, шмотки, личные вещи... Покрутил носом - да, воняет от капустных банок густо. Много рваных осколками - и вон пара вскрытых давно уже - от содержимого одна слизь сопревшая осталась. Не понравились харчи, тем кто тут рылся. И вроде как из фургона кислятиной прет...
   Провозился долго, аккуратно тягая тяжелючие серые банки с надписью "Braunkohl", по миллиметрику двигая деревянные ящики, слушая внимательно и нюхая - не щелкнет ли взрыватель, ни пахнет ли пороховой мякотью замедлителя? Нет, все тихо и зря потратил время. А потом и причину маскировки нашел - стояли в глубине фургона ящики с битыми бутылками и перло оттуда голимым уксусом. Вытянул те осколки, на которых этикетки болтались размокшие.
   - Ничего больше не нашел, нет там сюрпризов, зря только разгрузил штабель с банками ювелирно. Там дальше битые бутылки - и протянул технарям.
   - Мо-озель-вайн-трокен. Мозельское вино виноградное, сухое - перевел второй горелый.
   - И все битые? - удивился танкист бывший.
   - Сколько глазом видел - все - кивнул сапер, глядя как отброшенная в сторону этикетка на стекляшках кувыркается в воздухе.
   - Фигня. Кислятина водянистая. А зимой замерзла - и полопались бутылки. Зря наши туде полезли - сказал уверенно третий техник.
   - И зачем им такая кислятина? - удивился сапер.
   - Аристократы - с. Интеллигенция-с. У них считается это изыском и вообще положено - пожал плечами горелый и двуглазый. Одноглазый горелый усмехнулся, вытер лапы ветошкой и сказал:
   - Пишлы до перевертыша. Вон, гляди, тот который брюхом кверху. Думаю, там шо в кузови залишылося - и ткнул пальцем в сторону валяющегося в стороне грузовика. Вокруг перевернутой машины все было усыпано мокрыми бумажками, местами - слоем лежали. Видно было, что поставить обратно не хватило ни времени ни желания, скрутили колеса и что получилось, остальное так и валялось, показывая небу ржавое и грязное днище.
   - Встань в сторонку, а то сорвется трос или лопнет - хлестанет как бичом - предупредил один из технарей. Новожилов послушался без возражений. Бывший танкист не без лихости подогнал свой "Боргвард", перекинул через днище стальной трос, за что-то зацепил и изящно перевернул мертвый грузовик, из кузова которого сыпанули потоком все те же сырые бумаги, мокрые картонные папки с германским орлом и еще какая-то макулатура. Впрочем, десятка два помятых и попорченных ящиков тоже расщеперенно вывалились в общей лавине хлама.
   Танкист не спеша смотал трос, пнул гору размокшей печатной продукции.
   - Чи личные дела, чи финотдела папиры... Вон, гляди и фото есть. Черт, с двух сторон листы попачкали, никуда не годно, в сортир разве - пробурчал, вороша сапогом слипшуюся кучу.
   Тут были какие-то ведомости, таблицы, вроде как и папки с досье на каких-то военных, но невысоких чинов, молодые рожи.
   - Так-то они жгут все, когда отступают, или в окружение попадают - пыхтя заметил сапер, выворачивая из груды мусора целый деревянный ящик. Ну, почти целый. Набит консервными банками, грамм по 400. Одноглазый было заинтересовался, но взяв мокрую банку в руки презрительно фыркнул:
   - Брот консервный. Хлиб. Есть можно, если не много зараз, а то потом во рту щипет и изжога надолго. А пахнет вкусно - спиртом. Но ешь и не пьянеешь. Тильки изжога. Там шо?
   В большинстве оставшихся ящиков были опять же папки и какие-то книжки без картинок, официального вида. Но несколько оказались полезными - с консервными банками и пакетами. То, что могли погрызть мыши - было сточено в труху, там, где была жесть, неподвластная зубам грызунов, осталось все целым.
   Танкист отлично ориентировался во всем этом - по бумажной трухе тут же опознал печенье и галеты, в оранжевых банках с надписью "Maggi" оказались бульонные кубики, ящик был с сухим молоком Нестле, десяток жестянок был с кофе и в нескольких были бисквиты, одновременно и почерствевшие и отсыревшие.
   - Кофий мы соби возьмем, а остальное - тоби. Гожо? - сказал танкист.
   - Ага. Я капусту тоже возьму - сказал хозяйственный Новожилов.
   - На фига? - удивился одноглазый, потом сообразил, что какая ни есть - а все же еда, а у подростков всегда брюхо голодное. Помог разобрать по ящикам жбаны с капустой. Среди винных завалов нашелся еще один упакованный. Раскрыли осторожно - без сюрпризов. Вывалили, из него посыпались банки - сначала испугался сержант - очень уж на мины похожи. Потом угомонился - консервы, просто краска та же. Оказалось, что с фасолью.
   - Мы еще из банок посуду наделаем, кружки там и суп наливать можно и кашу - если аккуратно зазубрины жестяные закатать и из крышки ручку сделать - пояснил сапер.
   Обратно ехали тяжело гружеными, взяв на буксир легковушку, мужчины шагали рядом, сесть на заставленную ящиками танкетку было некуда.
   Простились тепло, пожелал трофейщикам Новожилов, чтоб у них все хорошо прошло со следователем.
   - Собака лает - ветер воет! - махнул лапой Гриценко. Договорились встретиться через четыре дня - теперь надо было уже браться за поля, где смертоносного мусора накидано было куда гуще. И как раз в самой густоте стояло несколько гусеничных машин, которые были трофейщикам тоже интересны.
   На том и расстались. Как и ожидал сержант, приварок пошел на ура, не мирное, чай, время, даже старая капуста сгодилась, особенно если похлебку кубиками бульонными приправить немножко. А хлеб спиртовой, как случайно выяснили, после легкого обжаривания на печке не вызывает изжоги вовсе. Все слопали и жалели, что мало.
  
  
  
  Гвардии лейтенант Кошечкин, командир усиленной танковой роты.
  
   Дождь лил вроде и не сильно, сыпало паскудной липкой и холодной моросью, а промок словно под ливнем ползал, аж зубы застучали. Настроение было тоже соответствующим. Пока переодевался в сухое, свой комплект одежды в танке был на всякий случай оставлен, а лазал в шмотках, собранных для ремонтных грязных работ, подошли вызванные командиры взводов и летюха, командовавший приданной батареей самоходок. Следом ординарец притащил ведро горячего чая, черт его знает, проныру, где ухитрился вскипятить, но и вкус приятный и сладко в меру, а особенно здорово - что горячее, в промозглой мокрой холодрыге даже несколько обжигающих глотков словно оживили уставшее тело и мозги заработали лучше.
   Собрание командиров проходило в старом и тесном немецком окопе, накрытом сверху тушей танка. Было сыро и неуютно, хлюпало под ногами, но хоть за шиворот не текло.
   - Ситуация такая, что по результатам проведенной мной лично разведки - немцы собираются нас утром атаковать. И похоже, уверены, что справятся. Во всяком случае караульные у них ртом ворон ловят, под носом у них ползал, службу несут беспечно. Подходят танки, среди них - тяжелые по моторам судя, уже с полтора десятка скопилось и что еще хуже - тянут артиллерию и боеприпасы сгружают.
   Тут он допил чай из кружки и потянул из-за пазухи карту. Накрылись плащ-палаткой и аккуратно под лучом фонарика показал, где встали гаубицы, где сгрудились танки, где в домах возится пехота. Распределили, кто куда будет бить. Атаку назначил за час до рассвета. По общему мнению немцы только - только начнут просыпаться и готовиться к прорыву. Любят фрицы атаковать на свету, на этой привычке и надо подловить, потому что иначе все плохо будет - у немцев боеприпасов - вагоны и фургоны, артподготовку проведут не жалея, да и танки у них бронированы хорошо, потому в лоб их бить - занятие увлекательное, шумное, но бестолковое.
   Бойцы могли еще прикорнуть, придавить ухо пару часиков, а командиру - увы - никак. Связался с начальством, решение одобрили, обещали поддержать с той стороны. Ну, хоть что-то.
   То, что задачка будет из ряда вон - понял командир танковой роты тогда сразу, потому как ставил ее сам Черняховский лично. Генерал-полковник так и сказал: 'Отсюда мы нажмем. А ты там встречай. Они будут отступать, ты их бей'. Легко сказать! Задачка и впрямь была головоломной.
   Бригада совершила глубокий охват города Тарнополь, а рота Кошечкина смогла пробраться глубже и оседлать шоссе на Збараж. Шли по возможности тихо и ударили неожиданно, угодив аккурат по длинной колонне автомобилей. Снаряды и патроны экономили, тут снабженцев рядом нету, таранили, давили гусеницами машины, поломав с полсотни грузовиков и завалив и дорогу и обочины давленой техникой и грузами, попутно опрокинули пару бронетранспортеров с прицепленными пушками, навели шороху с грохотом. Оседлали шоссе! Немцы контратаковали быстро, но неудачно, видно было, что атаку подготовили плохо, наспех бросив то, что под рукой оказалось. Шесть немецких танков теперь вразброс торчали посреди поля. Один уже догорал. Тяжелых машин среди них не было. Не успели тяжеловесы с того конца города доехать.
   Теперь враг подготовился лучше и удар утром будет сокрушительным, тем более, что окопаться не успели толком, жижа чертова мешает. Заняли старые немецкие окопы, а они фронтом - в другую сторону. Впрочем, сами немцы тоже не окопались, понадеялись на то, что советские будут сидеть на месте. Ну, сумасшедшим надо быть, чтобы ломиться в хорошо укрепленный город, который немцы сдавать не собирались. Гарнизон был солидный, да в придачу в фестунг отступили остатки разбитых в предпольи частей, получалось больше десяти тысяч солдатни самое малое, да с артиллерией, да с танками и складов у них в городе полно. Тут сходятся и шоссейные и железнодорожные ветки. Фюрер сказал, что это "ворота в Рейх" значит за ворота привратники будут драться старательно.
   Покемарил всего минут двадцать, и хоть весь иззевался, а почувствовал себя лучше. Вся усиленная рота - 11 тридцатьчетверок, четыре самоходки и рота танкодесантников была готова к броску. И рванули, без выстрела, без "ура", без шума. Опередили немцев всего на чуть-чуть, а оказалось это решающим - влетели сходу на позиции, не успели чухнуться ни артиллеристы, ни танкисты, одна пехота замельтешила, да и то несуразно, не ожидали сюрприза! И тут уже экономить боеприпасы не стоило - чем больше шума, грохота и огня - тем проще ошеломить врага, а если получилось ошеломить как следует - то и сопротивляться будет слабо и побежит быстро.
   Что и вышло, когда машина Кошечкина с ревом и грохотом, одной из первых влетела в предместье и вертанула в кривой проулок, где показалось в ходе разведки - ствол торчал вроде с набалдашником дульного тормоза. Скошенный лоб тридцатьчетверки со скрежетом ударил стоящую там противотанковую пушку под ствол. Орудие, странно и громко скрипя, словно встало на дыбы под натиском танка, постояло долю секунды словно кобра - вертикально, опираясь на сошники и завалилось навзничь, секанув дубиной ствола по стенке мазанки. Взвизгнули траки по сминаемому железу.
   Показалось лейтенанту в мутном предрассветном мареве, что кто-то из хаты выскочил и тут же серую тень снесло железным бревном. Там, куда попер третий взвод и где готовились к артподготовке гаубицы что-то звонко и оглушительно грохнуло, на секунду стало светло, потом оттуда словно фейерверки запустили, что уж там загорелось...
   Пока ухо улавливало звонкий лай только своих пушек. Водитель вывел как по нитке, мало не уперлись в корму немецкого танка, их тут два в саду засек комроты.
   - Стой!
   Машина мягко качнулась, вставая. Стрелял командир роты отлично, не раз это ему и экипажу жизнь спасало. Два бронебойных один за другим в самое нежное место, в задницу танковую. Полыхнуло сразу и дружно, осветив красным светом домишки, танки и уже мечущихся немцев. Стоявший рядом с горящим, панцыр рывками, словно просыпаясь, дернулся развернуться, уводя мягкую корму от удара. Мимо командирского танка, снеся угол мазанки шмыгнули машины первого взвода. Выстрелить не успели, Кошечкин сам с усами - и тут парой снарядов проломил борт. Немец полыхнул не хуже соседа, прицельно, да с близи вмазать - редкая удача. Явно экипаж неполный был, в хатах дрыхнут конечно. Выскочил ли кто из пылающих машин - разглядеть не получилось, радист потрещал из пулемета туда в огонь, но по цели или от азарта - неясно.
   Прогромыхали гусеницами по улочке, спрятались в тень. Выглянул осторожно, огляделся. Первый взвод какие-то грузовики плющит и садит снаряд за снарядом в окна приземистого двухэтажного здания. Высунулся из люка подальше, чуть не зашибло струей битого кирпича, не понял, откуда прилетело, заметил только во всполохе взрыва осколочного снаряда вышибло из окна не то штору, не то - показалось - половинку человеческого силуэта.
   Связался с взводными. Все идет по плану, накрыли врага удачно. Один танк потерял гусеницу и самоходка под пулемет попала, трое раненых. Голоса у подчиненных ликующие, крушат и ломают, фрицы сопротивляются ожесточенно, но разрозненно и без успеха, растерялись. Самое главное - танковый кулак, который должен был пробить пробку на шоссе, обеспечив сидящим в Тарнополе снабжение и пополнение - горит уже весь! Взвода развернувшись веером атаковали стоячую технику с неполными экипажами. с непрогретыми моторами, внезапно и неожиданно. Панцерманны были настроены сами на успех, силенок-то собрали добре, потому не рассчитывали, что бить наоборот будут их. В самую тютельку угадали, атаковав! Хотел приказать пореже палить, снарядов пока никто не привезет, но воздержался. На своей шкуре знал - не добил врага, не поджег ему танк, не вывел его из строя окончательно - сам будешь гореть, глазом не успеешь моргнуть. Недорубленный лес - вырастает! Потому от ударной группы немцев должны остаться рожки, да ножки, да жидкая жижа. Горит уже не в одном месте, добивать, добивать! А по городу уже ракеты в небо, дюжинами! Гарнизон очухивается!
   Отзвуком с той стороны города донеслось - ахало там что-то серьезное. Не иначе те самые зверобои, самоходы самого лютого калибра. Тут, в предместьи, уже трещат автоматы десанта, гранаты хлопают несерьезно, словно под Новый год хлопушки, орет кто-то вблизи командно, вроде по-нашему. И в этом свете выхватывает взгляд неожиданно то стул, стоящий посреди улицы, то битые горшки с засохшими цветами. что из развороченного дома выкинуло, то еще что, говорящее - что это был чей-то очаг, чье-то жилье. Битые белые тарелки, мятые кастрюли...
   Удача сослужила дурную службу, увлекся, как мальчишка. Казалось после моментального разгрома немецкой бронегруппы, что вот уже - бей круши, город наш! А как бы не так - только сунулись дальше, по широкой улице, как в командирский танк и прилетело оглушающе, даже не понял - откуда, а уже гусеница слетела, в башне от звенящего рикошета окалина роем и гайки какие-то полетели, как пули. И тут же рев мотора как ножом обрезало, и в жуткой тишине зато затрещало знакомо и страшно - так огонек на танке сначала деликатно и нежно первые секунды звучит, а вот сейчас заревет словно в кузнечном горне!
   - К машине!!! - а уже в башне светло, как днем. Снизу языки рыжие с копотью порхают! Кубарем в люки! Оглушило чем-то, ударился ладонями и коленями о колючую твердую землю, рывком за танк, сверху кто-то скатился, больно каблуком в поясницу заехал - наводчик. Опять тряхануло, оглушило и ослепило - догадался - сзади подошел кто-то из своих, лупит над головой из пушки, прикрывает отход, сам за горящим танком прячется. Бегом на четвереньках прочь, за броню второй машины, под пушкой сидеть невозможно - как рыбу глушит, аж слезы из глаз, словно здоровенной тяжелой подушкой, набитой мокрыми опилками кто-то громадный лупит по голове и всему телу, так, что скелет трясется!
   Ответно немцы тарабанят густо и резво, трассы пулеметные и пушки шарашат вдоль улицы, не понятно откуда. То есть понятно - дыр в стенах набили, а дома тут старые, кирпичная кладка толстая. Ну, теперь куда? В тыл, к любой рации. Глянул - трое за танком, побиты - помяты и местами обгорели, но несерьезно. Только рот открыл - водитель как из под земли вырос, хромает и идет кособоко, но - тоже живой!
   Нашел командира первого взвода, приказ на отход. Тут не удержаться, пожгут танки к черту среди этого лабиринта халуп и домиков, садиков и заборов. Выдирались из боя с трудом, когда узнал, сколько боеприпаса сожгли - ужаснулся. Отошли на свои ночные позиции, где еще немцы окопов и капониров нарыли для внешнего обвода и прикрытия со стороны дороги. Для штурма города силенок маловато, только - только шоссе можно удержать, пробкой в нем торча.
   Старшина роты ухитрился немецкий грузовик с консервами угнать. Еще пехота трофеями нахватала три пулемета, несколько цинков с патронами и лентами, да пару охапок фаустпатронов. Связались с начальством. С удивлением узнали, что хоть штурм самого Тарнополя идет не очень успешно, набито тут гансов как в муравейнике, зато получается обжимать город, охватывая его с флангов.
   Санинструктор физиономию йодом изукрасил - посекло кусочками отлетевшей от удара брони. Неожиданно оказалось, что и руку цапануло. И заболело уже к вечеру, занудило.
   - Сильно посекло - посочувствовал самоходчик, командовавший взводом "сучек". Он к командиру роты относился с почтением, потому как видел - этот толковый, с ним воевать можно. Отзывы о самоходной артиллерии были диаметрально противоположны у воевавших на этих установках. Хоть и бронированные, а эти машины не могли сравниться с танками по маневренности и толщине стали. Они и предназначались для другого. Вот как пушки, которые были куда лучше защищены и куда быстрее двигались, чем колесные, безмоторные, перекатываемые расчетами, они были и дальнобойнее и точнее танковых бабахалок. Те артиллеристы, которых не гоняли на манер танков, что часто бывало у дурковатых командиров, а пользовали именно в виде артиллерии, про свои железяки отзывались с уважением. Другие, которых посылали в танковую атаку... Таких выживало куда меньше и отзывы о САУ у них были куда жестче. Но поди объясни пехотному самодуру, что оно хоть и железное и на гусеницах - а не танк ни разу!
   - Это да. Вот на "Валентайнах" сталь вязкая, так не колется. Хотя там броня куда тоньше, легкая машинка. Не отделался бы рикошетом. Зато сидишь там, как в ресторане... А это черт с ним, заживет!
   После такого разгрома немцы больше ничего серьезного не предпринимали. Несколько раз пытались атаковать пехотой, но всякий раз - неудачно. Открытое место перед танками простреливалось отлично и попытки подобраться ближе с фауст-патронами или минами магнитными кончались плохо - часовые службу несли качественно и старательно, не за страх, а на совесть.
   Боеприпасов становилось все меньше и топлива тоже. Жратвы хватало, а патроны и снаряды словно таяли. Попытка захватить город с ходу провалилась. Контрудар у немцев оказался неожиданно мощным, наших выперли из занятых кварталов и с той стороны тоже восстановили статус кво. Даже и не понять сразу было - откуда фрицы внезапно появлялись.
   - Пленные, твари, сказали, что весь гарнизон тут 4600 человек. А самое малое тут тыщ 12 фрицев, да с техникой. И то сказать - генерал командует и полковники есть, не хухры - мухры - пояснил своим подчиненным мудрый Кошечкин, когда совсем тоскливо стало и взводные деликатно поинтересовались - когда наши-то подойдут?
   - Это понятно, ротный. Но ведь у нас тут силища не хуже! - вздохнул командир первого взвода и почесался. Обовшивели все, ночуя в немецких блиндажах.
   - Тут каменоломни в черте города. Хрен пушкой возьмешь, а войска перебросить из сектора в сектор - раз плюнуть. Старые дома польские - вот он соврать не даст, тот же костел - тут ротный мотнул головой в сторону польщенного артиллериста и тот согласно закивал - два с половиной метра толщина стен. Подвалы тут считай у всех накопаны в два этажа. И немцы постарались, одно слово - фестунг. Придут наши, главное - чтоб немцы ничего в город доставить не смогли. У них там хоть и склады - а вон какая молотьба идет, тоже жгут каждый день от души!
   Двадцатилетние мальчишки с умным видом рассуждали о сложностях штурма, не очень представляя, какая силища им тут противостоит. И через десять дней дождались - свои появились. Сразу легче стало. Еще несколько дней - и блокада областного города стала полной. Но все равно было очень тяжело. Хорошо еще, что немец уже пошел не тот. Трепаный враг был, сильный, злой, но разлаживался механизм вермахта, не складывалось у них. Дважды танковые части немцев пытались деблокировать город, оба раза - провально. Группа оберста Фрибе и в первый и во второй раз обломала зубы, пытаясь пробиться в город, причем оба этих штурма показали резкое падение штабной работы у немцев. В первый раз панцерманны должны были провести в гарнизон конвой из грузовиков. Но караван не прибыл ни к назначенному времени, ни позже, куда-то испарившись по дороге. Тем не менее - хоть весь смысл операции испарился, приказ есть приказ. Фрибе атаковал вхолостую, бессмысленно. Даже если бы и пробился - толку гарнизону от него не было бы никакого - он должен был вернуться обратно. Но и пробиться не получилось. Танки и бронетранспортеры почти дошли до города, но понесли тяжелые потери и были вынуждены отступить. Повторная попытка деблокады была еще гаже. Сил оберсту подкинули от души, до 200 бронеединиц и начал он резво, пробив оборону нашей стрелковой дивизии, раздавив гаубичный полк и раскатав несколько батарей ПТО. Беда была его в том, что гарнизона в городе уже не было, остатки блокированных сил, жалкие огрызки прорывались из города. "Тиграм", "Пантерам" и "Фердинандам" Фрибе удалось еще выбить три четверти танков бригады тридцатьчетверок, после чего те, кто еще был из панцеров боеспособен, нарвались на развернутые в засаде ИСы. Вот тут тяжелый танковый полк устроил настоящий тир. Немцев били с дистанции в полтора километра и пока панцыры проехали метров пятьсот по открытой местности, им подожгли и разваляли больше половины техники, в первую голову - тяжелой техники.
   Атака провалилась. Назавтра целый день немцы пытались прорваться вдоль шоссе, пытались маневрировать, просочиться по зарослям. ИСы т тридцатьчетверки переиграли и в этом. За два дня боев тяжи сожгли 37 немецких танков, потеряв своих четыре сгоревшими и пять подбитыми. Бесценный опыт такого боя был творчески осмыслен и потом не раз немцам отрыгивался - прямо начиная с Сандомирской бойни, где Гитлер бросил на стол карту "Королевских тигров", сверхтяжелых и сверхмощных танков. Получилась очередная позоруха панцерваффе.
   До Тарнополя группа Фрибе не дошла 11 километров. Ее поперли обратно и кроме потерянных в ходе боев полусотни танков еще десяток оберст потерял завязшими и подбитыми, которые не смог эвакуировать. Также тяжелой бедой для немцев была потеря изрядной части бронетранспортеров. Эти машины в отличие от "Тигров" бились и тридцатьчетверками. Как и другая техника, нужная, но хрупкая.
   Немецкие историки старательно подсчитали. что из всего гарнизона города (всех, кто формально в гарнизон не входил, стыдливо не заметили) к своим выбралось аж 55 солдат. Без офицеров. Комендант - генерал - майор Найндорф погиб при прорыве, как и его заместитель. Вот сколько потеряли немцы, защищая Тарнополь - немецкие историки не пишут, сущие пустяки ведь, неинтересные никому. Куда важнее описать - что там вышло сорок три солдата, да тут один да там пять, да там шесть. К слову сказать те самые тяжи ИС-2 и уцелевшие тридцатьчетверки заодно обратным фронтом ликвидировали и прорывающихся из города немцев.
   Наши брали Тарнополь долго и в итоге твердо перешли к тактике штурмовых групп, получающих точное указание какой дом брать. Для штурма сильно укрепленных городов этот способ оказался оптимальным. Поражение немцев в Берлине отрабатывалось со Сталинграда - в том числе и в Тарнополе.
   Кошечкин, неожиданно для себя узнал, что его представили к Герою Советского Союза - и за то, что его рота перерезала сообщение с Тарнополем, что вынудило немцев очень сбрасывать боеприпасы осажденным на ярких красных парашютах, но этот способ с каждым потерянным кварталом становился все бесполезнее, чем дальше, тем больше сброшенного попадало в руки нашим или красовалось на крышах города, и за то, что его рота сожгла 18 немецких танков, разбила полста машин с грузом, пару БТР и несколько пушек. Живой силы набили около двух рот. Тот удар на рассвете вышиб столь нужные немцам мобильные силы.
   Награду вручал в Москве сам Калинин и когда гордый свежеиспеченный кавалер выходил из Кремля (скорее уж на крыльях летел) - столкнулся со старым знакомым, командиром курсантской роты из своего танкового училища. Теперь этот капитан был адъютантом у высокого чина и мигом сосватал награжденного в Академию, благо как раз начинался набор. В конце войны старались опытных воинов направлять, чтоб они учились сами и могли учить потом других, сохраняя бесценный военный опыт, науку побеждать.
   На этом война для командира усиленной танковой роты Кошечкина закончилась. Начинались другие хлопоты с экзаменами и учебой.
   К слову сказать генерал-майор Кошечкин и сейчас живехонек, дай бог ему здоровья.
  
  
  Заместитель командира батальона гвардии капитан Бочковский, за глаза прозванный своими бойцами "Кривая нога".
  
   - Дегтярев убит!
   - Как?!
   - То есть - умер. Ранило, из танка вытащили - и умер сразу, товарищ капитан.
   Вот только что живой и здоровый младший лейтенант ловко сумел обеспечить переправу - самое большее минут десять назад аккуратно выпихнув с моста выставленную немцами для уничтожения переправы горящую автоцистерну с бензином - и только собрался поставить ему новую задачу - а уже и убит! Это всегда было неожиданно - и никак к этому привыкнуть не получалось!
   Как оно так - ведь перед глазами стоит, как тридцатьчетверка, накрытая брезентом, постукивая траками по доскам настила вслепую (ну, положа руку на сердце, не вслепую, Дягтерев, развернув башню пушкой назад, сидя задом наперед, корректировал водителю путь, стараясь не перепутать "право с лево", прошла через мост и не спеша сдвинула немецкую машину прочь с моста, завалив потом в придорожный кювет, отчего пламя шарнуло из цистерны столбом, но уже не на мост. Дорога свободна! Танк встал чуть поодаль, прикрывшись домами, экипаж поспешно стягивал всерьез полыхавший брезент. Настил еще горел, но передовой отряд уже пер всей мощью в западную половину райцентра под названием Чортков.
   Севернее шла большая драка за областной центр - Тарнополь, его не получилось взять с ходу, а этот городок немцы не успели приготовить к обороне. Не ожидали такого скорого визита. Чуточку совсем им времени не хватило, даже прислали в усиление пару "Тигров" и пять "Пантер" с чертовыми Артштурмами, но занять позиции они уже не успели, просто не доехали. Рота Костылева сымитировала наступление на восточную окраину, остальной батальон вломился неожиданно с севера, вдоль реки, сматывая оборону с фланга, давя противотанковые пушки, грузовики, подводы и все, подвернувшееся под горячую руку. Не успели немцы развернуться - и Костылев тут как тут - поспел. Кто мог из немцев и венгров - бежали. Но могли уже немногие. Мост взорвать не успевали, только смогли автоцистерну с бензином вкатить и запалить.
   Городок делился с севера на юг пополам рекой Серет, по названию которой не отхохмился только ленивый и вот через речку эту и надо было взять мост. Взяли и уже на западной части столкнулись с поспешавшими тяжеловесами лоб в лоб.
   Встречный бой на коротких дистанциях в одинаково незнакомом городе немцам встал дорого. Из приехавших помогателей не спасся никто. В девять часов утра город был взят. Когда машина Бочковского проезжала через площадь города, где был разбит сквер, капитан увидел, почему пропала со связи машина лейтенанта Карданова.
   Тридцатьчетверка с восьмью дырами в борту и башне, повернутой в сторону еще коптящего артштурма, явно ухитрилась выйти с тыла стоявшим в засаде трем панцирам и с кроткой дистанции их расстреляла в корму каждого. И сама не убереглась от самоходки, выскочившей сбоку из-за полуосыпавшейся кирпичной стены сквера. Эх, Карданов, Карданов! Лихие ребята, почти как Жора Бессарабов, сгоревший с экипажем как раз перед Новым годом! И как же их не хватает!
   И хоть расклад потерь был куда как не в пользу немцев, а горечи от потерь не сгладили ни два "Тигра" сожженные лейтенантом Веревкиным в кинжальном поединке, ни исправная совершенно "Пантера" захваченная экипажем Вани Кульдина, ни склады с жратвой, топливом и боеприпасами, ни прочие богатые и многочисленные трофеи.
   После прорыва фронта танки рванули на оперативный простор и Бочковский - уже признанный ас - рейдовик, ухитрялся появляться там, где гитлеровцы его не ждали и тогда - когда опять же не ждали. Молниеносные действия, удар по самому слабому месту, разгром и паника - это Бочковский. По двадцать - тридцать километров в день - и вот путь к Днестру открыт. Гансы не успевали фатально. Потеря транспортного узла в Чорткове, потеря стратегического моста - все это вынуждало бросать оборонительные рубежи перед Днестром, поспешное отступление всегда вело к массовым потерям техники и танкисты передовых отрядов выбивали у немцев транспорт - и грузовики и подводы - десятками и сотнями единиц, зачастую - исправными и с грузами.
   Комендантская служба, как и другие тыловые службы вермахта сильно просела и ухудшилась - в первую очередь из-за колоссальных потерь. Масса опытных работников погибла от партизан и под воздушными налетами, множество уже послано во фронтовые части, там была теперь постоянно нехватка лютая людского состава и потому рейдовики - танкисты РККА, тихо, не ввязываясь в бои в прифронтовой полосе, проскакивали и просачивались незамеченными и не обнаруженными в тылы и уж там - то устраивали тарарам, захватывая ключевые узлы.
   Это, конечно, позор для дорожной комендантской службы, когда враг под носом едет туда, куда ему охота, целыми колоннами, но в оправдание немцев замечу, что в тот момент снабжение панцерваффе изрядно ухудшилось сразу по ряду причин - и потому, что разлаживалась вся штабная работа, трудно руководить расползающимся как гнилое сукно фронтом, где ситуация меняется ежечасно и все время - в плохую сторону, и потому что теперь вермахту люто не хватало транспорта: обозы с лошадками и санями были даже у танковых дивизий, что физически было невозможно еще в 1941 году, наконец, весенняя распутица в России, в частности на Украине - кошмар для любого транспорта.
   Немецкие танки поэтому перли на себе все, что раньше возилось на грузовиках, а теперь приходилось грузить на танки - запасные катки, гусеницы, ЗИП, детали, снаряды, патроны, топливо и даже жратву. Мало того - приходилось брать с собой бревна и фашины, без которых завязнуть в тех реках и болотах, в которые превратились по весне дороги, было раз плюнуть. А еще зачастую и десант садился на танки - не для всех хватало бронетранспортеров. Немецкие панциры превращались в этакий цыганский табор на гусеничном ходу. Но и наши рейдеры были нагружены ровно точно так же, везя с собой запас всего. И поди, отличи одних навьюченных ишаков и верблюдов от других, ровно так же заваленных самыми разными грузами до макушки. Да еще под постоянным липким дождиком со снегом! Да еще и завозюканных в одной и той же грязи снизу доверху!
   На стволы орудий советские танкисты накидывали мешки, что маскировало отсутствие дульных тормозов и в первое время на вражеской территории вели себя чинно и скромно. Потому их появление в тылу вызывало постоянно самую серьезную панику, которую наши еще и старательно раздували. Брошенная сотнями единиц немецкая техника - была таким фирменным знаком рейдеров. А это означало еще большее ухудшение снабжения немецких частей. При отступлении вообще много техники теряется, а если противник сознательно отрезает мехчасти от топлива и боеприпасов - то и тем более. Наши испили из этой чаши с горечью в 1941 и 1942 году. Теперь чаша эта прочно прилипла, практически приросла, к устам вермахта и хлебал он горькую мерзкую жижу до конца войны постоянно и без перерыва.
   "Начав движение на Чертков в составе ударной группировки фронта, отряд Бочковского форсировал реку Теребна в районе деревни Романовка и устремился вперед, внезапно появляясь там, где противник не ожидал его увидеть. В ходе непродолжительного боя группа танков уничтожила 16 пушек, 4 штурмовых орудия и более 200 автомашин с военными грузами. Преследование врага продолжалось. Танк гвардии лейтенанта Виктора Максимовича Катаева, совершив умелый обходной маневр и перекрыв пути отхода обозу из 200 подвод, захватил его" - написано в документах.
   Это результат одного дня боев в тылу. Конечно день на день не приходится, но я не скажу сразу, что горше для вермахта - потеря 4 артштурмов или двухсот грузовиков с грузом и двухсот подвод с грузами же.
   Переправы через Днестр гитлеровцы успели взорвать. Наши смогли захватить пару плацдармов, но переправлять танки и прочую тяжелую технику было не на чем. Чинить взорванные мосты - ждать полтора дня, свои понтонеры прибудут не раньше, чем через два дня. За это время немцы сумеют организовать оборону, собрать растрепанные части, подтянут резервы. Что-что, а промышленность в Европе гнала технику потоком. И будут большие потери. Не годится.
   Разведка предложила захватить на том берегу немецкий понтонный парк, стоявший в одной из деревень с прошлого года. Предложение было одобрено, деревню с саперным добром захватили, за ночь из отобранных немецких понтонов, которые оказались на самом деле хорошо знакомыми - советскими, довоенного выпуска, двойной трофей оказался, была построена переправа, по которой поперли танки.
   Задачу поставил лично Катуков.
   'Выдвинуть отряд под командованием капитана Бочковского в направлении города Коломыя, сломить оборону противника и занять город. Выступить в 9:00. 27.03.1944 На пути расставить три танка с радиопередатчиками для поддержания бесперебойной связи'
   Пустячок - прокатиться по тылам врага полсотни километров, по дороге захватив три населенных пункта - и взять Коломыю. И да - еще переправу через Прут до кучи. Раз уж там рядом оказались.
   Днестр группе гвардии капитана удалось проскочить вброд, нашлось местечко, где хоть и с большим риском утопить машины, но удалось пробраться, буквально - чудом, считанные сантиметры до того, как моторы захлебнутся. Тут мне сложно сказать, в каком составе была группа - танков точно была ровно дюжина и экипажи Владимир отобрал из лучших лучшие. Сам Бочковский вспоминал потом, что были и бронетранспортеры для пехоты, что вполне вероятно, трофеи позволяли это сделать. Тем более - в захваченных населенных пунктах оставлялись по одному танку и подразделения мотопехоты в виде гарнизонов для удержания до подхода основных сил, шедших позади. И в наступлении и в обороне бронетранспортеры были большим подспорьем, тем более, что немцы чего только не ставили на свои БТР - и пушки и минометы и зенитки.
   К железнодорожной станции Коломыя, которая была на окраине города, вышло таким образом пять тридцатьчетверок. Их там не ждали совершенно. Другие пять машин еще домолачивали очаг сопротивления в селе Подгайчики в 16 километрах.
   Те, что въехали на окраину города поразились открывшемуся виду. Город вдвое больше Чорткова, если не втрое. Станция забита составами, тот, что ближе - да там "Тигры" на платформах! Полтора десятка точно! И аэродром вон виден, как раз самолет садится двухмоторный...
   Пять танков рванули в город. Нельзя дать опомниться! Нас не ждали? А мы - вот они! Давить и громить, пока чужие экипажи не заняли места в танках, расчеты не прибежали к орудиям, покуда не изготовились к бою и не поняли - кто и что напало? Даже по первому впечатлению - сил у немцев в этом важнейшем транспортном узле - куда больше, чем у авангарда.
   У страха глаза велики! А надо их еще больше расширить!
   Круша все на своем пути, давили обнаруженные пушки. Расчеты еще не успели занять свои места. Очень беспокоили "Тигры" - потому как гвардии капитан своих подчиненных не раз предупреждал о полученном им самим опыте - танк на платформе - легкая добыча, но если сумеет съехать на грунт - всем печально станет. И Бочковский отлично знал, что говорил. Он сам так принял свой первый бой. Состав привез свежевыпеченного лейтенанта с такими же зелеными выпускниками и их экипажами на станцию и высыпавшие из теплушек танкисты с удивлением обнаружили, что по полю на них прут серые танки врага, а наша смятая пехота откатывается перед цепями немцев.
   Командир роты, к счастью, был стреляный воробей, не растерялся и уже через несколько секунд застучали дробно сапоги - экипажи кинулись по машинам, а еще через несколько секунд первые башни открыли огонь. Танк Бочковского стоял на последней платформе и добежал до него новичок уже когда пальба шла вовсю. Он и сам стал лупить по немецким машинам, посреди этого грома и тарарама слыша отбитыми ушами звон кувалды по зубилу - мехвод снаружи рубил проволоку, крепившую танк к платформе. А потом взревел мотор, снизу, от мехвода донеслось "Держись!" и танк грузно прыгнул с торца состава на рельсы, тяжело шмякнулся, заскрежетав всеми сочленениями и разворачиваясь к немцам лбом. За ним, одна за другой так же брякались с торца состава съезжавшие гуськом остальные стальные черепахи, разворачиваясь в боевую линию на твердом грунте, получая свободу маневра. Атаку немцев отбили и когда перевели дух - поняли, что - повезло. Невиданно повезло. Чуть бы позже въехали - и все, расстреляли бы панцерманны теплушки с беспомощными людьми даже пулеметами, а тридцатьчетверки достались бы приятным подарком.
   Село Подгайчики оказалось крепким орешком, пиониры немецкие тут расстарались, нарыв препятствия для танков и оборонительных позиций, да и речонка Турка - мелкая, но топкая. Если бы не внезапность - кровью бы наши умылись. Но это очень большая разница - когда враг успел подготовиться к обороне и когда он о ней даже и не думал в момент встречи.
   Одно дело, когда у тоскливо мокнущих под мелким дождиком пушек, накрытых чехлами, мается отсыревший кашляющий и сопящий мокрым носом часовой, а боеприпасы в ящиках лежат в сухом сарае, что в сотне метров и расчеты заняты в казарме будничными делами. Совсем другое - когда уже в полном составе все канониры на своих местах и прицел на орудие поставлен и чехлы сняты и наблюдатели выдвинуты, связь налажена и проверена и командир тут же с биноклем и снаряд уже ушел в ствол и закрыт чавкнувшим затвором. И замковой с новым снарядом в руках и остальные - вот тут все рядом. И огонь открыть можно в любую секунду по команде, как только танк врага покажется в секторе обстрела (а попутно по нему добавят и соседние пушки).
   Да, обученные канониры добегут до орудия за считанные минуты и чехлы посрывают и снаряды натаскают быстро. Если им дадут это время. Но им его не давали.
  Как правило. В этом чертовом селе из-за эскарпа пришлось влезать в перестрелку, прячась за хаты, отвлекая на себя внимание, пока часть группы обтекла пообочь, перебралась через реку и привычно ударила с другой стороны, выходя с тыла.
   Черт их поймет, немецких конструкторов. Советские пушки ПТО мог по ровному месту перекатывать даже один человек - не говорю про 45 мм, но и 76 и 57 мм - вполне. Сбалансированы так, что легко их катить и разворачивать, сопровождая пехоту "огнем и колесами" и встречая внезапно появившегося с другого направления противника. Верткие советские пушки.
   У немцев же центр тяжести зачем - то сдвинут в сторону станин и максимум, что может один человек - это с надрывом грыженосным покатать чуток германскую 50 мм. пушку. Про более толстые системы даже и говорить не приходится. Как с ними корячились расчеты -уму непостижимо. И немецким канонирам как правило не удавалось развернуться жерлом к появившейся из-за спины бронированной смерти при встрече с рейдерами.
   Пушки в селе раздавили, привычно проехав по станинам, отчего стволы таких орудий навсегда задирались в небо, но дрались немцы цепко, засев в домах и подвалах, оставлять такую заразу в тылу было никак нельзя, но и оставить без внимание совершенно пустое шоссе на Коломыю было глупо. Вот и разделились.
   Теперь Бочковский, давя вместе с оставшимися очаги сопротивления, волновался всерьез - со связи пропал сначала танк Вани Шарлая, а потом и Игнатьев замолк. По рапортам началось все хорошо, явно фрицы не удосужились из пройденных ранее сел сообщить в Коломыю, что едут тут гости, свалились тридцатьчетверки как снег на голову.
   Но что такое - пропавший со связи танк - Бочковский отлично знал. И как правило означало это самое худшее. Тем более успели сообщить, что и пушек много и "Тигры" на грузовой станции... И замолкли.
   Потому, когда на слух определил, что уже спеклись тут гансы, рванули впятером на помощь, оставив часть мотопехоты и одну тридцатьчетверку на окончательный захват села. По шоссе пролетели 16 километров пташкой, поломав попутно несколько телег и грузовиков, попавшихся по дороге. Те, кто сообразительнее удирали с дороги при виде танков и намертво влипали в размякшую землю, но оставались не раздавленными и шоферы имели шанс удрать пехом.
   Ворвались веером, по решению капитана - два танка ломанулись на аэродром, три - с фланга на грузовую станцию. Это, конечно, наглость изрядная, так дробить и без того малые силы. Но расчет был на то, что устроенный в разных местах тарарам удесятеряет в глазах противника мощь вторжения. И - соответственно - вызывает главного союзника в таком деле - панику. После чего уже без разницы, какое превосходство было в численности у врага, паника превращает жестко структурированные части в обезумевшее стадо овец.
   За тех, кто сейчас мчался давить самолеты, капитан почти не беспокоился. Что Катаев, что Сирик были очень толковыми парнями, должны справиться. Не удержался все таки, напомнил, чтоб аккуратно ломали аэропланам хвосты, не увлекаясь. Отозвался Сирик со смешком, помнят, да. Сбросили на краю аэродрома десант, сейчас давят зенитное прикрытие, сопротивление слабое и неорганизованное. Перевел дух.
   Перед стальным утюгом танка самолет - словно игрушка из алюминиевой фольги. Одна беда - в такой хрупкой упаковке залиты сотни литров бензина. А он загорается от любой искры. Уж чего-чего, а когда стальной танк рвет и крушит самолет - искр хватает с избытком. И моментально оказывается несокрушимый танк в озере из огня. Мотор тут же глохнет, засосав вместо воздуха пламя и хана и танку и экипажу, горят заживо. Страшная смерть и кошмар любого танкиста. Потому - только аккуратно ломать хвосты.
   Судя по сначала напряженным, а потом резко повеселевшим рапортам - на аэродроме уже все в порядке. Прикрытие было из скорострельных малопулек, страшных даже для бронированного Ил-2, но не танцующих против нормально защищенной тридцатьчетверки, один крылатый прохвост пытался улететь, теперь горит посреди взлетной полосы, остальные поломаны вежливо и аккуратно, склад топлива решили пока не жечь, заняли оборону.
   Хорошо все с аэродромом, а на грузовой станции куда гаже. На подходах не доглядел, два танка влетели в грязищу - и завязли! Сам чудом проскочил, кто ж знал, что тут такая топь! Прислушался - молотят ППШ и ДТ, орудийного огня нет. Вывернул за угол какой-то складской сараюги - увидел танк Кузнецова, экономно стрекотавший короткими очередями. Ясно, какой-то немецкий умник сгоряча атаковал пехотой. Помогли разогнать очумевших хамов, натеяли на танки бегать, оглоеды!
   Вызвал Духова - тот рядом грохотал, поручил ему вытянуть из дрищей завязших растопыр. Сам аккуратно двинул глянуть - что с замолчавшими. Мехвод чуточку высунулся на площадь разгрузочную. Увидели тридцатьчетверку Игнатьева, стоит за домом. И дыра в борту отчетливо чернеет. А у шарлаевского танка посреди площадки разгрузочной и вовсе башня снесена, валяется рядом. Сердце похолодело.
   Состав с "Тиграми" как на ладошке, самого края. Тот, что на торцевой конечной платформе дымит вяло, башня развернута на площадь. Остальные вроде не живые. Трескотня ППШ вокруг, значит танкодесантники в работе. Звон сбоку по броне, свой кто-то - стук опознавательный условный.
   Высунулся - и всерьез удивился, хоть и много чего видал за войну. Командир башни с танка Вани Шарлая стоит - наводчик Андрюха Землянов. Серьезный, обстоятельный парень. Как уцелел? Совершенно непонятно, но живой, хоть и ранен, в лапах держит танкового Дегтяря, рядом топчется нетерпеливо коренастый лейтенант из десанта.
   - В руку ранен, не залезть мне, тащ каптан! - кричит башнер. Ну, Бочковский не гордый, сам спрыгнул.
   - Что с экипажем?
   - Один я остался. Пушка, зараза, разула, снесла гусеницу. Расчет явно не полный был, пока канителились со вторым выстрелом, мы ей между колес воткнули, Шарлай приказал "К машине, гусеницу натягивать!" Мы и попрыгали. Они слева, а я справа спрыгнул. И вон с того дома пулемет, с той стороны их всех в кучу и сложил одной длинной, только Толик охнул. И все, от пуль чавканье и чмоканье потом. Я пока думал, что делать, над головой как брякнуло! Тигра с платформы влепил в башню. Аж хрустело все и танк дергался, как припадочный. На четвертом выстреле башня и свалилась, такие искры летели! Весь комбез порвало, пока я там ползал.
   - Тигру кто заткнул? Или он живой? - нетерпеливо перебил Бочковский.
   - Игнатьев следом шел. Он по тигре, тигра по нему. Он еще по тигре. Тот и задымил. А ребята откатились под прикрытие - вон стоят - уверенно заявил наводчик.
   - Живы?
   - Один помер, остальные ранены - наш санинструктор доложил - вмешался пехотинец, поправляя каску, припорошенную свежей кирпичной пылью и украшенную несколькими глубокими царапинами.
   Печальные новости капитан постарался воспринять с каменным лицом, хотя по сердцу и царапнуло больно, как всегда было при потере близких людей. А наводчик Землянов стал обстоятельно и точно показывать засеченные им огневые точки. Как он ухитрился, сидя под обстрелом, их и заметить и запомнить - сильно удивляло капитана. Да и пехотный лейтенант тоже поглядывал не без уважения. И тем более удивило - перебирал пальцами по стволу пулемета командир сбитой башни, значит горячий металл, стрелял куда-то танкист. А он хорошо умеет это делать - стрелять.
   - Мы тут железнодорожников прихватили. Они говорят, что танкисты эти с тигров в городе расквартированы, тут только несколько человек шарилось в карауле - добавил командир десантников.
   - Могли и прибежать уже - усомнился Бочковский.
   - Нет, мы этот состав на прицеле держим, сами ж понимаем что к чему! - обиделся даже лейтенант. Капитан кивнул. Если не врет пехота - то пустые танки эти. И это - хорошо. Значит можно заткнуть тех, кого Землянов упомнил и продвинуться дальше. На два десятка снарядов и на пару дисков работы.
   Пулемет станковый, поставленный в заложенный кирпичами и мешками с песком оконный проем - страшная вещь. Но с танком сделать ничего не может, разве что рассчитывать на чудо - что пуля угодит в жерло танкового ствола. А снаряд, влетающий ответно ни мешки с песком, ни кирпичи не остановят. И все, амба пулемету с расчетом. С пяток МГ и пару пушек Бочковский заткнул, расчистив пехоте дорогу. После того, как уцелевший член экипажа их точно обозначил, выбрать удобную позицию для их наказания было уже несложно. А ведь если бы не Землянов - и не подумал бы командир, что это замаскированная пушка, а не просто куча мусора. Даже когда наводил орудие под линялый полосатый матрас, валявшийся наверху помойки - не видел торчащего навстречу ствола. И только когда разрывом снесло всю маскировку и обозначилась немецкая засада, тогда только убедился, что - глазаст уцелевший наводчик.
   Перестрелка затихать стала.
   Очевидно было - гитлеровцы не готовы к обороне. У разбитой снарядом последней пушки валялось всего два трупа в фельдграу. Остальной расчет то ли не добежал, то ли вообще был черт знает где. А это для воюющего человека очень большая разница - между неполным расчетом, экипажем - и полным. По точности попаданий, скорострельности и реакции на появление танка с другой стороны. По опасности, говоря проще.
   Еще в училище страшный видом и жестокий преподаватель по прозвищу "Дракон Красноглазый" долго и старательно вдалбливал молокососам - курсантам военную премудрость. Тогда мальчишки считали, что он чересчур суров, придирчив и говорит очевидные вещи. Не любили его, ходившего странной деревянной походкой на плохо гнущихся ногах, вездесущего, дотошного, "злопамятного и ехидноязыкого" как витиевато окрестил преподавателя шустрый и ироничный курсант из Ленинграда, как раз и придумавший прозвище.
   Уже попав на фронт, Бочковский понял, что просто у жучившего их танкиста был поврежден таз, отсюда и нечеловеческая походка, да и красная физиономия - от ожогов. Кожа в шрамах оттянула вниз веки и красноглазость была поэтому, не закрывались глаза как надо, подсыхали. Горел человек в танке и чудом выжил. И потому старался из веселых легкомысленных щенят воспитать матерых волчар, каким был сам. Чтобы побеждали, а не гибли зря. И его очевидные высказывания были вроде простыми и понятными, только он все время показывал взаимосвязь вроде бы разных вещей и приучал понимать проблему в полном объеме, "целокупно", причем так, что щенята понимали сказанное.
   В немалой степени то, что Бочковский стал рейдером, была заслуга именно того горелого танкиста. Всем известно, что для того, чтобы проломить оборону врага нужно втрое больше сил. И то еще бабушка надвое сказала, примеров провалов массивных наступлений из той Большой войны куда как много. И позже тоже было - другой препод, воевавший еще в Испании, рассказывал про всякие штуки, которые были в ходу у европейцев для пролома сильной обороны, типа "наступления огнем", когда долбают артиллерией круглосуточно и долго - в ожидании, что противник уйдет сам из-под обстрела и оставит позиции. Такое было на полном серьезе. Очень трудно взламывать подготовленную оборону.
   При том сама оборона - это сочетание войск и укреплений. Причем войск и фронтовых, боевых - и тыловых, снабженческих. Комплект из многих составляющих. И если выбить хоть одну - оборона рухнет. Вот не успела пехота и прочие рода войск занять уже готовые доты и окопы - и грош цена всему накопанному и построенному. Успела занять, но осталась без снабжения - тот же результат. И ненавязчиво подводил "Дракон" к мысли, что долбиться в оборону противника - дорого и накладно, куда удобнее не дать врагу обороняться во всю силу, смешав его планы и вынудив плясать под свою дудку. Заставлял курсантеров думать, сопоставлять, понимать суть. И образно говорил, выгодно отличаясь от многих других коллег своих по преподаванию.
   - Армия похожа на копье. Впереди - фронтовые части, как наконечник, сделанный из лучшей стали и лучшими мастерами. А древко - простая жердь, любой не пахорукий крестьянин сделает, грошовая штука, как правило, хотя в царской России древки для казацких пик заказывали в Германии. Как, впрочем, и наконечники. Но это к слову.
   Так вот - если срубить наконечник, секанув по древку - от грозного оружия останется пшик. И наконечник - точно так же перестанет быть смертоносным на дальней дистанции оружием, а станет жалкой пырялкой, проигрывающей даже кухонному ножику.
   - Разрешите вопрос, товарищ майор?
   - Да, курсант.
   Ленинградец встал, назвал себя и уточнил - зачем им знать про архаическое оружие? Они же танкисты?
   - Садитесь. Копье для образности, вы его все видели, а вот представления об армии в целом имеете мало. Танки без пехоты - слепые жестянки. Пехота без танков - мягкое мясо. Без саперов и те и другие упрутся в речку или минное поле и встанут. Без артиллерии не смогут выбить врага с позиций. Даже авиация нужна, представьте себе. И все они без связи не смогут договориться о совместных действиях, а поврозь их расколотит враг легко по частям. Так понятно? При том в нужном количестве потребны и тыловики - без них ни снарядов, ни топлива, ни махорки, не говоря про харчи и многое другое. Все дополняют друг друга и увеличивают ударную мощь. Так и раньше было. Точно так же и сейчас. Боевые части защищают мягоньких тыловиков. Тыловики подпирают боевые части и дают возможность им воевать.
   Пленные немцы показывали, что по плану должен был вермахт взять Москву и Ленинград уже в первую неделю августа. А весь Советский Союз разгромить за три месяца. (Тут "Дракон" переждал шум возмутившихся немецкой наглостью курсантов, потом продолжил). Как вы знаете - планы эти провалились. Почему - думаю тоже знаете. Вы, курсант, доложите свое видение ситуации - и глянул на присмиревшего ленинградца.
   У того язык был подвешен хорошо, оттарабанил привычно, про мудрое руководство советской партии и правительства, героизм советского народа и конкретно РККА под водительством мудрого Сталина.
   - Все верно (глянул вскользь на часы, наградную карманную луковицу с надписью "За отличную стрельбу" с плохо выправленными вмятинами на серебряной крышке). Для закрепления материала один пример из боевой практики. В середине июля 41 года мое подразделение в составе шести танков БТ-5 оказалось отрезанным от снабжения, в связи с чем, будучи без горючего, вынужденно осталось в тылу наступающих немецко-фашистских войск. Выводить из строя совершенно исправную технику и бежать по лесу пешком, в расчете обогнать идущие по дорогам мотомеханизированные колонны противника, из-за разности в скорости продвижения не представилось удачным решением.
   Пеший - даже конному не товарищ, а уж гусеничному и колесному - тем более. Да и без танков нам на фронте грош цена в базарный день. Прибежим, такие вспотевшие и в пехоту? Так нас страна не для того учила. Мы вели разведку, танки изготовили к обороне, благо на последнем топливе устроились в лесу. На второй день колонны немецких захватчиков стали идти не сплошным потоком.
   Воспользовавшись этим, во время перерыва в прохождении, разведгруппа сержанта Иванова захватила в плен регулировщика комендантской службы. Чтобы было понятнее - у немцев контроль за дорожным движением выполняет военная жандармерия - опознать их просто - у них алюминиевые горжеты на груди. Германские военнослужащие их как огня боятся и слушаются беспрекословно. Два таких упыря толкали по обочине дороги неисправный мотоцикл, мои ребята на них и навалились из придорожных кустов, одного там же прирезали, второго взяли живым, но стукнули сильно по башке - так в себя и не пришел, окачурился, когда приволокли в расположение.
   На первый взгляд - явная неудача, тем более, что и мотоцикл оказался неисправным, починить его не представлялось возможным без запчастей. Тем не менее, мы нашли решение. Как бы поступили вы? Подумайте, завтра доложите свои соображения, а сейчас - встать! Конец занятия, вы свободны.
   До вечера шли другие занятия - и строевая и матчасть и политподготовка. Уже перед отбоем успели перекинуться словами. Шебутной ленинградец, хваставшийся часто, что постоянно ходил в театры и даже в кружке актерском занимался, предложил совсем вроде нелепое - переодеть в форму жандармов пару своих бойцов посмышленее и направлять грузовики с бензином по другой дороге - в лесок, осторожный сибиряк посоветовал все топливо слить в один танк и поставить его неподалеку, прикрыв засаду на всякий случай. Пара грузовиков с канистрами - и уже можно танки заправить. Бензин, конечно, будет ниже качеством, чем для БТ нужен, но ехать и воевать уже можно.
   Занятия ждали с нетерпением.
   И не без волнения изложили свое решение "домашнего задания", не без опасения что "Дракон" высмеет такие фантазии. Но тот благосклонно кивнул короткостриженной седой башкой с красными проплешинами и белесыми рубцами.
   - Молодцы! Так точно мы и поступили. Было у меня двое бойцов, свободно владевших немецким языком. Их и поставили. Танком прикрыть не получалось - обсохли до донца бензобаков, но десяток танкистов со снятыми с танков Дегтярями страховал. Встали на перекресток совсем поздно, долго провозились. По виду и не отличишь - резиновые плащи, каски, горжеты и жезл регулировочный в лапе. И повезло нам почти сразу - третья машина оказалась бензовозом, остальная колонна люфтваффе на захваченный наш аэродром, куда их бомберы уже перелетели, прошла днем, а этот гусь вроде сломался. Теперь догонял. Ну и догнал вот. И доложу вам, что заправлять танк из автоцистерны насосом куда веселее, чем из бочек вручную ведрами. Долго нам веселиться не дали, прикатили опять же фельджандармы и они-то сразу поняли, что что-то не ладно. Видно своих этих искали пропавших. Пошла стрельба, срезали всех троих фрицев, но стоять дальше уже был не резон. Их еще быстрее бы стали разыскивать. Сняли засаду.
   Заправились, жить сразу стало веселее. Стали выбирать, где бы пошуметь с пользой. Вы, товарищ курсант, что предложили бы?
   Бочковский увидел, что смотрят на него. Встал, доложился как положено, что целью бы выбрал аэродром с бомбардировщиками немецкими.
   - Разумно. Но не выполнимо. Какая лобовая броня у БТ-5?
   - 13 миллиметров - уверенно сказал курсант.
   - А бронепробиваемость снарядами малокалиберных зениток, например, "Эрликонов" калибром 20 мм? От языка мы уже знали что аэродром прикрыт шестью такими батареями причем две - на самоходных установках - строго сказал преподаватель.
   - 23 миллиметра на дистанции в километр - погрустнел Бочковский.
   - Так точно. При скорострельности рабочей в 450 выстрелов в минуту. И при усилении бронебойного воздействия при попадании серии снарядов в короткий промежуток времени в одно место. Были бы мы на средних танках - безусловно целью бы стал аэродром. На легких - не доехали бы просто. Какие еще предложения? - красные глаза по аудитории шарят. Остановились на поднявшем руку курсанте-ленинградце.
   - Да?
   - Разрешите вопрос, товарищ майор?
   - Валяйте - милостиво позволил. Но смотрит строго на театрала.
   - Вы мотоцикл забрали и форму с новоприбывших жандармов, товарищ майор?
   - Форму - нет. Их же в четыре пулемета дырявили. Оружие и мотоцикл забрали.
   - Тогда бы я продолжил костюмированное представление и устроил затор...
   - А потом, товарищ курсант?
   - Обработал бы пробку танками. И пусть потом разгребают.
   - Разумно, товарищ курсант. Мы так разгромили батарею гаубиц. Еще и тягачом разжились, хотя потеряли двух бойцов при атаке. И успели еще трижды подобное устроить. К своим вышли в составе колонны из трех танков, тягача и пары грузовиков, бензовоз при прорыве, к сожалению, сгорел. Мишень габаритная и легко поражаемая. А там еще бензина было много. Очень досадно.
   И сейчас я считаю, что поторопился прорываться к своим. Мы могли гораздо больше пользы принести, отработав на всю катушку по тылам, особенно если бы учитывали разгранлинии немецких соединений, чтобы наломав дров в одной полосе продвижения, убираться в соседнюю, где нас еще не знают. Разницы фронта и тыла вам понятна? Ну, что переглядываетесь, я знаю, что основные определения вы получаете, но я сейчас о прикладном значении. Для практического понимания. Как танковым командирам. Нам самим пришлось своим умом в бою доходить, вы в лучшем положении.
   Итак, кто доложит? Вы, товарищ курсант?
   Бочковский встал, глубоко вздохнул и решительно начал:
   - Концентрация сил в тылу меньше. А на передовой больше. (Тут он вспомнил зачитанную на утренней политинформации статью про партизан). Потому в тылу противник контролирует только отдельные дороги и населенные пункты. (Замолчал, прикидывая, что еще сказать. Майор внимательно и терпеливо ждал, но зеленый курсант не сообразил, что "Дракон" вовсе не собирается язвить или иронизировать, потому все равно волновался).
   - Качество войск отличается сильно. На фронте - фронтовики... - подсказал сосед по парте.
   - И это тоже. То есть отличается и качеством и количеством войск - завершил свою речь курсантер.
   - Хорошо, садитесь. Мы четыре дня воевали по тылам - и только приросли техникой трофейной. (Майор помолчал, насупился, вспоминая свой опыт).
   - И наломали пушек два десятка, да машин полсотни и четыре танка впридачу. Правда танки стояли на ремонте, потому расстрелять их было просто, а заодно и ремонтников с их тягачами и спецавтомобилями. А при прорыве через фронт к своим - я три танка своих потерял, а взамен мы в лучшем случае одну пушку повредили. Не было у нас саперов, не поняли при разведке, почему оборона жидковата у немцев. Не учли фактор минного поля. И погорели на нем как последние балбесы. Потому - думайте. Сопоставляйте, учитывайте все, что видите. Вы сейчас будете в основном служить на новых танках, теперь даже легкие куда лучше тех, с чем мы войну встретили. Про средние и тяжелые не говорю. Тридцатьчетверка просто создана для рейдов. Возможности у вас будут иные. А к тому, что вы сказали про отличие фронта и тыла добавлю - и намотайте себе на ус, что тыловики заведомо трусоватее, на рожон лезть страшно не любят и вооружены куда жиже. На передовой пропавшего зольдата максимум через час хватятся и искать будут со всем рвением - а в тылу такие штукари ездят, что и через неделю никто не всполошится. А если отпускник пропадет - через месяц чухнутся. Они там те еще прохвосты, но - не вояки. В придачу орудуя по тылам врага вы уже его ставите в положение неловкое - он вынужден за вами бегать, принимать ваши условия игры, суетиться и нервничать, а силенок у него там кот наплакал, тем более - инициатива уже у вас, а враг вынужден только с запозданием реагировать на навязываемые ему трудные решения. Главное - понимайте ситуацию. А то будет как в старом анекдоте:
   Приехал парень из армии в родную деревню.
   - Дай батя ружье, я на медведя пойду! - говорит отцу.
   - Да ты что! Мой отец на медведя с рогатиной ходил, я на медведя с рогатиной ходил, а ты с ружьем!
   Но сын сделал по своему, взял ружье и пошел в лес...
   Выходит на него медведь, поднялся и как заревет! Сынок с перепуга в штаны наделал, ружье бросил и ходу домой.
   - Не получилась охота, я ружье где то мм... потерял....
   А батя в ответ сокрушенно:
   - Ну все хана, теперь в лес вообще не зайдешь - раньше у медведя было только две рогатины, а теперь еще и ружье!
   Курсанты вежливо посмеялись.
   - Я еще добавлю, что вот захватили мы там маленький грузовичок. Казалось бы - ерунда. Кузовок там меньше был, чем у полуторки вдвое. Нашли там ящик с биноклями и несколько футляров с какими-то трубами, вроде как оптика какая-то артиллерийская. Бинокли себе забрали, трубы - под гусеницу. А когда лежал в госпитале - сосед оказался из артиллеристов. Со скуки ему рассказал. Оказалось - дальномеры. Ценнейшая штука, по одному на батарею в лучшем случае дают и мы таким образом дорогущий и нужный трофей зря поломали. Одна радость, что и немцы без них остались. Но для меня это был урок. Урон можно нанести разный и вы должны все время решать - как побольнее ударить врага. А то у нас в здоровенном фургоне оказались пустые гильзы в ящиках, цвет-мет. Такого полно. А в маленьком грузовичке - оптика. И глядите - что неприятнее немцам потерять.
   Как это часто бывает, то, что втолковывал преподаватель ученики поняли далеко не сразу. И Бочковский не сразу все уразумел. Было время подумать, пока валялся в госпитале с перебитой ногой. И вот все это вылилось в то, что гарнизоны немцев в пройденных населенных пунктах уничтожены, взамен поставлены свои - и теперь немцам, продвигаясь вроде в свой же тыл, придется всерьез штурмовать свои же позиции. А это ставит их перед той самой пропорцией сил у наступающих и обороняющихся. И не факт, что наступать себе в тыл фрицы будут с песнями - несколько дней назад бригадная разведка доложила о массивном отходе немецких обозов по стратегическому шоссе.
   Отчаянные головы в разведке, сейчас их группы колобродят уже под Станиславом, далеко впереди глаза и уши танковой части. Бригада сумела рывком выйти по проселкам и грязи широкой дуги на то самое шоссе, не ввязываясь в драку с сильным заслоном - и увиденное на шоссе просто поразило - заполнив всю ширину дороги, по несколько машин в ряд перла многокилометровая колонна из грузовиков, легковушек, полугусеничных тягачей, машин связи, ремонтных и всяких разных каких тут только техники не было. Голову этой механической змеи разгромили сразу, устроив непроходимый завал, остальные встали мертво в диковинной пробке и шоферы начали разбегаться пешим дралом, потому как танкодесантники бегом кинулись на захват авто - приказ им был не допустить порчи имущества.
   Сколько и чего затрофеили сразу было не разобраться, больше тысячи машин и тракторов, тылы двух танковых дивизий немцы потеряли - 7 танковой и известной своим зверством и лютостью "Лейбштандарт Адольф Гитлер". Груженые тыловики были до предела, эвакуируя имущество. И как теперь панцерманны будут воевать без тылов - да еще вынужденно пробивая себе дорогу да с преследующими нашими на плечах - вопрос был острый. Расчет на то, что слабосильные гарнизоны будут резко укрепляться отступающими немецкими частями проваливался. И отступать фрицам становилось солоно.
   По рации вдруг Духов вызвал, голос взбудораженный и ясно, что нервничает. Ну да, есть отчего - пока корячились, вытягивая из жижи завязшие машины, немцы поняли, что станцию не удержат, бестолково бросать малочисленную пехоту в фатальные атаки прекратили, зато паровозы раскочегаривают и сейчас там дымина валит в несколько струй, ясно, что будут угонять составы с грузами в Станислав, из-под носа уводят добычу! Танки между составов влезть не могут, узко, десантников туда посылать не с руки - они и так с трудом оборону держат по малочисленности своей. Что делать?
   Капитан спешно вызвал Бондарева, потом Большакова. По карте - две нитки железной дороги идут со станции. Искать стрелки и разбираться некогда, потому - грубо и зримо остановить этих ездюков, но по возможности не курочить все мощью огня - это все на станции теперь уже - НАШЕ! Духов прикрывает. Искупались, приняли грязевые ванны как на курорте - давайте работать и головой тоже!
   - Уходит, зараза, тронулся! - в ответ Бондарев. И даже в рации рев мотора, ясно - рванул танк как посоленный и слышно как азартный хохол мехвода понукает, словно они на скачках или гонках.
   И Бочковский увлекся, словно репортаж с ипподрома слушает, почти видит как танк разгоняясь до предела по дороге в город лупит для отстрастки пулеметами, паровоз раньше состав потянул, фора в дальности, но тяжелый эшелон, а пары развести времени не хватило, потому воющая победно тридцатьчетверка прет параллельным курсом и лейтенант отсчитывает - десять вагонов до паровоза, восемь, семь, шесть, пять, дави йохо!!!
   - Аккуратней, он тоже железный! Бортани его нежно! - не удержался капитан. Он всерьез испугался за экипаж и танк - состав с такой массой наделает дел при столкновении!
   - Зараз! - и протяжный скрежет и грохот! Это ж какой там шум, если в рации слыхать так сильно?
   - Хотов! На боку и паром шибанул! - радостно орет Бондарев.
   - Второй путь! Перекройте!
   - Зараз! - и опять рев танка. Спихнули с первого пути своей массой бортом надавив на нос паровоза, локомотив с рельс сошел, опрокинулся и состав в кучу собрался, ветку намертво перекрыв. Теперь второй путь... Быстрее бы.
   Десять минут сидел как на гвоздях. Наконец рапорт - перевернули таранным ударом грузовую платформу с пушками, завалив ее поперек пути, подъехавший паровоз обстреляли пулеметным огнем по кабине, железнодорожники поняли намек правильно - если и не умерли, то слиняли, для прикрытия отхода стравив пышно пар на манер дымовой завесы.
   Капитан перевел дух. Эшелонов было на станции было много - насчитал с десяток, когда вокруг ездил, а и не все видны были. Теперь все это - трофеи. И убыток вермахту.
   До вечера маневрируя танками и приданной мотопехотой аккуратно и избегая потерь чистили станцию. Аэродром немцы попытались атаковать, но очень быстро бросили маяться дурью, оставив горящий бронетранспортер в поле. Из города рыпнулись тремя танками, потеряли два, тоже угомонились. Понятно, готовятся обороняться в городе. А зря. Не попрет капитан в лабиринт кривых улочек старого польского почти средневекового города. Задачка другая - мост взять на той стороне города. Сил откровенно мало, к тому же хоть и незначительные потери понесли в драке с танками - а трое ранено. И заменить некем. К Бондареву Землянов сел, а два места - пустых. И в бою это более чем грустно.
   Связался с бригадой, доложил обстановку и план на ночной бой. Одобрили и порадовали тем, что на помощь послали четыре танка, больше помочь пока нечем - немцы на последнем бензине атакуют, рвутся к своим снабженческим машинам, что в пробке стоят. Думали наших щелкать из засад с предельного расстояния, а вынуждены сами через засады ломиться. Но прут упорно и давят массой. Прорваться им не дадут, но пока больше помощи не будет.
   Танк Шарлая, хоть и без башни - а если гусеницу починить - будет на ходу. И Игнатьевская машина такая же - стрелять не может после боя с Тигром, но ехать вполне. Мехвод контужен сильно, руки трясутся, но вести танк сможет. На нее посадили и положили всех раненых и отправили в тыл. Пятерых убитых танкистов и шесть десантников положили в тихий тупичок там, где их не побеспокоит никто.
   Подмога прибыла уже когда стемнело. Настала ночь пока сгрузили и распределили привезенные снаряды, бочки с горючим и заправлялись найденным на складе станционном топливом (у немцев танки были с бензиновыми двигателями, а вот дизельных грузовиков много было, особенно тяжелых и также среди чешских, те же "Татры" все были на дизелях и в армии немецкой их хватало. А если не было на захваченных складах соляры, то ее бодяжили по уже известным рецептам, составленным еще во время разгрома авиабазы люфтваффе в станице Тацинской).
   И, оставив на станции Бондарева топыриться и отсвечивать, отдуваясь за всех, то есть изображать из одного себя всю танковую группу, пошли широким охватом по дуге огибая Коломыю, выходя в тыл тем, кто оборонял мост. И слышали, как старательно за всех отдувается лейтенант, бахая из пушки и стрекоча пулеметами с разных мест, все время перемещаясь и ведя огонь. Вот так, издалека слушая и не зная, что там один неполный экипаж решил бы и сам Бочковский, что несколько танков бдят, а остальные экипажи отдыхают, денек-то тяжелый выдался. Немцы решили так же.
   И очень сильно ошиблись, когда на Прутский мост выкатились тридцатьчетверки. устроив залихватский тарарам. Опять канониры не угадали с угрожаемым направлением и опять не бдели расчеты у орудий, потому и тут сопротивление раздавили быстро. Кто-то из охраны моста успел запалить бикфордов шнур, но огонек в темноте слишком заметен оказался и полезший его оборвать стрелок - радист почти справился, но поскользнулся на скользком железе фермы моста. Впрочем успел то ли телом, то ли руками крепко цапануть горящий шнур и, улетев в ледяную воду, вырвал его напрочь. Мост остался цел. А грохот танков с обеих сторон города был куда как понятным посылом. В Коломые, наконец, началась паника.
   Если бы сейчас отвечал Бочковский на вопрос обгоревшего майора о разнице между тыловиками и фронтовиками - то обязательно бы отметил этот важный фактор - легкость возникновения паники у беззаветно любивших себя работников тыла.
   Не раз сам видел, как чертовы немцы из боевых частей, уже вроде бы совсем разгромленные, понесшие колоссальные потери, обескровленные - но не потерявшие головы, сами собирались в разные группы, не соответствующие никаким штатам, собранные с бору по сосенке, но - боеспособные. Словно то чудище, сшитое из кусков трупов профессором Франкенштейном, читывал еще в курсантах затрепанную книжечку. И продолжали немцы воевать в новом составе - по-прежнему умело и цепко. Фронтовиков трудно напугать. Устойчивы, заразы, морально. Иное дело - вся эта тыловая шушера. Они очень переживали за ценность своей конкретной личной шкурки. И ради своего спасения готовы были побросать все что угодно. Не все, конечно, были такими, попадались и суровые старые вояки, но в массе своей публика за фронтом была именно склонной к панике. А это - самое страшное оружие.
   Каждый человек сам по себе разумен, но в толпе стремительно глупеет и если не окажется рядом жесткого командира, знающего и беспощадного, умеющего пресечь панику резким криком, железным кулаком и меткой стрельбой по самым очумевшим - то ужас перед внезапно появившимся из ниоткуда врагом распространяется со скоростью лесного пожара. У страха глаза велики - и даже одиночный танк мигом становится целой танковой армией. И куча вроде бы зольдат в мундирах становится перепуганным, обезумевшим овечьим стадом. Если человек не перепуган, он сможет найти выход даже в самом страшном положении. И совсем наоборот, когда он в ужасе, да еще и не один. Толпа усиливает чувства, аккумулирует их, выдает фонтаном - неважно, злость, радость или ужас.
   И капитан отлично задействовал это, всякий раз стараясь именно вызвать панику у врага. Паническое бегство это полный разгром, удесятеряющий потери, а совсем не планомерное отступление.
   Отступление - нормальная военная практика, даже легендарный фельдмаршал Суворов - отступал бывало, хоть и ненавидел само слово "ретирада". И отступая, можно нанести врагу серьезнейший урон и заставить себя уважать. Толковали в училище про "отступление львов", когда дивизия генерала Неверовского, состоявшая из новобранцев - рекрутов, но с толковыми командирами, отходя на соединение с основной армией, отбила все атаки кавалерии корпуса маршала Мюрата вроде даже не сбиваясь с шага.
   Правда, преподаватель отметил, что фанфарон французский мог бы и добиться успеха, если бы вспомнил, что у него была и конная артиллерия. Но - не вспомнил, а налетавших всадников строй пехоты встречал залпами и штыками в нос. И шел дальше. Унося с собой раненых и не теряя присутствия духа.
   И совсем иная картина была у мюратовских служак на переправе через Березину, когда толпы воющих от ужаса обезумевших людей ломанулись на мосты и те стали разваливаться под такой тяжестью, да еще и Наполеон приказал поджечь настилы, чтобы русские на плечах бегущих не проскочили. Десятки тысяч погибших, пропавших без вести и полный разгром - вот что такое паника в армии. Черта лысого удастся даже потери посчитать, некому и некогда это делать. И такое характерно для любого времени и для любой армии - самые страшные потери - от паники. Словно злое волшебство - ужас превращает войсковые подразделения из обученных воинов в жалких беззащитных овец. И все, бегущих могут спасти только быстрые ноги, сопротивляться они уже не могут, страх отнимает и силы и мужество.
   Из Коломыи гитлеровцы бежали кто как мог, бросая все, что можно бросить и даже, что бросать нельзя, но жизнь дороже! Как и раньше - переписать трофеи было сложно. На первый взгляд даже: двенадцать эшелонов воинских грузов, в том числе и везший 15 "Тигров", из которых 13 оказались целехонькими, почти полсотни паровозов исправных, громадный автопарк, сотни разных автомобилей, почти полтыщи из которых были готовы к использованию сразу же, десяток военных складов, аэродром со всеми службами, железнодорожная станция со всем добром в виде мастерских и депо - и сам город.
   Опыт таких действий пропагандировался в РККА и чем дальше, тем больше последователей было у рейдеров. И Бочковский был одним из наиболее известных и удачливых. Действия дерзких танкистов приносили вермахту чудовищные убытки, даже просто считая материальные потери в чистом виде - без учета потерянной территории, оборонительных позиций, которые приходилось бросать, не использовав - Иваны уже ворочали и крушили тыл и прерванное снабжение вынуждало немцев все чаще терять свою технику по такой причине, как отсутствие горючего и снарядов. И отступали асы-панцерманны пешим строем... Вместе с артиллеристами без пушек и летчиками без самолетов. А их грозные машины оставались загромождать дороги мертвыми стальными гробами и бессмысленными и бесполезными уже механизмами.
   Немудрено, что в скором времени капитану показали немецкую листовку, где за голову "бандита Бочковского" предлагали 25 000 рейхсмарок, неважно - за живого или мертвого. Не оккупационных - а именно полновесных рейхсмарок.
   Сослуживцы потом его долго подначивали и ерничали на эту тему, больно уж листовочка эта была состряпана в паническом духе старого американского шерифа затурканного до истерики пришлыми головорезами. Нашелся знаток к тому же, который растолковал нюанс в написанном. Обычно подобного типа объявления давали на Диком Западе САСШ и живой бандит, доставленный в руки правосудия ценился выше, чем его вонючая мертвая голова, привезенная в мешке. За голову давали денег меньше, как за менее хлопотный способ выполнения заказа.
   А когда писали, что цена одна и та же - хоть за живого, хоть за мертвого - это означало, что не до бухгалтерии, так уже всех застращал, что хоть как укоротить надо. Поэтому Бочковский не удивился, когда бригадный особист ему настоятельно и всерьез порекомендовал быть поаккуратнее и своей головой не разбрасываться, поостеречься, потому как деньги эти по немецким меркам громадные. И, выбирая себе ребят в состав группы, надо быть максимально внимательным, чтоб случайно не оказался кто шибко жадный.
   Сказал особисту в ответ только, что в своих ребятах как в себе уверен, но представитель органов на это головой мотнул и повторил, что соблазн велик.
   Впрочем, насколько велика сумма - сам бы особист и не смог бы сказать. Ранее попадавшиеся его ведомству подобного типа листовки всегда писали цены в оккупационных марках, но по сравнению с деньгами для граждан Рейха это были фантики, резаная бумага, а тут немцы сами себя в щедрости превзошли. Потому особист опасался прямого вопроса и был рад, что капитан не стал уточнять про свою цену. Нет, так-то по служебной информации сотрудник СМЕРШ представлял, что это стоимость трети среднего танка, двух легких гаубиц или офицерское жалование за 7 лет. Или зольдатское - за 20 с большим хвостом. Или оплата, как за 250 командиров партизанских отрядов, если считать, что за одну полновесную рейхсмарку давали минимум 10 оккупационных, да и то было запрещено делать.
   Но, во-первых, информация была для служебного пользования и за длинный язык в органах наказывали сурово, а во-вторых, не был смершевец уверен в точности этих данных - и танки разные и по партизанам не вполне идеологически верно получалось бы. Для себя - да, посчитал с карандашиком, а потом все сжег и предпочел не развивать тему перед бравым танкистом. Вот опасением поделился, мало ли попадалось морально нестойких...
   Показательно и внятно говорит о наших бойцах факт - ни одной попытки добыть голову отчаянного Бочковского не было. Зря печатали листовки. Хотя - особист был совершенно прав, сумма и впрямь предлагалась солидная.
   От автора: Что такое 25 000 рейхсмарок? Если читатели помнят "Mercedes 230", на котором ездил Штирлиц в фильме - то такая модель стоила 6 000. Рейхсканцлер Гитлер получал ежемесячно зарплату в 1500 марок. Бригаденфюрер Мюллер, шеф гестапо - 1585 марок. (Реалии Рейха - рейхсканцлер не получал надбавок за военное звание да плюс доплаты за детей, и на руки Гитлер получал меньше - был не женат и не имел детей, за это налоги были больше. Да и не единственным источником дохода был оклад госслужащего Гитлера). Квалифицированный рабочий на заводе Круппа имел в месяц 180 марок. Недельный отдых на курорте на Тагернзее стоил - 54 марки. Билет в берлинскую оперу для работающего - 1 марка. И да, кружка пива в поллитра - меньше марки. Так что судить каждый может, сколько стоил капитан Бочковский.
   К слову сказать - не уверен совершенно, что только по лихому капитану немцы обещали оплату. Обычная - то практика была обещать оккупационные марки, корову или еще что местному населению за сведения про того или иного партизана. Это было часто в ходу - но на оккупированной территории. Чтобы так выделять особо насолившего в РККА, обращаясь к бойцам и офицерам той же армии - случай редкий, но был ли он единственным - не знаю. Про Бочковского просто наслышан - инспектировал он нашу дивизию и я его видел лицом к лицу, а знакомые офицеры и понарассказывали всякого. Сильно был удивлен, что никаких преувеличений - хотя выглядело как сказки

   Впрочем, не все было как в Коломые. К Станиславу не успели и немцы всерьез там закрепились, стянув танки, артиллерию и пехоту в единый кулак и всерьез подготовившись. Через три дня после победы в Коломые сгорели при неудачном штурме города Сирик и Кузнецов.
   На всех своих бойцов и командиров Бочковский подал рапорта на представление к наградам, офицеров - к Героям Советского Союза, бойцов - к орденам, но некоторые награды не получили, одни - потому что были награждены уже посмертно, другим посрезали, как и самому Бочковскому - на него представление пошло к ГСС еще после Чорткова, и хоть победа в Коломые была еще сногсшибательнее, посчитали, что вот так дважды ГСС награждать - нехорошо. И потому за Коломыю капитан награду не получил (если не считать строчки в приказе Верховного командования и сводки Совинформбюро). Точно так же пролетел мимо награждения и Катаев - тоже после Чорткова посчитали, что слишком густо будет, тем более, что захват им обоза из сотен подвод и саней широко осветили в прессе. А это - тоже считалось наградой.
   Удалось Бочковскому продавить награждение Землянову. Все в группе проделали невозможное, но этому единственному уцелевшему из экипажа Шарлая еще и удалось поставить на ход обезбашенную свою тридцатьчетверку. Помогли и пехотинцы, привели нескольких местных и общими силами починили порванную гусеницу. Выжил командир башни и Золотую звезду носил заслуженно.
   От автора: К сожалению, мне не удалось найти - как называли наши танкисты этот тип снабжения в наступлении. В 1943 году на жаргоне звучало, как "тетушкин аттестат" или "бабушкин аттестат". Еще Твардовский метко заметил:
   - В отступленьи ешь ты вволю,
   в обороне - так иль сяк,
   в наступленьи - натощак...
   Понятно почему. И рвущимся вперед частенько приходилось довольствоваться "подножным кормом", что местное население даст. Потому - и аттестат тетушкин. В 1944 году, а уж тем более в 1945 передовые части плотно встали на довольствие от вермахта и питаясь и заправляясь трофейным. И ведь как-то это называли, солдатский фольклор меткий и соленый, но мне такое слышать не доводилось, может знает кто?
   Немецкие склады заранее учитывались в расчетах. Уже - как свои. Это позволяло снизить нагрузку на транспорт. Вообще о советской логистике можно было бы много рассказать, потому как решения зачастую принимались мало того, что неожиданные, но и абсолютно оправданные обстановкой - как, например в ходе операции "Багратион" по единственной ветке гнали составы в одну сторону, обратно они не возвращались, паровозы ставили во временные ветки - тупики, вагоны аккуратно укладывали на бок, освобождая рельсы и нитку дороги продолжая мостить за фронтом.
   Немецкие специалисты рассчитали, что советским войскам категорически не хватит боеприпасов и топлива - потому как авиаразведка доложила про одну нитку путей и пропускную способность рассчитали точно. Только не учли, что не было возвратного движения и потому поток на фронт оказался втрое быстрее и полнее. Конечно это было не долго, но позволило обвалить немцам фронт и обеспечило стремительный рывок наших войск на пятьсот километров. Как на мой взгляд - блестящее решение. К сожалению негодяям, пеняющим нашим людям, что не спасли панов в Варшаве - этого не объяснишь, что тонны грузов не из воздуха берутся и их привезти, особенно в количестве тысяч тонн - тоже не просто, даже не учитывая отсутствие дорог, взорванные мосты и прочие военные реалии. Причем не абы что привезти, а то, что жизненно необходимо, а для этого нужна отточенность в расчете и дотошность в выполнении. И наши были в логистике отнюдь не хуже что врага, что союзничков, о чем теперь говорить не принято вовсе.
   А то попадалось в воспоминаниях Черчилля, как во время одной десантной операции джентльмены к полному удивлению дерущихся за плацдарм выгрузили на отбитый кусок земли, где вовсю шел бой, адское количество стоматологических кресел. Понятно, что какой-то штабник попутал очередность и вместо первоочередных грузов - танков и боеприпасов - пошел на выгрузку груз тридцатой какой-то очереди. Было рассчитано на всю многотысячную группировку высаживаемую столько - то стоматологического оборудования, только поступить оно должно было через неделю, а попало в первую волну. Бывает. Но джентльмены о своих ошибках не любят говорить. Это мы упиваемся с мазохистским наслаждением, упуская - сколько нужно было поставить всего разного на фронт.
   Колоссальная работа... Огромная, непостижимая обычным человеческим умом по объемам и задачам. Может быть потому и обсасываются всякие малозначимые промахи, потому как их проще понять, особенно, если умишко узковатый и неглубокий, а хайло широкое и громкое.

   То, с чем немцы столкнулись впервые, наши еще с гражданской знали. И что такое паника и разложение в войсках, но притом умели и в таких условиях воевать.
   Откуда немцам знать, как воевать, когда солдаты два года назад устали от войны и уже год как им обещали что война окончится, когда часть может в любой момент отказаться наступать и ничего не сделаешь, если не уговоришь, а то и вовсе могут перейти к врагу, когда снабжения нет, транспорт не работает совершенно, жранья нет, эпидемии лютуют, боеприпасов по три патрона на бойца - а наступать надо? Или отступать, но не бежать. Те, кто бежал - сдохли. Наглядно это происходило, в памяти у двух поколений отложилось.
   Как воевать когда пополнение необучено и обучить некогда, и то что на бумаге обозначено как войсковая часть вовсе не такое, как довоенная часть по штату, по грамотности, по обученности и по вооруженности, потому и задачу надо урезать или сил больше, и боеприпасов тоже не штатно и т.д. и т.п. Тылы в российской армии развалили аккурат перед февральской революцией, притом и во фронтовых частях агитаторы постарались.
   После отречения царя и Приказа по армии номер 1, изданного Временным правительством рухнула армия.
   А у Германии в войсках до самого упора в Первую мировую все было отлично. Фронтовики не проиграли войну. Нож в спину всадили из глубокого политического тыла. С самого верха.
   Проблему с обеспечением гансы решили - и потому сражались до конца и в этот раз. И развала тыла у немцев в масштабе всей страны не было до самой капитуляции. Ни одного восстания немцев против правительства и лично фюрера. Выводы из первой войны сделаны были. Даром что флот так же стоял в базах - но не бунтовал.
   А вот навести панику в войсках и в армейском тылу наши научились и против этого гансы лекарства не имели. ПМВ они закончили с уставшей и измотанной, но боеспособной и готовой драться и далее армией. Не было у них рейдов по тылам и массы партизан на коммуникациях. Не было такого опыта вовсе. А у наших все это было и опытом и теорией проверено и отработано.
   И эвакуация и развертывание производств новых и переход на военные рельсы и военный режим работы транспорта и прочее. Зато в тактике у наших пробел был - негде было своим опытом обзаводиться, а чужим опытом некогда. И по практике немцы наших превосходили тоже. (Если кого заинтересует - подробнее здесь:
  Ссылка )
   Но тактику в процессе войны наши сумели освоить. А вот гансы "русский опыт" перенять уже не успели - они до 1944 вытягивали за счет тактики и выучки, превосходства своих войск по этим параметрам. Стратегические провалы закрывали тактическими наработками. Но к 1944 оснащенность и обученность армий сравнялась (к тому шли с обеих сторон хоть и разнонаправленно) - и последний козырь гансов наши побили. А провал в немецкой стратегии остался... Результат известен.

  
  Оберфельдфебель Поппендик, командир учебного танкового взвода эрзац батальона, по прозвищу "Колченогое недовольство".
  
   Вылезать из танка было как всегда больно. Потрогал штанину - сырая. Сочится из дыры в ноге по-прежнему, черт ее дери. С утра было тошно - прошли по "сортирному паролю" слухи о том, что скоро ехать на фронт. Все было плохо и на душе было гадостно с самого утра. Тут и подхваченный от сквозняка в казарме насморк, из-за чего из распухшего красного носа лило, словно из прохудившейся водопроводной трубы, и глотка болела и общее состояние с легким ознобом и температурой и очугуневшая голова в комплекте.
   А ведь надо собираться и скоро убывать на передовую, где, судя по всему, будет все еще хуже. Тут хоть платки носовые менять можно, мокрый и тяжелый от соплей, на чистый и пахнущий утюгом.
   Выслушал, морщась, нелепый доклад командира первого отделения. Злая судьба и путаница в тылах привели Поппендика, чистокровного берлинца, в эрзац батальон швабской танковой дивизии. И ему здесь солоно приходилось, потому как чертовы упрямцы категорически не хотели говорить на нормальном "хохдойче", а валяли на своем окающем деревенском баден-вюртембергском диалекте, весьма трудно понимаемом всеми не швабами. И наказать за это упрямых подчиненных было невозможно - начальство все тоже из швабов и сторону гарантированно примет своих, всегда против чужака.
   В Армии резерва раньше такое было бы невозможно, искони века каждая боевая часть имела свое учебное подразделение, из которого и прибывали подкрепления. И естественно, если дивизия комплектовалась в Берлине, то и все новобранцы шли из этого города. Это у хаотических русских вместо такого четкого порядка маршевые роты могли поступать откуда угодно, потому в одной дивизии оказывались и белобрысые русские северяне и русские среднеазиаты с раскосыми глазами и русские чернявые кавказцы, причем даже на морды они все резко друг от друга отличались. Дикость и нелепость!
   В культурной Германии такое безобразие и дикая мешанина были физически невозможны, все было отработано и отточено - земляк попадал к землякам и потому служилось ему легко. Тем более, что из двух десятков основных диалектов немецкого языка ни один не был похож на другой и баварец ничерта бы не понял из того, что говорит пруссак, а остфриз вряд ли сообразил про сказанное эльзассцем. Оберфельдфебель тоже страдал от тарабарщины швабской.
   Но, как ему сказали, вручая направление, во всем этом виноваты новые кошки. Специалистов по "Пантерам" категорически не хватает, таких, которые повоевали и могут учить сопляков - еще меньше, а заводы гонят танки стальной рекой. Катастрофически не хватает обученных экипажей! Потому - язык на замок и вперед служить на благо Рейху! Ко всем чертям и швабам!
   Впрочем, располагайся запасной учебный батальон на своем первоначальном месте, в Штутгарте или Тюбингене - Поппендик бы не так клял судьбу. В родной Германии везде хорошо! И жратва и девчонки - все можно достать, все хорошее, добротное и уютное!
   Но увы! Оккупированных земель было слишком много и потому части Армии резерва теперь выполняли одновременно и свою роль по подготовке новобранцев и стояли, как оккупационные гарнизоны, охраняя тылы действующей армии. И здесь, в нищей Польше жилось куда скучнее и голоднее. Хорошо еще, что польские партизаны вроде и были тут, но совсем не докучали, занимаясь драками друг с другом, а не с немцами. К тому же нападать на батальон с танками и совсем дураков нету, это не Белорутения, где, как говорил служивший там приятель, встреченный в госпитале, стреляют из каждого куста, причем метко, и не Российская окраина, где и поджечь могут и отравить жратву... Спокойно здесь в этом плане, безопасно. Но жратва тыловая, тощая, купить можно сущие пустяки, только вонючего самогона полно, хотя пить его трудно, он словно растопыривается колючим ежом в глотке, этот бимбер, аж слезы из глаз струйками, бабы страшные и, что еще хуже - грязные, в придачу вшей с клопами полно везде и порошки не действуют на местных насекомых вовсе.
   Хорошо еще, что старшина учебной роты оказался из Ораниенбурга, хоть и земли Бранденбургской, но почти берлинец по говору судя и по манерам, хоть и чистокровный пруссак. Горожанин до мозга костей! Тоже оберфельдфебель, тоже колченогий - колено у него не сгибалось. Швабов земляных он тоже презирал и не стеснялся это показать. В общем - все это сближало двух "чертей хромых", как не без суеверного страха называли обоих оберфельдфебелей в роте сопляки-новобранцы. Известно, что враг рода человеческого - хром, это любой нормальный христианин знает. Тут же таких было сразу двое.
   И, кроме того, у него всегда было что купить вкусного и выпить нормального шнапса или кюммеля, а не этой заразы местной, от которой стальные трубы бы прохудились за минуту. Дорого получалось, да что поделать! Очень уж хотелось, чтобы дыра в ноге заросла. А для этого надо полноценно питаться.
   Брань приятеля была слышна издалека, он не был сдержан и излишне воспитан, называл вещи своими именами и не стеснялся в выражениях, отчего богобоязненные швабы - в основном из деревни, только крестились и наматывали себе на ус особо удачные выражения.
   - Вонючее сраное говно, заковыристый пердеж, свинячья шелудивая собака, срамная губа жизни, рахит иксоногий, я сыт по горло! - доносилось громоподобно из пещеры пирата, как окрестил свою заваленную всяким добром каптерку старшина роты. Определенно настроение было у ругателя совсем паршивое, как раз под погоду за окном.
   - Сервус! Что сдучидось в дашей доте? - светски спросил открывший дверь Попендик.
   Распаренный, словно после бани, старшина зло кинул взгляд и самую малость поутих. Он стоял мало не по пояс в груде снятых со стеллажей вещей и свирепо шевелил бровями. Рычать на приятеля не стал, сменил пластинку:
   - Вместо того, чтобы жить, как положено нормальному германскому мужчине и сношать бабу, восторгаясь, какое у нее роскошное шасси и ход плавный, я живу словно сотня турецких евнухов или триста монахов - францисканцев в отвратительном целомудрии! И у меня от такой жизни уже яйца распухли, как у слона, так мало того, вместо нормальных половых отношений я имею изнасилованный мозг! И кто, кто мне устраивает такую жизнь? - патетически возопил старшина, с трудом выбираясь из стопок с одеждой, наваленных средних размеров курганом.
   - Дубибчиг ротного? - подал свою реплику Поппендик.
   - Он самый, желтоклювый суходрот, подлиза учебная, ебаквак, пидорастичный дрочун, когда нибудь я вправлю ему мозги! - выдал пулеметной очередью старшина.
   - Что на эдод раз? - участливо вопросил гость, так как знал - если хозяин каптерки выругается до донышка, да еще если ему посочувствовать - стоимость вожделенной бутылки будет меньше на четверть. При скудном окладе младшего командира это было весомо. К тому же любимчика ротного командира, поставленного на должность комвзвод - один, сам оберфельдфебель не любил тоже. В том числе и потому, что в ближайшей сборной маршевой роте он отправится на фронт, а столь необходимый Рейху подлиза опять останется учить запасных. С ним такое уже происходило трижды и на фронт он не рвался, ограничиваясь патетическими речами и призывами. Поговаривали, что он родственник ротного и именно потому задирает нос.
   - Он требует выдачи его взводу всего положенного имуществу по довоенному еще списку. Это 48 позиций, причем я уже пару лет не видал многого из этого списка. Но он уперся, как говно при запоре. Сейчас уже разрешено ограничиваться 36 позициями, но он пьет мою кровь, это доставляет ему удовольствие, пиявке ядовитой!
   - Пошли его ко всем чертяб, дружище! Ничего он тебе не сделаед! - уверенно заявил Поппендик.
   - Это вопрос сложный. За меня никто тут ходатайствовать не будет, мигом замарширую на передовую, мне кажется, этот вислоухий боров того и добивается, чтобы посадить на мое место своего землячка.
   - Не божед эдого быдь! Ты после радедия! - уверенно сказал оберфельдфебель.
   Старшина роты тяжело вздохнул и приглушенным шепотом ответил:
   - Еще как может! Последние новости "латринного радио" очень паршивые - в Галиции наших потрепали очень сильно, это достоверная информация. А брать запасных теперь сложнее, между нами - Армия резерва усохла на половину, тотальная мобилизация дает куда худший материал, мы-то видим, кого сейчас берут в армию и в итоге славное слово "эрзац" чем дальше, тем больше напоминает ту войну.
   Поппендик поморщился. Он не любил разговоры о политике и все такое прочее. Ему была нужна бутылка, которую можно было бы распить в спокойной обстановке и хорошей компании. Увы, эти разговоры входили в обязательное приложение. И да, отчасти старшина был прав. Обычное слово "эрзац", обозначающее замену, чем дальше, тем больше приобретало нехороший иронический оттенок. Игроки футбольной команды, сидящие на скамейке запасных для того, чтобы выйти в следующем тайме - вот что такое настоящий эрзац. Или одна грудастая блондинка вместо другой грудастой блондинки. А подделка из сухих листьев с пропиткой никотином вместо табака и жареные желуди вместо кофе - это не эрзац, это все таки дерьмо.
  -Эй там - во вражеском строю -
  Чего задрали нос?
  Немало тех у нас в краю,
  Кто в мире добр и твёрд в бою,
  Кто в Швабии возрос! - донеслось со строевого плаца.
   Что все время удивляло Попендика, так это то, что когда это было им надо - швабы вполне могли говорить и на хохдойче. Вон, шваб Шиллер, написал стихи на нормальном немецком и его косноязычные земляки сделали из них строевую песню. И орут вполне членораздельно и любому уху понятно о чем.
   - Упрямые, как греческие ослы, навозные жуки! У них в диалекте даже нет такого слова "Приказ". И повиноваться они не умеют, дармоеды, если стоят перед начальством, тупые брюквы, так обязательно фиги крутят. Если и не пальцами рук, так пальцами ног, в башмаках не видно, но я-то знаю! Король Вильгельм так и говорил: 'Первое слово, которое учатся произносить эти люди это 'Не, нихера' (Noi, eta!). Слыхал ведь выражение про сорокалетних, что у них "швабский возраст"?
   Поппендик кивнул молча. Слыхал, но не задумывался. для него 40 лет - было каким-то заоблачным понятием, что-то перед возрастом в 100 лет, там где- то. Чуть ли не целый век! Практически - полвека. Это ж когда будет! Умом не понять!
   Приятель, продолжая ворчать и ругаться между делом с расторопностью опытного кельнера сервировал роскошное угощение из бутылки человеческого шнапса, куска желтоватого сала, пачки хлебцев и странного кушанья - миски с кислой капустой, сырой, не тушеной. Не без гордости достал луковицу, споро ее разрубил на четвертинки.
   - Это они умными становятся только в 40 лет. Отсюда в немецком языке и такое выражение. Народное! А народ все видит и отмечает точно! Так что тут с умом швабов нет, кроме господина командира батальона. Нищие, а с гонором! Они, изволишь видеть, наследство получают не по старшинству, чтоб кому-то одному, а на всех детей надел крошится. Жулики и субчики, пробы ставить негде!
   - Не дюбяд оди дас - уверенно заявил Поппендик, мысленно облизываясь.
   - Эти обсевки цивилизации и себя-то не любят. Тоже - различия. Для швабов все без исключения баденцы - лентяи и бездельники, потому что не совсем полноценные дубоголовые швабы, а те, в свою очередь, считают швабов жадинами и надоедами. Все они хороши гуси. Одно - воюют с охотой. За это их и Карл Великий, ценил, дал им честь всегда шагать впереди войска и первыми начинать битву. А уж какую заваруху эти болваны устроили на всю Европу - заглядение! К столу, друг мой!
   Ловкие пальцы старшины мигом откупорили бутылку и словно аптечный точный агрегат налили в два маленьких стаканчика абсолютно ровное количество напитка. Выглядело это виртуозно, чувствовался колоссальный и давний опыт.
   - Прозит!
   - Брзд! - ответил с чувством танкист и опрокинул содержимое алюминиевого стаканчика в пасть. Вытер слезящиеся глаза и с наслаждением потянулся. Ломило все кости, хотелось бы полежать под одеялом и выспать хворь, но увы, Надо было готовиться. Если уж и старшина говорит о скором выдвижении на фронт, то это дело решенное. И потому, как опытный фронтовик, Поппендик и явился в ротную каптерку. Хоть нос и не чуял запахов, но казалось, что привычные и уютные ароматы этой пещеры Али Бабы - гуталина, пачек новой одежки и уже ношеных тряпок, выделанной кожи, смазки и многого другого - все же ощущаются.
   - Какую забаруху? - спросил он собутыльника, который как раз закинул в рот ворох кислой капусты и хрустко стал ее жевать, словно конь - сено.
   - Ту самую средневековую резню столетнюю под названием 'Война Гвельфов и Гиббелинов', заваруху, втянувшую в себя почти всю Европу и даже кусок этой дурацкой России, ее начали швабские Гогенштауферы. Боевые кличи той войны 'Хей Вельф!', 'Хей Вайблинген!' Итальяшки, оказавшиеся в этом всем вместе со своим Папой, потом переделали на свой макаронный манер 'Гвельф' и 'Гиббелин'. К слову Вельф - он есть до сих пор - под Равенсбургом, а Вайблинген - пряничное предместье Штутгарта. Прозит!
   - Брзд, дружище! - горячий слиток алкоголя приятно прокатился по организму.
   - Закуси капустой! Очень приличная закуска для прифронтового кутежа! И в ней витамины! - порекомендовал хозяин ротной сокровищницы.
   На халяву немцы могут съесть и жареные гвозди и квашеную известку, потому хоть жратва такая для командира взвода была и непривычна, но спорить он не стал и кислятина ему даже понравилась. А от регулярно вливаемого лекарства даже и нос стал меньше беспокоить. В голове приятно зашумело, стало тепло. Вполне можно бы и приступить к делу, ради которого приперся, но очевидно было, что старшина еще не выплеснул свой гнев и обиду, а хитрый танкист знал, что выдохшийся собутыльник более подлежит торговле. И потому стал выспрашивать - что так взбесило хозяина ротных запасов?
   Собственно, сам он представлял в чем проблема, но лучше, что запал партнер растратит на возмущение другими, торговаться будет проще. Собственно все и оказалось, как полагал.
   - Увы, мой друг, немцы обладают большими достоинствами, но имеют и одну опасную слабость - одержимость всякое хорошее дело доводить до крайности, так что добро превращается в зло - эпично начал свою балладу о погибших нервах старшина после очередного опрокинутого стаканчика. Фразу эту сам командир взвода помнил еще со школы, только не отложилось, кто автор, да это и не важно. Истина была бесспорной, особенно для человека, повоевавшего на фронте.
   Нормально работавшая в мирное время германская бюрократия, в военное неминуемо стала разбухать, образуя все новые и новые инстанции, организации, управления и формуляры с циркулярами. Теперь, после объявления тотальной мобилизации сам черт ногу бы сломал, разбираясь в хитросплетениях изощренного германского гения. И так-то в начале войны даже вермахт имел двойное руководство, делясь на собственно армию и армию резерва, самостоятельное свое командование было у войск СС, свое - и тоже независимое - у люфтваффе и опять же самостоятельны были кригсмарине. Теперь добавлялась куча всяких военизированных организаций, которые должны были тоже воевать наравне с фронтовыми частями, но имели свое, отдельное командование. Все это, разумеется, вносило хаотическую путаницу. Не добавляло порядка и постоянное давление русских, когда отступаешь - первыми страдают организованность и упорядоченность. И в том числе - в делопроизводстве.
   И потому издавались одни приказы и распоряжение, противоречившие не отмененным предыдущим и не совпадавшие с приказами и распоряжениями других ведомств, все это наслаивалось и громоздилось, создавая массу крайне неприятных для немецкого характера нестыковок, помех и проблем. Для тыловиков, с одной стороны, это было как раз в плюс, потому как хорошо ловить рыбку в мутной воде, но с другой стороны каждая колбаса имеет два конца, и старшина именно и получал теперь по лбу вторым концом.
   Любимчик ротного постоянно выкапывал всякие старые приказы и уложения, о которых все и забыли давно, но силу эти приказы формально сохраняли - их по запарке не отменили, потому последний финт чертового шваба был особенно издевательским: в пайке среди прочего танкисту полагалось 15 грамм кофе в зернах, а в одном из дивизионных приказов за 1937 год чертов проныра откопал пункт о снабжении военнослужащего индивидуальной кофемолкой. Теперь он методично и планомерно грыз загривок старшины, требуя этих самых агрегатов. То, что кофе в зернах танкисты давненько не получали, тем более на фронте, то, что кофе на роту варилось централизованно в ротной кухне, то, что по другим приказам кофе в зернах заменялось на эквивалентное количество молотого или другие эрзацы и прочие логические возражения и увещевания разбивались об упрямство швабское, как изящный бокал венецианского стекла о кирпичную стену.
   - Господинле оберфельдфебельле, а если ном на фронтеле выдодут кофеле в зернохле, а вошо кухняле отстонет, как тогда моимле экипожомле принимать пищуле и ворить кофеле? - довольно похоже на невыносимое швабское произношение с этим идиотским присобачиванием окончания "ле" во все места и заменой на "О" всех подряд букв, передразнил своего недруга старшина. Хотя и надо заметить, что даже в таком варианте получилось более по-человечески, чем выговаривал сам чертов ротный любимчик.
   - Уши бухнуд - покачал сочувственно головой танкист.
   - Меня так просто тошнит. Кофе он собрался молоть на фронте, недоносок свиной! Ему там намелют, ублюдку подзаборному! Но ты же понимаешь, старина, что приказ-то есть! И я никак не могу найти - отменена ли норма или нет? Даже пообещал бутылку коньяка приятелю из батальонной канцелярии, но тот - тоже шваб, правда наполовину.
   Выпили еще. Старшина ожесточенно почесался, выпустил злобную тираду. К постоянному присутствию вшей можно было и привыкнуть, хотя, конечно, их постоянные укусы и последующий зуд раздражали сильно.
   - Чертова сволочь!
   - Ды о шбабах? - поинтересовался Поппендик.
   - Нет, про проклятых польских вшей. Как ни обрабатывай - мигом понацепляешь новых, они тут повсюду. И все эти патентованные порошки их не берут, все без толку. Единственный работающий по-настоящему способ - делать, как дядины племянники.
   Танкист не без труда сообразил, что старшина имеет в виду не какую-то свою родню, а ребят, служащих в СС, под командой дядюшки Гиммлера. ( У всех в Рейхе были свои прозвища и например морячков звали сынками папы Деница, а всех, кто был в люфтваффе - птенчиками Геринга).
   - Отличный способ! Дядины племянники травят этих вшей газом.
   Поппендик возразил, что был а его одежда пару раз на газификации, вши к этому отнеслись философски и стоически.
   - Тут соль в другом! Вшей надо травить толково. Вместе с носителями. Тогда работает. И не с нами, разумеется, ты зря так вытаращился, дружище, а с теми от кого на нас эта мерзость лезет. С местной сволочью, плесенью человеческой. Тут не очень далеко в красивой местности есть такая вошебойка в деревушке Собибур. Там вшей натравили много... В том числе двуногих.
   - Лагедь для отбдосов? - вяло поинтересовался Поппендик. Собственный насморк волновал его куда больше, чем какие-то недочеловеки. А то, что придется убыть на фронт в такую паскудную погоду - угнетало еще сильнее. Зимой, разумеется, тоже паршиво, но жуткие дороги весенней распутицы могли напугать любого, кто по ним вынужден пробираться. В учебной роте была нехватка тягачей, а на фронте, как слыхал совсем недавно - их тоже не избыток. Для буксировки 'Пантеры' в сухую погоду необходимо два 18-тонных полугусеничных тягача, а при глубокой грязи даже четыре таких машины не могут сдвинуть танк. То есть те три тягача, на которые можно рассчитывать, просто не справятся, если кто-нибудь завязнет.
   А кто-нибудь обязательно завязнет, потому как эти танки очень сложны в использовании, при том курсанты обучены по усеченной программе. Многие молодые механики-водители, заканчивающие танковую школу, самостоятельно обеспечивают поддержание боеспособности своих танков, но это здесь, на полигоне, в тепличных условиях. Да и то видно, что сопляки неоперившиеся.
   Разумеется, таким экипажам желательно иметь командира взвода с большим боевым опытом. Но командир первого взвода - умелый тыловик, а воевали - только командиры второго и третьего. Сейчас на фронт, там вождение сложнее в разы, под огнем сопляки начнут суетиться и волноваться. У неопытных водителей моментально выходит из строя рулевое управление и тогда они управляют бортовыми тормозами, которые тоже быстро ломаются. И очень скоро будет как прошлой осенью, когда в атаках на одну "Пантеру", убитую Иванами, приходилось по две безнадежно сломавшихся. Справедливости ради, оберфельдфебель про себя отметил, что это чуточку лукавая статистика и к поломкам кошек Иваны тоже неустанно прикладали руки, но тем не менее. Вспомнил кстати, что у двух машин во взводе надо, пока в тылу еще находятся улучшить уплотнения у смотровых приборов механика-водителя и стрелка-радиста, так как во время дождя вода проникает внутрь и сильно затрудняет работу. Сейчас это мешает, а во время боев может стать фатальной проблемой.
   - Да ты меня не слушаешь, дружище! - обиделся старшина роты, вдруг прервав свою речь.
   - Сушаю. Дык даких вагедей повно! - бодро отозвался Поппендик.
   - Не таких! Это же здорово - четверть миллиона этих человеческих клопов и вшей убрать тихо и незаметно! Представь, сколько это жизненного пространства освободилось для нас, немцев! Если б не чертовы русские! - с места в карьер продолжил старшина.
   Командир взвода понял, что, словно в театре, должен подать реплику. У старшины надо было раздобыть массу мелких, но важных и полезных вещей, в частности - побольше сухого спирта, который входил в список положенного имущества, но обязательно надо было бы добыть побольше, учитывая сырое и стылое время года. Даже маленькая спиртовка, зажженая рядом и то помогала скрасить существование, а для этого нужен запас таблеток. А еще у старшины есть пара неучтенных русских танковых печек и одну неплохо было бы прибрать к рукам. Почему у русских есть такие печки, а у немецких танкистов их нет - оберфельдфебель не понимал, потому как успел убедиться в полезности этого простенького, но удобного агрегата. И Поппендик умело продолжил разговор, спросив - при чем тут русские?
   - Как при чем? Они всегда причем! Отлично работал лагерь по быстрой утилизации отбросов цивилизации, четверть миллиона в сжатые сроки, представляешь? И дешево - их обрабатывали выхлопными газами от четырех списанных танковых моторов. 15 минут - и эшелон обработан. И все - отходы в ров, давай следующих! И все шло прекрасно - тысяча, за тысячей, но тут сдуру привезли русских военнопленных. И те сразу закатили мятеж! Ночью, предательски, вырезали часть охраны и удрали! Все русские - бандиты и подлецы! Им совершенно нельзя доверять! Потом поляки и дядины племянники с ног сбились, вылавливая эту беглую сволочь по лесам! Но, увы, не всех отловили. И пришлось лагерь прикрыть - шумиха началась, американцы всякие вонь подняли. А так хорошо работал!
   - Де дадо быдо дусских сюда везти! - мудро отметил Поппендик. Сам, своими глазами видал, как походя пристрелили нескольких пленных Иванов, потому странные эти перевозки подлежащих ликвидации недочеловеков ему были непонятны. Только перегрузка транспорта и дорог, в общем - перемудрили.
   - Это ты верно сказал - одобрил и старшина. Немедленно налил. И немедленно выпили.
   - Хороший шнапс - это праздник! И когда еще доведется посидеть в тепле и под крышей, и чтоб вокруг было тихо! Увы, сейчас я чую, что придется ехать на передовую! Смешно, раньше мы думали, что ад - он другой, с огнем и дымом! Мой земляк служил в моторизованной дивизии. Рассказывал мне, тогда еще новобранцу, как они брали очередную европейскую столицу, тогда это было внове. Мотоциклисты мчались по горящему городу, по центральной улице, где было полно магазинов с одеждой, из окон вверх, в небо, словно перевернутые водопады, извергался огонь, и в витринах стояли пылающие манекены, корчившиеся, словно грешники в аду. И мне тогда подумалось - что вот так и выглядит ад, он очень образно умел говорить... А теперь я уверен, что ад - это когда вокруг холодрыга и всепроникающая до костей сырость, а ты сидишь в залитом водой окопе с мокрой задницей и головы не поднять, потому что вокруг все грохочет и рвется. Выпьем за нашу удачу!
   Поппендик кивнул захмелевшей головой. Звякнул алюминий об алюминий. Что-что, а удача солдату нужна как никому другому.
   За приятной беседой и в хорошей компании сидеть можно было бесконечно, но увы, хорошее всегда заканчивается быстрее, чем всякие гадости.
   Бутылка уверенно подходила к концу. То ли лук помог, то ли шнапс - но Поппендик почувствовал себя куда лучше. И потому смог поторговаться весьма успешно, договорившись обо всех тех мелочах, которые упускаются, как правило, неопытными военнослужащими, но в глазах бывалых людей имеют огромную ценность.
   Даже душой отмяк и потому, на удивление попавшихся ему по дороге двух дуралеев из его взвода, даже не обругал их и тем более не заставил ничего делать, что просто поразило обоих. Они даже переглянулись с недоверием - уж не подменили ли "Колченогое недовольство"?
   - Даже не сказал, что "Оружие танка - мотор и пушка! В равной степени!" - удивленно посмотрел вслед вышагивающему переваливающейся походкой начальству один.
   - Да. И про "Пот бережет кровь!" - тоже - утягивая приятеля с дорожки за угол здания молвил второй, более сообразительный. Черт его знает, этого важного придурка - вдруг оглянется, беды не оберешься.
   Понятно, что желторотики не могли понять того, что сейчас Поппендик был в блаженном состоянии и не хотел вылезать из нирваны ради двух недоделков, тем более, что масса внимания и сил уходили на то, чтоб не повредить три сырых яйца, купленных у старшины. На этот деликатес у оберфельдфебеля были большие планы. Свежие яйца! Да он почти забыл их вкус!
  
   От автора: В Рейхе были концентрационные лагеря, созданные сугубо для уничтожения в них людей, отличавшиеся по задачам от рабочих концентрационных, где заключенные тоже умирали часто и постоянно, но тем не менее основной задачей обычных концлагерей было все же получение продукции.
  
   В частности лагерями только для уничтожения были шталаги для военнопленных из РККА в 1941 г., основной задачей которых было выморить за зиму максимальное количество военных мужчин при минимальных расходах. Вермахт, в ведении которого были эти лагеря уничтожения, с задачей справился на "отлично" - выморив холодом, голодом и болезнями порядка двух миллионов советских пленных, часть их которых и военнослужащими не была. Кому интересно - посмотрите приказ о том, что все советские мужчины на оккупированных территориях считаются потенциально военнослужащими РККА. На фото наших пленных, бредущих в колоннах, масса - явно гражданских людей.
   Лагерь в Собибуре, про который упомянул старшина учебной роты "Пантер", тоже был сугубо для ликвидации, но находился в ведомстве Гиммлера. Отмечу тот факт, что он был создан в мае 1942 года, для ликвидации польских евреев, хотя Польша была в руках Гитлера с 1939 года. Советских же евреев ликвидировали сразу по оккупированию местности, при активной помощи местного населения, нацкадров. К примеру Литва и Эстония бодро устроили полный "юденфрай" еще до наступления 1942 года, то есть за три - четыре месяца. Латвия чуток поотстала, но тоже старалась. С чего так тютенькалось гитлеровское руководство с европейскими евреями - сказать не могу, но вопрос возникает. И почему в той же Польше надо было устраивать такие хлопоты с устройством лагеря, перевозкой масс для ликвидации, при имевшемся уже опыте обработки унтерменьшей в СССР - тоже не понятно.
   Поляки с радостью и удовольствием приняли бы участие в акциях не хуже эстонцев, литовцев, латышей или украинцев. Очевидно, что "все животные равны, но некоторые - равнее". А за чешских евреев принялись уже в 1944 году, например. Видел в Праге своими глазами памятные таблички.
   К слову даже в Собиборе было производство, там ремонтировалось трофейное оружие, в основном - советское. Потому основная масса прибывавших шла в "баню", на газификацию, а потом в ров, те, кто был бы полезен Рейху в восстановлении оружия - оставлялись в мастерских. Так и пленного лейтенанта Печерского оставили. На чем лагерь и кончился. А до прибытия группы советских пленных - полтора года отработал практически без сбоев.
   Мятеж пошел не совсем так, как надо, склад оружия захватить не удалось и большая часть из бежавших 420 человек была все же ликвидирована во время побега и в ходе облав, в которых активнейше участвовало местное население и польская полиция. Тем не менее часть беглецов спаслась (поляки тоже разные, не все с восторгом лизали немецкую задницу и немецкие ботинки), потому лавочку прикрыли, лагерь был уничтожен немцами в сжатые сроки. Пара нюансов: попадалось в литературе, что голландцы (в смысле - евреи из Голландии), тоже бывшие заключенными в лагере не пошли в побег, потому как не знали польского языка и, как написал очередной журналист "не чувствовали бы себя комфортно при общении с польским населением". Были эсэсманами тут же ликвидированы. Если это так, то странное у людей представление о комфорте было. Также 130 человек не приняли участие в мятеже. Разумеется этих свидетелей эпичного немецкого провала тоже ликвидировали моментально.

  
  
  Лейтенант Корнев, командир штурмовика Ил-2.
  
   То, что его самолет умер, летчик почувствовал так отчетливо, словно это было живое существо, а не механизм из металла. "Горбушка" был еще жив, когда потрепанная мессерами эскадрилья навалилась на переправу, был жив, когда его начали рвать эрликоны, стоявшие перед мостом, был еще жив, когда "снес яички" уронив на переправу четыреста килограмм бомб и подпрыгнул от такого облегчения выше в воздухе, был жив, когда выходил из атаки и опять попал на зубы эрликонам.
   А теперь словно душа покинула металлическое тело, хотя комсомольцу такие сравнения и были не к лицу. Из мотора выхлестнули рыжие лисьи хвосты, винт замер нелепой растопырой и на вставшей колом лопасти отчетливо, и потому совершенно неуместно в такой отчаянный момент, стали видны пулевые пробоины. И тихо стало.
   Без тяги мотора бронированный штурмовик планирует чуть лучше чугунного утюга, на самую малость лучше. Изрешеченные плоскости все же еще опирались на ставший хлипким воздух. На все про все оставались секунды. И не было смысла ложится на обратный курс, только чуть отвернуть от дороги, забитой разношерстной немецкой техникой и сажать самолет на первом же попавшемся удобном участке.
   Штурмовик падал, кусты и деревья стремительно проносились совсем рядом. Корнев чуть довернул машину, отчего она просела сразу на все оставшиеся еще метры, и так с грохотом приземлилась на брюхо по середке то ли большой поляны, то ли маленького поля.
   Летчика тряхнуло очень сильно, зубы лязгнули от удара, дернуло вперед, но к его удивлению все кости оказались целы. Даже испугаться не успел, хотя при жестких посадках многим летчиком рукоять управления расшибала мошонку и этого парни сильно опасались. Отстегнул ремни, с трудом вылез из кабины, мимоходом удивившись, сколько дырок в крыле, живого места не было. Пламя полыхнуло как-то уж очень быстро и летчик поспешил оттащить от горящей машины своего бортстрелка, терявшего зря время на копание в своем отсеке.
   А дальше все завертелось очень стремительно. Хлопнуло несколько выстрелов, потом затрещало густо и часто, и присев так, чтобы можно было глянуть под волокущимся над землей дымом, летчик увидел бегущие от дороги серые силуэты. Слишком много глаз наблюдало за атакой на переправу, так что желающих поквитаться с экипажем упавшей "черной смерти" было более чем достаточно. Загонщиков было много, и вместе с частой пальбой было слышно улюлюканье, погоню немцы устроили азартно.
   - Бегом, Вовка! - скомандовал Корнев и храбрый экипаж кинулся наутек.
   Бежали молча, берегли дыхание и для успокоения нервов скупо стреляли из пистолетов назад. Результатов такая стрельба дать не могла совершенно никаких, но так уж устроен человек, что когда тебе старательно стреляют в спину - хочется огрызнуться. Преследователи не берегли патронов, особенно когда миновали до того прикрывавший бегущих дым от вовсю полыхавшего самолета и увидели уносящих ноги штурмовиков. На счастье экипажа, толкового руководителя у погони не оказалось, немцы азартно стреляли на бегу, а на дистанции в полкилометра такая пальба была не намного результативнее ответных выстрелов из пистолетов. Только шуму много, а толку мало.
   Преследовали немцы упорно и настырно. Прицепились как репей, но к счастью выдающихся спортсменов среди них не оказалось, дистанция так и не сократилась. Корневу показалось, что гнались за ними часа два, хотя сказать точно - сколько длилась погоня он бы не смог. Как на грех попадались какие-то редкие кустарники и жидкие рощицы в которых укрыться было невозможно. Когда оба бегущих человека выдохлись до донца и уже еле ноги волочили, наконец-то начался нормальный лес. Сил не осталось совсем, но и звуки погони затихли.
   Очень хотелось упасть и лежать долго - долго, но делать этого была категорически нельзя. Оба молодых парня, словно древние и немощные старцы заковыляли поглубже в чащу. Наконец остановились и прислушались. Ни выстрелов, ни улюлюканья, ни топота.
   - Физкультуру... подтянуть... надо... нам... - выдавливая по одному слову на каждый выдох, самокритично заметил Корнев. Бортстрелок пока еще не мог говорить, но согласно кивнул. Он стоял держась за дерево и, сам того не замечая, раскачивался из стороны в сторону, ноги держали плохо, подгибались.
   Кое-как отдышались и, не теряя даром времени, двинулись дальше. Наткнулись на ручеек, от души напились холодной воды и, вспомнив про виденное в кино преследование с розыскными собаками, прошлись по ручью. Только зря ноги промочили, то ли немцам было не до поисков, то ли собак у них не нашлось, но когда стало темнеть, поняли, что - оторвались.
   Ночлег получился и холодным и голодным, хотя и наломали ворох папоротника для того, чтобы постелить на землю. Надо бы лапника, да ни у одного ножа не нашлось, а руками еловые ветки не вот-то как наломаешь. И жрать захотелось утром невыразимо. Вчера не позавтракали, перед вылетами ничего в глотку не лезло, а пообедать уже не получилось. Потирая внезапно заросшую колючей щетиной физиономию (было суеверие в этом штурмовом полку, что бриться утром нельзя, как и фотографироваться - все только после полетов, вот и ходи небритым) пилот задумчиво сказал:
   - В общем говоря - нам все-таки повезло! Мы и живы и целы. И зубы на месте, а раньше, говорили ребята, кто воевал с самого начала, в первых сериях Илов ставили коллиматорный прицел. Так-то неплохой, но если не повезло и садишься не на аэродром, то при жесткой посадке об него обязательно ударишься и он нередко разбивал голову пилоту. Назывался этот прицел - ПБП-1Б. И хорошо если только зубы на пол выплюнешь, могло и череп об него раскроить. Потому и расшифровывали как "Прибор Бьющий Пилота - 1 раз. Больно".
   - Жрать хочется - ответил хмуро бортстрелок. Он с неудовольствием рассматривал свои босые ступни, на которых гордо вздулись солидных размеров мозоли. Кто ж знал, что придется внезапно кросс сдавать на время! Не пехтура же! Крылатая элита! И перед марш-броском некогда было портянки перемотать как надо. А теперь идти придется так...
   - Далеко нам выбираться? - спросил бортстрелок командира экипажа.
   - Километров сто - сто двадцать. Если переправу мы им снесли, то - поменьше. Если нет, то бабушка надвое сказала.
   - Переправу-то снесли. Видел, как все посыпалось в воду. Как раз Мартынов там упал недалеко от серединки. Ну и наши ахнули, прямо в самой тютельке! Черт, жрать как охота! Вот ты не дал мне бортпаек вытянуть...- забурчал сержант Вова.
   - Мы ж его съели на той неделе, забыл? - удивился командир.
   - Так я потом в столовке сухарей попросил. Хороший кулек получился.
   - Хочешь сказать, что забрать кулек столько времени надо было? - поднял брови лейтенант.
   - Ну нет... Просто разнесло кулек-то. Мне в днище-то несколько этих штуковин немецких прилетело навылет, чудом не зацепило ноги, ну, и все остальное... Аккурат в середку кулька попало... Только крошки фонтаном и взметнуло. Но там и кусочки покрупнее были... Сейчас бы пригодились... Если б собрал... - завздыхал с сожалением голодный бортстрелок.
   - Если бы да кабы, то во рту росли б грибы и был бы не рот, а целый огород! Все, умывайся, да пошли, нечего нам рассиживаться. До деревни доберемся, там жратвы добудем. Идти можешь? - строго спросил такой же голодный летчик. Бортстрелок закряхтел, натягивая сапоги на побитые ножищи, отозвался:
   - Через "не могу" придется. Куда же деваться-то?
   Деваться действительно было некуда. Как на грех оба летуна были городские. Потому босиком идти не могли. Некоторое время бортстрелок говорил вполголоса про французов, которые едят лягушек - этой живности было много, но совсем уж мелкой. Да и как-то несолидно, для боевых-то военнослужащих. Опять же не в чем готовить, в ладошках не сваришь, а сырьем - нет, даже представить трудно.
   Переход из авиации в пехоту был тяжек и неприятен. Одно дело - стремительно нестись над землей в бронированной капсуле "Горбушки" и совсем другое - отмеривать своими ногами каждый метр дороги. Длинной дороги. И голодной.
   - Пеший вылет, винт тюльпаном - бурчал под нос Корнев.
   Ил-2 был специфичной машиной, для которой каждый вылет был боевым, причем драка велась на коротких по меркам авиации дистанциях. Некоторые смельчаки хвастались, что им доводилось рубить врага винтом и это далеко не всегда было преувеличением, особенно когда жертвой налета становилась кавалерия в чистом поле. Правда, начальство за это драло нещадно, такое лихачество в ВВС не поощрялось. Но и без такого эпатажа частенько техники находили на вернувшихся с боевого задания "горбатых" комья земли, ошметья мяса, брызги крови и лоскуты чужого обмундирования. Штурмовка велась по - разному, но нередко - на бреющей высоте и взрывы ракет и снарядов на земле швыряли в воздух всякое. И это всякое шмякалось в низколетящий боевой самолет, проносившийся словно карающий меч.
   Штурмовики могли тащить бомбы до полутонны, тогда бомбежка велась с большей высоты и взрыватели ставились с замедлением, так долбили аэродромы и переправы, могли атаковать передний край противника и давить его артиллерию, крутясь огненным кругом в воздушной карусели, но самым интересным заданием - было ловить и уничтожать колонны противника на дорогах, хоть транспортные, хоть танковые, хоть поезда. И безопаснее это было, потому как тыловиков не так прикрывали зенитки и истребители, как цели первой очереди - аэродромы и мосты.
   И экипажи Ил-2 не любили задания с аэродромами и переправами - потери всегда были выше и прорываться сложнее гораздо. И маневрировать нельзя, особенно когда внизу тоненькая ниточка, такая маленькая, но чертовски опасная и очень важная, потому как это артерия по которой прут войска противника. И достаточно раздолбать мост или понтонную переправу как у врага возникнут огромные неприятности. Танки, самоходки, пушки и грузовики плавать не умеют. Ни пополнений, ни снабжения. И хана отрезанным частям. Но цель тонкая, небольшая. Потому если вышел на директрису бомбометания - вилять уже нельзя, приходится тупо лететь строго по прямой - к радости чертовых зенитчиков.
   И вот тебе - пожалуйста. Иди теперь ножками. И жрать хочется и не снялась вчерашняя усталость, еще и все тело болит - то, что вчера было ушиблено, разболелось сегодня.
   В первую деревню чуть не сунулись сгоряча. Показалось, что тихо, моторов не слышно. Но только стали выбираться из кустов на околице, как из деревни неспешно выкатились три телеги, в каждой сидело по трое-четверо человек в серой, не нашей униформе. И кепи на головах. Чуть не нарвались. В другой сновали мотоциклы и проскочила по дороге элегантная легковушка. Понятно, либо штабники, либо склады. Хорошо, летчик район изучил старательно, представлял себе, что и где, вел достаточно уверенно. Не раз про себя сказал спасибо своему комэску, который заставлял молодых подчиненных делать многое такое, что казалось не нужным вовсе. Вот, к примеру, изучать местность по карте, чтоб помнить где и что. И посадка получилось удачной потому как отработал до того посадку с выключенным двигателем. Тогда даже растерялся - так стремительно ухнул вниз "Горбушка", чуточку испугался даже, но высоты было с походом, сел нормально. И теперь - тоже пригодилось. Малейшая растерянность вчера - и горели бы вместе с самолетом оба.
   Вторая ночь была не лучше первой. В пустых животах протестующе бурчало, причем так громко, что поневоле опасались - как бы кто за сто метров не услышал. Спали плохо, да еще оказалось, что стали храпеть, чего раньше за собой не замечали. А тут - аж сами просыпались. День получился не лучше ночи. Две деревни по дороге оказались сожженными полностью, одни трубы торчали на старых пепелищах, а та, которая была целой, оказалась набитой немецкой солдатней. Даже и соваться не стали, когда мимо по дороге пропылило несколько грузовиков, кузова которых были битком набиты фрицами в блестевших на солнце касках. Понятное дело - охрана должна быть толковой, раз военных много, нарвешься на секрет или патруль - и все.
   И чуть не напоролись, выдало немцев то, что курили они и еще кофе запах ветерком принесло, а без курева нюх у ребят обострился. Пришлось еще кругаля давать. Разминулись. Шли дальше по лесу. И голод становился совсем невыносимым. А вылезать из леса и тащиться у всех на виду по полям и перелескам жиденьким очень не хотелось.
   Вечером третьего дня решили рискнуть. Вышли к небольшой деревушке, стоявшей на отшибе, в лесу, считай. Долго присматривались, принюхивались, приглядывались. Ни собачьего бреха, ни звука моторов, ни речи человеческой. Тихо, словно и нежилая деревушка. Да и то - половина горелая, но не сплошняком, как бывает от лесного пожара - а как-то выборочно, отдельными плешинами.
   Уже темнело. Корнев постарался так выгадать, чтобы было еще достаточно светло оценить обстановку, но если окажется что и здесь напоролись, то чтоб врагам преследовать пришлось уже в темноте. После по-пластунски подобрались к крайней избе. Ну, относительно "по-пластунски" насколько это могли выполнить летчики, пехотную подготовку не проходившие.
   Полежали, послушали. Все тихо. Корнев тихонько постучал в дверь. Оказалась незапертой, вышел здоровенный седой старик. Оглядел в сумерках обоих гостей, скромно прижимающихся к стене, буркнул: "Заходите!"
   Летчик старался держать пистолет так, чтобы хозяева с одной стороны видели - гости могут за себя постоять, а с другой, чтобы это не выглядело угрожающе. В избе было еще темнее чем на улице.
   - Кто такие? - спросил старик. И показал жестом чтобы присели, три колченогих табурета доверия не вызывали, ну а другой мебели на кухне не было. Летчик решил рассказать все как есть, смысла придумывать что-то не было. Дед внимательно слушал, поблескивал в наступавшей темноте глазами. Бортстрелок стал озираться, лейтенант тоже почувствовал что они не одни, кто-то подошел из комнаты. Но так как глаза привыкли, быстро успокоился, разглядев что это невысокая женщина, горбатенькая, старуха наверное, и ребенок. Все трое обитателей избы внимательно слушали и так же внимательно смотрели на гостей. Поздоровались, познакомились, потом дед велел продолжать дальше.
   И когда рассказ про атаку переправы, жесткую посадку, погоню и блуждания по лесам закончился, Корнев почувствовал что вроде бы напряжение спало. Сам спросил у хозяев: "нет ничего поесть?" И хозяева смутились.
   Оказалось, что есть нечего. Вынесла горбатая хозяйка одну вареную репку, которую летчики сожрали, даже не увидев.
   - Не взыщите, сами голодаем - извиняющимся голосом сказал старик.
   - Немцы все забирают? - спросил летчик.
   - И немцы и холуи их, полицаи, чтоб им сдохнуть! Человеческой еды уже год не видели, а работать приходится как никогда раньше. Все деревни голодают, хуже чем в царское время, хуже чем в гражданскую. Лебеду всю поели, траву едим, корешки и кору. Скотину всю давно забрали, куриц переловили сразу как пришли, и поросенка отняли, а через полгода и корову. Опытные ребята, знают что искать и где, обе захоронки нашли и швейную машинку и харчи припрятаные.
   - Пеструшка умная была, месяц пряталась. Потом подстрелили - очень по -взрослому сказал детский голос. Девчонка, значит, этот ребенок. И говорить умеет. А думали, что немая. Потом глава семьи продолжил.
   Дед говорил недолго, но получилось доходчиво и экипаж штурмовика почувствовал, как морозом по хребту прошлось от понимания того, какая жуткая была жизнь здесь, в немецком тылу для обычных людей. Беспросветная, унизительная и голодная, когда уже и смерти не очень боишься. потому как ничего впереди хорошего нет и не будет. Когда твоя жизнь не стоит и гроша, а покончить с тобой может любой вооруженный ублюдок просто потому, что ему пришел в тупую голову такой каприз - выстрелить или штыком пырнуть забавы ради и для моциону. Когда запрещено запирать дверь и с обыском могут нагрянуть в любой момент, перевернув все в избе и забрав себе, что понравилось. Когда нельзя в соседнюю деревню сходить без письменного разрешения, а и его получить очень сложно и опасно. Когда все нельзя, только сдохнуть можно.
   - Мы видели в газете фото - наши колхозники с коровьими бирками на шеях, как скот, унизительно - мрачно заметил летчик.
   - С бирками - это мечта - отозвался невесело из темноты старик.
   - Как так? - не понял лейтенант.
   - Очень просто, если есть бирки - значит все сосчитаны, значит есть ведомость куда записано количество голов, и просто так этот скот убивать никто не будет, потому что придется в бумажках исправления вносить, чего никто не любит, хотя немцы буквоеды, но никто не любит лишнюю работу. Вот когда скот не подсчитан, режь его ради своего удовольствия сколько угодно, ничего не будет - пояснил как детям малым старик.
   И рассказал, что старательно выискивали среди населения немцы цыган, евреев, коммунистов и тех, у кого родные в Красной Армии. Ну, брюнетов жгучих в деревне не было сроду, коммунистов трое всего, а красноармейцев поболее. Кто не догадался промолчать - тех постреляли быстро и дома сожгли. И потом еще всякая сволочь шлялась, вынюхивала.
   - Тоже вот так к нам один такой постучался, говорит из концлагеря сбежал, в плену был, у самого рожа круглая, цвета кожа крови с молоком, хотя одежда - да, лоскуты грязные. Ну и тут заметно, что не его одежка, мимо кармана промахнулся да как-то брезгливо к ней относился. Неуютно ему в своей одежке было. "Ты когда в плен попал?" - спрашиваю, он в ответ что в прошлом году. Гляжу на него, причем обеими глазами. Городская прическа, дальше гляжу, затылок и шея подбрита самое большее неделю назад. Понятно, какой концлагерь. Сказал ему, что побегу и еды достану, а сам к старосте. Только вошел, а там гости сидят, "Бобики" из района, полицаев с винтовками трое.
   Я глаза выпучил, доложил как есть, мол беглый красноармеец у меня сидит, они мне толкуют, мол, скажи, пусть к старосте подойдет. Пнули меня, но не сильно, осталось то им до угощения немного, уже самогонку на стол ставят с закуской, тогда еще у нас кое-какие харчи оставались. Другим везло меньше, а тех у кого кто в Красной армии был и об этом знали, их расстреляли сразу, за деревней как раз овражек. Там и лежат, даже закопать толком не разрешили, руки-ноги из земли торчат.
   - Провокаторы, значит, ходят? - мрачно спросил стрелок.
   - Да и они тоже. Но нашу соседку просто так пристрелили. Ехала мимо телега - ей оттуда из винтовки в живот - хмуро ответил старик из темноты.
   - Гляжу, не простой ты колхозник - заметил летчик.
   - Так, а люди все непростые. Я еще в японскую уже старшим канониром был. Артиллерия - это и глаз и ум. Ладно, заболтались мы, спать давайте, вам надо раньше с рассветом уйти, чтоб никто не заметил.
   Спали практически на голом полу, на мешке с сухой грубой травой. Видно было, что в нищей избе была раньше мебель, да вся кончилась. Хоть и договорились дежурить по очереди на всякий случай, но позорно уснули оба - и летчик и бортстрелок. Проснулись, когда суровый дед разбудил. Светало, но было еще темновато.
   И удивились - и девочка уже была на ногах, маленькая, с худенькими ручками и ножками, но с отекшим лицом, что часто бывает у опухших от голода. И старуха горбатая глядела молодыми ясными глазами с грязнючего лица. Доперло до летающих соколов, что это не бабушка, а мать или старшая сестра.
   - Так и живем. Замарашку, да горбатую глядишь немец и не захочет. Ученые уже, насмотрелись - перехватил взгляд лейтенанта старик. Протянул руку в темный угол, достал оттуда неожиданно винтовку, до того не замеченную, ухоженную, старую, царского выпуска. И шесть обойм с патронами в масляной тряпице выдал.
   - В сортире припрятал, так и не нашли. Вам она нужнее будет. Вы к слову, в лесу на мины не натыкались?
   Летяги переглянулись, потом Корнев удивился:
   - А что, там мины?
   - Да, немые там поставили сколько-то штук, чтоб мы в лес не шастали. Двое из деревни подорвались. Одна сразу там насмерть, а вторая помирала долго, "бобики" еще веселились, когда она попросила пристрелить - мол, патрона на тебя жалко стратить и пусть другие видят, как оно полезно к бандитам шляться. Хотя какие там бандиты, зимой хоть хвороста набрать, дров - то запасать не позволяли для себя, все, что наготовили - они забрали. Так как вы сюда шли?
   Корнев максимально точно описал свой последний отрезок пути. Дед кивнул и в свою очередь так же внятно - с ориентирами и расстояниями объяснил как лучше и незаметнее пробраться к линии фронта. Недалеко уже громыхало, а местность старый знал как свои пять пальцев. Горбатая хозяйка неожиданно распрямилась, стало понятно, что так-то она - нормальная. только ходит перекосившись и втянув голову в плечи и подложено что-то под одежку. Улыбнулась. Протянула в ветошке еще пару репок вареных.
   - Все, что есть - извинилась.
   - Себе оставьте - попытался отвести руку с подарком Корнев. Понимал уже, что последнее отдают. Но слюни потекли ручьем, очень уж жрать хотелось.
   - Берите. И чтоб до своих добрались - приказным тоном велел старик.
   - Мы вернемся. И - спасибо вам. За все - твердо сказал лейтенант и взял еду.
   Посидели молча минутку.
   - Пошли. Пора - сказал дед и первым поднялся. Вышел за дверь осмотреться. Вернулся, кивнул. Спокойно все.
  - Дядя Саша, а ты к Красной Армии пробираешься? - неожиданно спросила девчонка.
  - Да, пробираюсь - согласился Корнев.
  - Долго тебе идти?
  - Ну, а что делать, лапочка? Придется маршировать.
  - А как придешь к своим, тебе опять самолет дадут? - гнула свою линию девочка, хотя дед уже нахмурился недовольно.
  - Обязательно дадут, а как же! Я тебя после войны прокачу на самолете - пообещал легкомысленный лейтенант.
  - Подожди, дядя Саша. Значит вы с дядей Вовой будете опять немцев бить?
  - Получается, да.
  - Подождите!
  И ребенок побежал в другую комнату. Через минуту подошла сжимая в руках тряпочку. Протянула тоненькие, ослабевшие от голода ручки к летчику.
  - Возьмите сахарок, вам силы нужны, для своих добраться.
   Летчик развернул лоскуток ткани. Маленький кусочек сахара. Детское сокровище, которое ребенок сберегал на крайний случай. Даже семья не знала, судя по тому, как старик с женщиной переглянулись. И у матерых бесстрашных воинов защипало в носу и предательски замокрели глаза. Сдерживаясь изо всех сил, глядя в сторону, кивнули неловко, прощаясь, хозяйке и ребенку и пошли. Девчонка не удержалась, зашлепала вслед босыми ножками, но дед строго глянул и та остановилась. У калитки лейтенант сунул сверточек старику в карман.
   - Мы вернемся! - шмыгая носом, сказал лейтенант. Стрелок засопел согласно.
   И оба скользнули прочь. Благо кусты были рядом совсем с домом.
   Хотя вроде бы линия фронта стала совсем близко, а продвижение сильно замедлилось. И даже почти застопорилось, как подошли к самой передовой. Немцев стало как-то уж очень много и вели они себя нервно. Так и шастали, сволочи. Идти в рост и подумать было нельзя, да и пригнувшись стало пробираться непросто. Хоть ползи. За весь день прошли совсем ничего. И когда стало смеркаться, выбрали себе местечко в гуще кустов.
   Оказалось - очень неразумно - когда сидели и прислушивались, поняли, что сгоряча не обратили внимание на неприятную деталь этой местности - рядом совсем оказалась немецкая минометная батарея. Вечером фрицы сидели тихо, как мышь в сахарнице, а тут зашевелились, команды посыпались и солдатня забегала. Боевое железо по-деловому застучало, забренчало. Пришлось совсем затаиться - чтоб ветки не зашевелились и не выдали с головой.
   А потом минометы загавкали, заплевали в небо минами. И все, что могло у немцев стрелять - замолотило, забарабанило, загрохотало.
   - Они что, наступают? - встревожено зашептал в ухо летчику его стрелок. Корнев сам поразился этой канонаде, а потом сообразил:
   - Нет, наоборот, отходить сейчас будут.
   - А пальба зачем?
   - Боеприпасы жгут, которые увезти не могут. Заодно и отход прикрывают - уверенно заявил лейтенант. Надо же, пригодилось, что краем уха слышал. И даже обрадовался сам тому, что не придется перебираться через немецкие окопы, по ничейной земле и лезть к нашим, которые сгоряча тоже влепить могут от души. Про свои способности в ползании бесшумном по-пластунски летчик не питал иллюзий. Да и Вовка был не лучшим пластуном.
   - Вот сейчас наши ответят и накидают по нам со всей пролетарской ненавистью - подал голос бортстрелок и сразу испортил улучшившееся было настроение. Кусты от осколков - не защита, это точно. Почему-то стало очень обидно почти дойти и лечь под своими же снарядами!
   К счастью наши и не отвечали практически. Скоро заурчали грузовики, стрельбу минометчики прекратили, опять побегали, полязгали металлом и явно укатили прочь. Пальба определенно стихала. Зато слышен был шум - видно не доглядели и там, где стояли минометчики проходила проселочная дорога. И по ней, топая копытами и поскрипывая колесами покатил какой-то обоз, потом глухой гул - пехота не в ногу идет, не так слышно ушами, как по земле вроде бы передается стук подкованных сапог.
   Храбрый экипаж решил ждать утра. Ухитрились даже вздремнуть по очереди. А с рассветом осторожно, прикрывая друг друга, сунулись к дороге. И удивились - по ней жидкой цепочкой уже двигалась наша пехота. Не разведка, самая что ни на есть обычная царица полей, навьюченная привычно всяким имуществом, боеприпасами и прочими грузами до полной невозможности.
   К вылезшим из кустов летчикам отнеслись весьма безразлично, разве что самые осторожные взяли винтовки наизготовку. Но без истерик и суеты.
   Командир взвода - неожиданно пожилой мужик - спросил кто - откуда, придал ловкого подвижного провожатого и тот отвел к ротному, а далее - в штаб батальона. Корнев ожидал, что их будут как-то проверять, готовился к разговору с особистом, но пехтура отнеслась к бдительности наплевательски. Накормили холодной кашей с холодным чаем, дали табаку но при том отняли винтовку. Подвезли, правда, на подводе, которая зачем-то отправлена была в ближний тыл. Но и все.
   И, как на грех, весь транспорт шел потоком в направлении уходящего фронта. И телеги и грузовики и танки. А обратно - никого. Пришлось топать опять "трамваем 11 номер". Немножко подвез мотоциклист - посыльный, чуток подбросили медики, да еще последние два километра с форсом прокатились на легковушке, ехали фотокорреспонденты к штурмовикам.
   Получилось, что за три дня прошли по немецким тылам почти сто километров, а за последние два дня - и двадцати не вышло, хотя устали куда там.
   Встретили возвращенцев радостно, накормили, чуть пузо не треснуло и дали возможность отдохнуть. Расспрашивали уже на следующий день, возвращение на базу в пешем строю случалось часто. Дело было привычным, штурмовиков сбивали чаще, чем бомберов и истребителей, но гибли они сейчас - гораздо реже, чем опять же бомберы и истребители. Броня свою службу несла достойно, защищая экипажи от огня. Сложности были только у тех летчиков, что попадали в плен, остальные отделывались писанием рапортов и короткой беседой с уполномоченным ОО.
   Экипаж Корнева летал без документов и наград, потому и потерять ничего не мог, вернулся с личным оружием, потому дали им сутки на приведение себя в порядок. Молодые организмы перенесли четыре дня голодухи без особых проблем. С началом наступления должны были прибыть новые машины, они немного задержались, но уже через день экипаж получил новую "Горбушку" и должен был продолжить боевую деятельность.
   Вермахт откатывался, огрызаясь, штурмовикам было много работы - то чехвостить на радость своей пехоте немцев, зацепившихся за опорный пункт, то долбая отходящие по дорогам колонны и обозы врага. Задач было много и из полка выжимали все, что можно - по три вылета в день делали "Илюшины", максимум возможного.
   То, что с ними случилось в полусгоревшей деревне, ребята рассказали сослуживцам в своей эскадрильи. И хоть и старались говорить как можно суше - а видно было, что проняло остальных, тоже носами сопели боевые летчики и мужественные техники и оружейники глаза в сторону отводили. Нет, так, чтоб плакать - это нет, конечно, сдерживались как умели, гонор и форс держали, но - глаза были на мокром месте. Прослышавший об этом замполит тут же организовал выступление перед остальными эскадрильями. И ребятам стали носить - кто кусок мыла, кто того же сахару, а сорвиголова Васек передал плитку шоколада - явно из бортпайка. Сами летчик и бортстрелок на все имевшиеся у них деньги купили в военторге что там попалось - в том числе и пару зеркалец с расческами.
   Набралось два здоровенных мешка. А казалось - что мало этого.
   Комэск предупредил - следующий вылет будет мимо той самой деревушки и рандеву с истребителями прикрытия как раз там назначено. Корнев радостно кивнул, намек поняв. Уже перед самым вылетом подошел хмурый старшина из команды парашютоукладчиков, сунул бортстрелку сверток.
   - Вроде как куски строп и парашюта - шепнул Вовка командиру экипажа.
   Лейтенант кивнул. Хороший подарок - и нищей семье пригодится в хозяйстве. Больше всего он боялся сейчас перед вылетом, что там, на точке сбора внизу окажется свежее безлюдное пожарище. Насмотрелся уже на такое. При отходе немцы сжигали и взрывали все, что успевали, устраивая "выжженую землю".
   Сидел, как на иголках. И перевел дух, увидев, что жива деревушка, не успели поджечь. Сверху она выглядела жалко - куда поболе половины домов спалено. Комэск выстроил штурмовики в оборонительный круг поодаль, завертели карусель в небе, а Корневу дал добро пробарражировать над деревней. Прошел "Горбушка" на бреющем над избой, форсажем ревнул. Должны заметить, всяко в избе слышно. Не то, что крыша и стенки - пол трясется!
   - Есть! Выскочили! Вижу! - радостно доложил Вовка. Он-то назад смотрит.
   - Захожу повторно! Мешками их не зашиби!
   - Есть!
   Все трое внизу, руками машут. С такой высоты, когда брюхом самолет почти за конек крыши цепляет даже улыбки видны. И заметил, что у горбуньи осанка прямая и лицо теперь белеет. Покачал крыльями аккуратно.
   - Мешок пошел! - доложил бортстрелок.
   - Сейчас повторим!
   Повторили. Комэск вызвал - пора. Так бы вертелся над деревней и вертелся, но - дисциплина. Встал в строй и тут понял, что все-таки не удержался, пустил слезу, а, ладно в кабине никто не видит! Окликнул Вовку. Тот тоже показалось что-то носом шмыгает часто. А потом стало не до сантиментов, на цель навели жирную - тянулась толстая змея транспорта внизу, грузовиков под сотню, прикрыта была неожиданно плотно зенитками и когда навстречу полетели зеленые и красные нити трассеров из головы вылетели все посторонние мысли.
   Корнев оказался в этот раз среди тех, кому поручалось давить зенитки, теперь штурмовики были учены и в первую очередь ломали сопротивление врага, это позволяло обходиться без лишних потерь и работать спокойно. Лейтенант с кинжальной дистанции распотрошил ракетами полугусеничный тягач с установленной на нем счетверенкой, а Вовка добавил из своего пулемета. И вернувшись, бил туда, где с земли еще кто-то стрелял.
   Комэск не успокоился, пока колонну не раздолбали вдрызг, сделав семь заходов на цель. Последние два - снизу уже и не стреляли, только дым валил столбами в небо и горело много где. Отработали и бомбами и ракетами и пушками. Оставили себе чуток боеприпасов - на случай если немцы истребителями перехватят, но обошлось.
   И сами уже научились воевать и противник был не тот. Нет, так-то и злой и подлый, но силенок стало у врага меньше и координации тоже. Еще год назад точно бы мессера на обратном пути навалились, а сейчас - спокойно дошли.
   В новой "Горбушке" техник насчитал восемь дырок, привычно вздохнул. Да еще показал не без укоризны лоскут обгорелой пятнистой ткани, зацепившейся за плоскость. Что за тряпка - черт ее знает, никто не понял. Ну да, низковато ходил по головам штурмовик. Работа такая. К следующему вылету "Горбушка" был уже залатан и полетел, как положено, вытягивать на себе всю тяжесть войны. Не зря "Ил-2" называли "горбатым", не только из-за силуэта. Много сделали эти машины для победы.
  
  
  Сержант Новожилов, командир группы разминирования.
  
   Когда решил уже, что бравый Гриценко все же отправился в места не столь отдаленные из - за дурацкой аварии с "Юнкерсом", одноглазый чертяка и прикатил на той же чертопхайке. Очень обрадовался сапер встрече. Даже то, что улыбочка у приехавшего была чуточку подмороженной не очень огорчило.
   - Ну, здоров будь! Я уж думал, что не увижу - ляпнул с радости Новожилов.
   - Меня палкой не убьешь! - не без хвастовства ответил бывший танкист, сжимая клешней ладонь сапера.
   - И то хорошо. Видать, опять в саперстве нужда появилась? - не без ехидины, но с облегчением спросил Новожилов.
   - Ну а то ж! Куда ж без вас, землероев! - согласился одноглазый.
   - Тогда пошли, чаю попьем. Заодно расскажешь. На ужин ты уже опоздал, но что-нибудь придумаем.
   - Чай не водка, много не выпьешь - намекнул Гриценко.
   - А мы много и не станем - вернул обратно шуточку сержант. Визит человека со СПАМа был очень вовремя. Возникла мысль у сапера, как прочесать непонятные поля, где вроде бы и не ставились мины, а уверенности полной не было. В армии в таком случае брали просто бревно потяжелее, вбивали по костылю с торцов, крепили длинную веревку и занеся с одного края подозрительного участка, тянули через подозрительное место, катя тяжесть по земле.
   Противопехотки отлично срабатывали, подбрасывая бревно, а бойцы - "тягали" оставались вне зоны поражения. Но то - бойцы, они крепкие мужики, а тут у сапера были подростки, да еще и некормленые. Не утянут, хлипковаты. Вот если б ворот сделать компактный и переносимый - куда проще было б. Технарям такое - раз плюнуть. А может и вообще что навроде лебедки легкой найдется. Да и веревками у них можно бы разжиться.
   - Чай мы лучше у нас попьем, ты своих задохликов озадачь на завтра, к вечеру я тебя возверну - заявил неожиданно Гриценко.
   - Так срочно? - удивился сапер.
   - Более чем. Поспешать надо - хмуро кивнул одноглазый.
   - Тогда я живым духом.
   - Жду - согласился гость и стал что-то делать в своем агрегате.
   Очень быстро не получилось, пока распоряжался, пока ставил задачи - на парко-хозяйственный день и дополнительный опрос местных, пока свой мешок с "жельтманским набором" собрал - почти час прошел.
   "Боргвард" бодро затрещал траками по дороге. Помахал провожавшим девчонкам и мальчишкам, подождал немного из вежливости и спросил водителя:
   - Так что у вас там стряслось?
   - Газорезчик у нас погиб. Еще двоих побило сильно. Бригадир теперь под следствием. Работа, считай встала. Я-то не боюсь, а другие - засомневались. И должна комиссия приехать вот-вот. Потому у тебя подмоги и прошу. Ты своим глазом глянешь - что и где - ответил одноглазый.
   - На чем подорвался резчик-то?
   - Ствол на куски резал у немецкой пушки. Сталь там отменная, качественная. Такая по первому сорту идет. Ну и бахнуло. Словно там в стволе что было. То ли снаряд, то ли еще что. По инструкции резчик перед работой должен был проверить канал ствола. Видать - не проверил, хотя на счастье нашего бригадира подпись в журнале инструктажа есть. Я потом у других ихних пушек реечкой посовал - у трех таких же какая-то затыка в стволе есть.
   - Снаряд застрял?
   - Черт его знает, считай посередке сидит. Затворов нет, а света глянуть не хватает. Да и еще есть задачка - там из всякого разного боеприпасов навыкидывали, а приедет комиссия... Короче надо бригадира выручать, толковый хлопец. Поможешь? - глянул одним глазом водитель.
   - Уже еду.
   Дальше молчали. Сапер прикидывал объем работы, но когда прибыли и наскоро поужинали, понял, что переоценил себя. Когда вышел из фургончика, оборудованного под кухню и столовку человек на десять еще явно немцами и посмотрел вокруг. СПАМ подавлял размерами. Сюда стаскивали с полей разбитую технику и стоящие тесно танки, пушки, грузовики и черт его знает что еще занимало немалую площадь. В темноте разобраться что это было сложно, но и света луны хватало, чтобы понять нечеловеческие масштабы этой свалки металлолома.
   - Это еще что, ты бы раньше глянул, мы уже, считай, половину увезли по железке в мартены - заявил одноглазый не без гордости в голосе.
   - И как вам тут живется? - нюхая неприятно пахнущий бензином, гарью, перекаленным металлом и сладковатой трупной вонью воздух, спросил Новожилов.
   - Более лименее живется. А вам не нас рать? Не двух смысленно спрашиваю, что бы сыкономить время, сразу уточню! - ернически заявил совсем рядом пьяный голос. Слова он выговаривал как-то странно.
   Сапер обернулся, увидел покачивающийся силуэт с зло поблескивавшими глазами.
   - Михалыч, давай-ка пойдем спать - дружелюбно забурчал одноглазый, уверенно подхватывая под руку ночного гостя.
   - Вовсюда вам святое распятие! То есть девять деревянных концов и две потных ноги! Уж и поздоровкаться нельзя! Я ж шуткую! Шутковаю! - стал упираться увлекаемый прочь незнакомец.
   - После юмор, завтра. Хоть с сатирой, идем спатиньки и баиньки - гудел словно электромотор Гриценко, но при том уволакивал пьяного в сторону, там где были огоньки и наверное жилые землянки.
   - Кокрас тыке без чувства юмора жить? Расскажите вкрации! - с настырностью поддатого спрашивал утаскиваемый. Сапер покачал осуждающе головой, он не любил датых. Отошел чуток в сторонку, чуть не навернулся, чудом удержал равновесие, потому как под сапогом что-то внезапно катанулось в сторону.
   Посветил фонариком и огорчился - валялся на земле пяток снарядов - унитаров к немецкой 50 миллиметровой пушке. На один наступил, тот и вертанулся.
   - Мда... Это ж сколько тут дерьма всякого? - подумал вслух.
   - Много. А это бригадир наш. Газорезчик его дружком был - тихо сказал незаметно подошедший Гриценко.
   - Да тут поле непаханое, таскать - не перетаскать - вздохнул Новожилов. Понятное дело, технику сюда сволокли, уже работа огромная, а в этой битой машинерии - боезапас остался, не до него было.
   - Завтра глянешь своим глазом. Пока пошли к нам, поспать надо.
   - На освободившиеся от подорвавшихся места? - хмыкнул сапер.
   - Вот еще! У нас просторно и гостевые койки есть - обиделся одноглазый.
   Землянка была и впрямь большой и даже с деревянными походными койками, то ли медсанбатовскими, то ли еще чьими-то. Утром, на свету увидел орленые клейма, трофеи, значит.
   Накормили завтраком, потом пошел смотреть пушки. У той, которая убила газорезчика, ствол разнесло розочкой и кусок с дульным тормозом улетел на десяток метров. Взрыв был явно внутри. Осмотрел остальные подозрительные орудия.
   - Шо скажешь? - нетерпеливо осведомился одноглазый, ходивший как тень сзади.
   - Да ничо. Перед тем, как отходить, немцы на ослабленном заряде бахнули, может даже на одном капсуле. Снаряды в стволе и застряли намертво. Рвать надо, ничего другого тут не придумать - уверенно сказал Новожилов.
   - А сможешь?
   - Это дело нехитрое. Главное, чтобы осколками кого еще не прибило, тут овражек поблизости есть? Или капонир?
   - Найдется. Слушай, а собрать всякое это дерьмище не поможешь? Мы-то на снаряды внимания особого не обращали, а тут почистить пока не набежали стоило бы. Акт тебе составим чин-чином. Ну и харчи опять же с нас. Уж всяко не опаснее, чем минное поле мотыжить! - начал вываливать задачи Гриценко.
   - Ага, дай, тетинька, водички - пробурчал сапер.
   - Ладно тоби...
   - Ворот поможете сделать? Или лебедка найдется? - спросил Новожилов.
   - Обрисуй задачу - понял одноглазый. Выслушал внимательно, потом сказал решительно:
   - Если ты к нам, как людь, то и мы к тебе как людь. Сделаем в лучшем виде. Сейчас грузовичком сгоняем, привезем твоих архаровцев. Ты им только приказ черкани, а то ведь время потеряем. Уломать-то уломаем, но с приказом - проще.
   Все-таки немного сомневаясь, стоит ли идти на поводу у СПАМовцев, Новожилов черкнул пару строк старшему в отряде парню. Повернулся к приятелю, отдал записку.
   - Не убрать все, это ж сколько тут у вас одних танков! Кстати, а почему танков много, а грузовиков и бронетранспортеров - куда меньше?
   - Из танков вытаскивать ничего не надо, нам надо чтоб в расположении все прибрать. С тем, что в этой технике потом разберемся. А танков больше... Ну, кому он нужен, битый танк! А из трех побитых грузовиков можно вполне приличный собрать целый. Потому еще армейские что могли потырили, нам-то осталось уже с барского стола. Хотя мы сами с усами. Мы тоже на сборке наторели - с законной гордостью заявил горелый.
   - Это ты сейчас о чем? - немного рассеянно спросил сапер. Он прикидывал так и этак - пускать подростков на сбор валяющихся тут и там боеприпасов не хотелось. С другой стороны все эти снаряды и патроны уже были выкинуты из увезенных танков и бронемашин, значит всяко их кидали и трясли. А с воротом можно обкатать бревном много неприятных участков.
   - А вот об этом. Читай пункт 7 и 8 - подчеркнул ногтем на странице с машинописным лиловым текстом бывший танкист.
   "7. Расчеты с местным населением, привлеченным к работе по сбору, восстановлению и разборке машин, производить по счетам, утвержденным уполномоченными по эвакуации при АБТУ фронтов и армий. Размер оплаты согласовать с местными органами власти.
   8. В целях поощрения местных организаций за работу по сбору трофейного АБТ имущества разрешаю производить передачу колхозам и организациям часть машин, требующих ремонта, каждый раз с моего утверждения.
   Машины, подлежащие восстановлению на месте, ремонтировать в пунктах сосредоточения средствами войск, армий, фронта и обращать на укомплектование войсковых частей и соединений по Вашему указанию. За каждую восстановленную трофейную машину на пункте сосредоточения выплачивать рабочим бригадам премии в размере 200 рублей. Расходы относить на § 22, ст. 88, сметы НКО".
   - Кстати - ты бы тоже мог помочь, если что хорошее найдешь - заметил одноглазый искуситель.
   - Ясно, буду посматривать - ответил сапер, прикидывая, что уже есть на примете пара мест, где вполне гожая для ремонтеров техника осталась. В ручье грузовик вверх колесами валяется, пока оттуда мины не снимешь - и не подберется никто, да за другим минным полем в овраге сброшенные трехосные здоровенные грузовики, немцы отступая их поскидывали друг на друга. Вопрос только - мины снять, да второй вопрос - что за добро у технарей выпросить.
   - Посматривай, в накладе не оставим.
   - Лады. Сейчас я тут похожу, проведу инженерную разведку, а ты пока пушки эти в овраг определи ближайший. И вот еще что - у вас найдется толовых шашек? Шнур с детонаторами у меня всегда в сумке, а тол не брал. Я бы мог вам направленными взрывами эти пушки на фрагменты разделить, чтоб газом не резать. Колеса отдельно, станины - отдельно. Гожо? - спросил одноглазого.
   - Очень бы даже. Мы-то пробовали так, но что-то не то получилось. Ладно, часа тоби хватит?
   - Хватит.
   Как оказалось вскоре - не хватило. Столько техники в одном месте Новожилов еще не видал. Десятки, если не сотни танков, бронемашин, бронетранспортеров, самоходных орудий и всяких не виданных ранее гусеничных и колесных чудищ сбиты были тесно на здоровенном поле, стояли почти вплотную, бок о бок. Чудеса инженерной мысли, сделанные для разрушения и истребления, выполненные гениальными творцами для смерти человеческой. Венец технической культуры, предел совершенства! Сапер у себя в деревне восхищался железом, простым железом, даже не то, чтоб качественной сталью, а немного поработав в кузне подручным знал, что это за драгоценный в работе материал. Подковы, лемехи, косы, топоры и пилы, все, без чего работать было невозможно, а значит - и жить тоже - все металлические предметы были для него, как и любого крестьянина - сокровищем. И он знал, как сложно все металлическое сделать. Немудрено, что раньше кузнецов колдунами считали.
   Потому и не удивлялся, когда перед войной на политинформации о хищном оскале капитализма лектор приводил в пример действия франко - турецко - английских захватчиков в Крымскую войну, когда, покидая полуостров, интервенты увезли с собой все дверные петли и ручки, печные дверки и вьюшки, вообще все металлическое с оккупированной территории. Вполне понятное действие. И сейчас не удивлялся, когда рассказывали о новых оккупантах - слыхал такое и про немцев и про румын и про венгров - все вывозят, что могут, если успевают. Понятное дело, воры всегда самое ценное утаскивают. Металл - ценность. Уважал Новожилов металл.
   Здесь на СПАМе этого добра было невероятно много. И какого! Самая качественная броневая сталь, из толстенных плит которой были сделаны танковые корпуса и башни, а из плит потоньше - бронемашины. По сравнению с колхозной кузней даже и не понять было - какая же мощь у танковых заводов, если они такие изделия выпускают! Нечеловеческое что-то было в этих броневых машинах! Поражавшее обычное понимание и воображение.
   И еще более нечеловеческой силой они, эти стальные гиганты, были пробиты навылет, разворочены, вывернуты наизнанку и перекурочены. Часть техники даже и опознать было трудно, настолько ярость взрывов их покалечила. Разве что по каткам... Да и то - стоя рядом с грудой горелой стали, представлявшей уцелевшее днище с бортами, в котором внавал, как в громадном корыте, громоздилась рваная закопченная рухлядь в виде неподъемных огрызков толстенных плит, бывшая раньше башней и верхом корпуса боевой машины, даже и верхние катки было не сосчитать - торчал один, а посереди был пролом. Сапер помнил - если наверху три катка - то это немецкий танк "трешка", если "четыре" - то, соответственно - четверка. Но здесь все было не так очевидно.
   И если как-то было понятно, как раздолбали эти советские легкие танки, то стоявшие, словно металлические холмы "Тигры" и "Пантеры" выглядели несокрушимыми. Больно уж громадные! Ан вот - стоят рядышком. И наши тридцатьчеверки и немецкие средние танки - и Черчилли и "Бруммбары", все тут встали.
   Ветерок посвистывал среди стальных руин, гудел в стволах заглохших уже навсегда пушек. И дико смотрелась мертвая техника на этом своем кладбище - еще и потому, что загадили стащенные сюда махины землю, содрав заклинившими гусеницами и корпусами слой дерна, залив капающим из разорванных утроб маслом и топливом, после которого трава не хотела тут расти, завалив непонятными вычурными деталями и кусками металла все вокруг. И среди этой стальной помойки то тут, то там замечал опытный саперский глаз множество боеприпасов. Даже в разваленном взрывом танке - том самом, то ли "трешке, то ли четверке" среди кусков брони торчал не пойми как сохранившийся в огне закопченный унитар.
   Вся эта техника шла в бой загруженная под завязку снарядами и патронами, гранатами для экипажей, да много еще чем смертоносным - даже специальными подрывными зарядами, которыми опасливые немцы снабжали свои тяжелые танки, полагая, что у командира экипажа при выпрыгивании из подбитой машины будет время запустить самоуничтожение пушки. То же ждущее своего часа добро - в бронетранспортерах и самоходках, где чего только не оставалось от прежних хозяев.
   И все это стащили вместе с техникой сюда, на это поле, выгодно находившееся неподалеку от железной дороги. Сталь отправляли в мартены, а выброшенный перед вывозом опасный хлам так и валялся повсюду. И если патроны и пулеметные ленты мало беспокоили Новожилова, то снаряды, мины и гранаты не нравились ему категорически. Черт их знает, эти снаряды - хоть и в гильзе, а могли и взвестись, когда танк разносит внутренний взрыв вдребезги про состояние взрывателя никто определенно ничего не скажет. Аккуратно походил словно в каком-то странном городе, где ряды танков образовывали словно бы узенькие улочки, а сами вроде бы становились непривычного вида домами. Ну да, для танкиста его машина - дом. Вот и стоит мертвый дом в ряду таких же, образуя мертвый город из металла. Впрочем, по запаху было понятно, что в некоторых "домах" постояльцы так и остались. Неприятное было ощущение, словно кто-то с неприязнью смотрит в спину, торчащие неподвижно стволы орудий и пулеметов словно бы вот-вот пошевелятся за спиной и начнут неслышно ловить в прицел припершегося незваного гостя. Но переборол сержант свой неприличный страх, хотя честно признаться ощущал тут себя - словно кот посреди своры голодных собак. Очень было непривычно так близко видеть чужую броню. Привык уже, что это - смерть. И чем ближе - тем опасней. Прошел еще глубже, через свой страх переступая. Теперь вокруг были только немецкие машины, впрочем, стояли они так же неряшливо, без ранжира и выверенности в дистанциях. И странно, тут ощущение ненависти и угрозы усилилось. Словно бы мертвые танки прищуренно глядели слепыми триплексами. Зло смотрели, хоть и трупы вроде, совсем уже безвредные. Но вид - насупленный, хмурый и недобрый.
   - А вот вам хрен, теперь вас в печь! - громко для самоуспокоения заявил сапер.
  И немножко застыдился - вот вылезет из-за того горелого "Тигра" кто из ремонтников и начнет ехидничать и подъелдыривать - дескать, с кем это ты тут разговариваешь?
   Но никого поблизости не было. Странно, здесь завали боеприпасов не обнаружилось и трава росла гуще, хотя сами машины вроде как и не такие изувеченные, но словно бы разобранные, разукомплектованные, вот слово подходящее. На тех, что раньше видел - если чего и не хватало, так понятно - снесло огнем. А тут хоть и видны попадания, но не там, где катков нехватка и гусениц нет у многих, а у двух "Пантер" справа - и пушки отсутствуют. Черт, да тут и заблудиться недолго! И солнце, как на грех спряталось в тучки. Пришлось залезать на серую корму украшенного белым крестом танка, а оттуда и на башню забрался. Сообразил, где находится и лишний раз удивился - какой же громадный здесь сборный пункт! Прям одним взглядом не окинуть, два раза смотреть надо!
   Перед тем как слезать - сунул нос в танк. Порадовался - пусто, ни одного снаряда в выкрашенной белой краской внутренности. Какие-то железяки непонятные, кресла драные, в общем глазу остановиться не на чем. Слез не спеша и не без облегчения выбрался из металлического лабиринта.
   Одноглазый уже ждал. Сидел на своем "Боргварде", курил. Видать, овражек неподалеку был.
   - Ну, шо молвишь? - спросил, щурясь.
   - Даже если не вытягивать все, что внутри техники осталось - работы тут навалом. Только тут с краю почистить - и то дня три надо всем моим отрядом прочесывать. Да день укладывать и ликвидировать - сказал Новожилов.
   - И то хлеб. Для комиссии хотя бы вид создать - уже добре. Вряд ли они тут вокруг шляться станут, сапоги марать - кивнул обгоревший.
   - Странно - там одни немцы стоят - показал направление сапер.
   - Ничего странного, тут немецкая рембаза была. На задворках у них и накопились те, что процентов на 70 поврежденные - важно заявил Гриценко.
   - Проценты - не понял - признался сапер.
   - Да просто все - немножко рисуясь и картинно пустив клуб дыма в воздух заявил бывший танкист.
   - Опять не понял!
   - Разница в подходах. Наши, если танк здорово покалечен и починить его только на заводе можно - снимают с него все, что другим пригодиться может, а пустая коробка едет в тыл, там ее начинают всей требухой по новой - и опять на фронт. Но куда этот новолепленный танк попадет - никто не скажет. Всяко не в свою бывшую часть, туда другие на пополнение поедут. А у фрицев - наоборот, танк за частью закреплен, потому чинят его на фронте, ремонтников у них против нашего - вчетверо больше тут. Если сильно побит, починить его никак - остается на бумаге как в части, а сам стоит на рембазе в тылу, поврежденный на сколько-то процентов. Пока немцы вперед шли или в обороне сидели - оно и красиво выходило, а вот мы их поперли - оно и посыпалось - немного непонятно заявил самоуверенный танкист.
   - Погодь, а смысл-то в чем? - не проник в хитрости немецкой мысли сапер.
   - На бумаге красиво. Даже если танк вдрызг разнесло - он не уничтожен, а поврежден, этак процентов на 70 - 80. Потом его спишут, вроде как по износу или еще как. А боевых потерь - не будет. Нет уничтоженных врагом танков и все тут. Вот мы их поперли - весь этот неликвидный хлам нам достался. Теперь этим сучарам придется и потери писать. Ну, а к тому, что тут уже стояло полуразобранное - с окрестных полей приволокли дополнительно. И наших, что не починишь уже, и фрицев, таких же безнадежных. То, что ремонту подлежит - в первую голову в тыл отправили. У нас несколько частей на трофеях воюет, чтоб ты знал - открыл военную тайну одноглазый.
   - Понял. Заковыристая бухгалтерия - покрутил головой Новожилов.
   - Так а то ж! Хитромудрые они. Ну, а мы им и хитромудрым наваляем! Пошли, покажешь, как пушки взрывом резать!
   Хоть и не с первого раза, а в итоге все же получилось, как сапер хотел. Конечно, без практики, на одной голой теории сразу не вышло, но в итоге - три немецких орудия были разрублены взрывами примотанных в местах сочленений толовых шашек на крупные куски, которые можно было компактно грузить на платформы. И те снаряды, что сидели в стволах, тоже бахнули. С одним делом закончили, а тут и команду привезли.
   Когда Новожилов выстроил своих архаровцев для инструктажа, неожиданно заявился вчерашний бригадир. Вроде как трезвый, но с густым запахом перегара. Посмотрел на строй подростков странным взглядом и вполголоса выдал:
   Шли десять мальчиков гуськом
  По утренней росе,
  И каждый был учеником
  И ворошиловским стрелком,
  И жили рядом все.
  
  Они спешили на урок,
  Но тут случилось так:
  На перекрестке двух дорог
  Им повстречался враг.
  
   А потом заявил, что как проинструктируют - чтоб шли обедать. И ушел. Мальчишки переглянулись.
   Новожилов и ухом не повел. Понятно же, что в сумеречном состоянии человек. Уж кто-кто, а сержант отлично понимал, что это такое - когда теряешь на ровном месте не просто подчиненных, а давно и хорошо знакомых тебе людей. Одно дело - в бою, там тоже горько, но вроде как оправданно, да зачастую и потерянных не знаешь толком, даже и фамилию не вспомнить сразу, кого из новичков как зовут, а вот проверенных, надежных... И в мирное время уже...
   Проинструктировал. Привычно пообещал брательникам шелапутным надрать уши, больно уж они откровенно-радостно таращились на стоящие мертвые машины, мало не облизывались от предвкушения скорой добычи, слюни точно пускали. Для себя решил проконтролировать этих прохвостов после прочесывания.
   - Девочки могли бы помочь на сборке латуни - подсказал стоявший за спиной одноглазый.
   - Это ты о чем?
   - Патроны мы жгли неподалеку. Много. Гильзы из цветмета. Свинец из пуль. Дорого стоят, а собирать не было времени. Как раз твоим красавицам бы работа - и безопасно и как раз скрупулезно. А готовит у нас бывший шеф-повар. Ну, ты заметил, наверное.
   - Хорошо. Покажи им, что где. Девчатки, вот с товарищем Гриценко на тонкую работу. Вы будете собирать гильзы.
   - Дяденька Новожилов! Мы же - разминеры, а вы нас на какую-то глупость посылаете! То мы кухарки, то мы уборщицы! А теперь как ту Золушку - сиди перебирай горох от чечевицы! - возмутились в два голоса девчонки.
   - Товарищи девушки! - неожиданно вкрадчивым голосом кота - баюна начал одноглазый. Обе поварихи невольно глянули на него, как на источник звука, и тут же глаза отвели. И обе покраснели, спохватились, что он это видел и понял. Круглолицая пересилила себя, стала смотреть в сгоревшее лицо, но видно было - что тяжело ей это делать, страшно.
   - Так вот, гильза - это металлическое чудо! Без нее не выстрелишь. И металл нужен особый - крепкий, гибкий и устойчивый. Латунь, говоря проще. Чем больше латуни у нас - тем больше гильз значит - больше выстрелов и тем больше можно выстрелить по врагу. Потому от вас эта помощь особенно важна, вы народ старательный, не как мальчишки, отнесетесь к задаче не наплевательски и не насыплете вместе с гильзами всякого мусора ненужного.
   Мы на фронте каждую гильзу подбирали, потому как если не сдашь стреляные - не получишь снарядов. И в тылу корячились, как могли исхитряясь - слыхал в Ленинграде на снаряжательных мастерских стреляные снарядные гильзы по 16 раз обновляли и делали с ними новые выстрелы, так что, девоньки, пацанам я такое поручить не могу - нафилимонят всякой дряни, а вы - аккуратные. Потому от лица не только нашей бригады, но и как представитель Красной армии - я вас убедительно прощу - не фордыбачьтесь, а помогите.
   Девчонки переглянулись, посмотрели на Новожилова вопросительно. Тот уверенно кивнул головой, подтверждая все сказанное его товарищем. Ну, не так чтоб уж совсем дело обстояло, как бывший танкист рассказал, но да, собирали гильзы, когда такая возможность была. Даже и винтовочные. И артиллеристов жучили за несданное - слыхал такое сапер своими ушами.
   В итоге Гриценко увел смирившихся девчушек, которые, похоже и согласились потому, что стыдно им стало за свой испуг при виде обгоревшего безгубого лица. Сам одноглазый это тоже понял и, уходя, преехиднейше подмигнул приятелю.
   Дальше уже было проще - сделали несколько волокуш из плоских горелых листов железа - так бы сказал сержант, что очень на кровельную жесть похожи, хотя откуда тут такая взяться может? Нарезал привычно участки, стараясь, чтобы и развести на безопасное расстояние собирателей, (если не дай бог, кому-то не повезет, чтоб остальных не зацепило), но не оставить проплешин - и пошло дело. Чуток не доглядел - а брательники уже выломали из унитаров десяток снарядов и гордо, как кошка пойманную крысу, показали блестящие гильзы. На всякий случай запретил им это делать, хотя они не лупили со всей дури снарядами об стоячие танки, а аккуратно выламывали, зажав между траком и катком.
   Сбор пошел шустро, когда пара десятков старательных помощников убирают территорию - на глазах вид изменяется. Аккуратно стаскивали все это опасное добро в ближайший пустой капонир и там уже сам Новожилов очень деликатно складывал все так, чтоб при подрыве сдетонировало, а не разлетелось в разные стороны, ставя швырком на боевой взвод взрыватели. .
   Чего только не оказалось в этой смертельной мусорной куче. Снаряды разных калибров, мины всех размеров, гранаты - даже не пойми откуда английские ручные нашлись - и советское и немецкое и всякое разное. Потом юных саперов отправили рвать траву для ночлега, а сержант запалил шнур и покинул не без спешки капонир. Ахнуло за спиной, но в яме взрывная волна смялась и ушла вся в небо.
   Девчонок устроили на свободных койках, мальчишкам постелили на охапки травы брезент танковый, сильно дырявый, но годный для подстилки. Вторым таким же накрылись.
   Спали, как убитые и с утра понеслось снова - словно картошку собирали на колхозном поле. Саперу пришлось побегать, внушая уже освоившимся на танковом кладбище мальчишкам, что правила техники безопасности кровью и кишками писаны. Отнял у брательников немецкий автомат, который они нашли в полусгоревшем бронетранспортере, потом заметил, что у старшего карман оттопыривается - оказался советский наган. Отобрал, конечно, прикинув, что тут такого добра еще много валяется.
   Когда принес оружие танкисту, копавшемуся в каком-то здоровенном моторе, тот утер запачканной маслом лапой пот со лба и неожиданно предложил:
   - А давай мы пацанятам пострелушки устроим? Чем запрещать, лучше - возглавить.
   И, отвечая на удивленный взгляд приятеля, пояснил:
   - Оружие тут все время попадается всякое, сдаем когда наберется. Кое-что есть. И патронов до черта. Вот и пущай популяют в овраге, пока руки не заболят. И им поощрение и нам поспокойнее. Давай, напрягай их - хорошо отработают - завтра стрельбы для них сгонодобим.
   Ожидаемо такое обещание сильно обрадовало мальчишек, работали с еще большим рвением. Конечно, работы еще было полно, но вид место работы и само расположение приобрели не такой вопиющий, как раньше. Во всяком случае волосы на голове Новожилова больше не стояли дыбом, под ногами снаряды не валялись и вообще стало почище. Были сомнения у сапера, что живущие на поле боя пацаны обрадуются банальной стрельбе, всяко уж стреляли, оружия валяется много, но ошибся. Не учел того, что любое поощрение - маслом по сердцу, а что это - заметка в газете, боевой листок, устная похвала перед строем - не суть важно.
   Одноглазый свое предложение выполнил на "отлично", явившись увешанный оружием, как рождественская елка - игрушками, мигом организовал стрельбище - получился в овраге тир на 50 метров, оружия и впрямь оказалось много и самого разного. И рассказал про эти образцы одноглазый коротко, толково и с юмором и показал и проинструктировал. Девочкам дали побабахать первыми, но круглолицая вскоре отпросилась и ее подруга пошла вместе с нею.
   - Плечо отбило. Говорил я ей - лучше б из ППШ постреляла, а винтовка, тем более карабин - лягается еще как. Даже МГ и то не так колотит. Ну, ничего, валяем дальше!
   Совсем неожиданным было то, что когда пожгли все заготовленные патроны, неуемный одноглазый еще в порядке особого поощрения дал бахнуть трем самым старательным и успешным из танковой немецкой пушки, для чего задействовал стоящий поодаль и с краю "Тигр", у которого весь моторный отсек был избит попаданиями, задняя стенка башни была вырвана, а вот пушка неожиданно оказалась целой.
   - Почистить и привести в стрелябельное состояние даже пулемет - дело не столь сложное. А вот из стоявшей заброшенной месяц пушки без долгой утомительной чистки я б стрельнуть побоялся. Там, небось, птицы гнезда свили - тихо, но тревожно шепнул на ухо приятелю свои сомнения сержант.
   Гриценко ухмыльнулся и так же тихо успокоил:
   - Шо, так я им и дам снарядами в белый свет лупасить? Та ни! Только холостыми!
   Грохот даже пустого выстрела подавлял. Даже и не понятно было - порадовались награжденные или напугались и очумели. Вот крутить динамо машинку, вырабатывая ток, чтобы пушка стрельнула - им понравилось, почему-то.
   Настрелялись пацаны до звона в ушах и на ужин пришли довольными и усталыми.
   - Нам досталися трофеи:
  Сто четыре батареи,
  Триста ящиков гранат,
  Полевой аэростат
  И сто двадцать миллионов
  Нерасстрелянных патронов - приветствовал собирателей бригадир.
   - Это он чего? - шепотом спросил Новожилов у своего приятеля.
   - Это - Айболит.
   - Не понял!
   - Ладно, потом.
   Бригадир, хоть и был все же не в себе, но достаточно связно поблагодарил помощников, потом дал слово одноглазому и тот соловьем пел минут пять, похвалив и всех вместе и по отдельности. Девочки раскраснелись, как маков цвет и мальчишки тоже носы задрали. А потом еще и на ужин оказалась жареная на сале картошка, объедение, давно такого не ели, да еще и с добавкой! Нажрались от пуза! С трудом вылезали из-за стола, все-таки героически выпив весь компот, который оказался еще и сладким в придачу. С сахаром, значит, был. Настоящий праздник получился!
   Темнело. Подростки стали готовиться ко сну и отъезду ранним утром, взрослые - вся бригада и сапер, остались "для немного клюкнуть", отметить хорошо сделанную работу. Выпили по первой, за товарища Сталина. Потом бригадир по своей странной привычке в стихах произнес тост за победу, выразив его вычурно, на свой манер:
   - Но уже близка победа
  Над ордою людоеда.
  'Скоро, скоро будет он
  Побеждён и сокрушён
  Окончательно!
   И когда Новожилов поставил свой стаканчик из снарядного колпачка на доски стола, ухо его уловило слабый хлопок. Невсамделишный какой-то, непонятный, но почему-то екнуло сердце сразу. Насторожился. И тут раздались крики - нервные, испуганные. Ждать сапер не стал, выскочил из-за стола и опрокидью кинулся на звук, ругая себя, что не взял из блиндажа свой фонарик. Но Гриценко сообразил - бежал следом, с керосиновой "летучей мышью".
   - Бабахнули что-то, неугомоны! Руки за такое отрывать... - бухтел на бегу Гриценко, но как добежали до расположения - мигом заткнулся. Все дети-разминеры собрались в кучу. Навстречу взрослым кинулась круглолицая повариха:
   - Минька подорвался, дядиньки!!!
   У Новожилова сердце в пятки ухнуло, прямо почувствовал это движение по организму. И ладони вспотели и даже зубы заныли и холодом по хребту...
  В середине разминеров сидел Минька - скромный тихий парень, старательный, незаметный, но толковый и надежный. Он испуганно перевел взгляд круглых от удивления глаз с того, что было его руками на старшего по команде и показалось сержанту, что дурень малолетний больше боится того, что его сейчас заругают, а не того, что от его кистей остались лоскуты. Да и лоскутов тех - мизер, чисто снесло, хорошо - глаза целы. Он еще не понял, что искалечен непоправимо, что жизнь его навсегда изменилась, полностью и всерьез.
   - Ну и шо ты жгутуешь? Кровянка не хлещет, не жгутуй! - услышал ругань одноглазого, который турнул суетившихся с какими-то ремешками брательников. Сам бывший танкист откуда-то уже вытянул индпакет и умело, хоть и немного неуклюже, бинтовал культю, бывшую недавно мальчишеской рукой.
   - Шо бабахнуло? - поднял горелое лицо к Новожилову.
   - Детонатор снарядный. Видел такое. У взрослых после пара-тройка пальцев остается в лучшем случае, а тут вот так - машинально ответил сержант, судорожно думая, что можно сделать дальше.
   - Точно, головка от снаряда была. Красивая такая, с циферками и делениями - солидно подтвердил старший из брательников. Сапер с трудом подавил уже машинальное движение выдачи подзатыльника, зло спросил:
   - Ну, вот она вам, красивая штучка... У кого что еще есть в заначках такого - чтоб утром все было в капонире, где мы сегодня взрывали собранное. Поняли?
   И не удержался:
   - Вредители чертовы...
   - Надо в район везти - мелькая бинтом, сказал Гриценко. Судя по всему - в карманах у него этих индпакетов было несколько, запасливый.
   - Нет. В районной больнице из медикаментов только солома. Да и врачей нет вовсе. В город надо, в военный госпиталь - твердо сказал Новожилов. Про себя он решил, что вывернется наизнанку, но этот мальчишка не помрет. Нельзя этого допускать, и так много кого хоронить пришлось за последнее время.
   - Не ближний свет - буркнул бывший танкист, заканчивая перевязку. Странно, но хоть и люто оторвало сопляку руки, а кровь еще не прет, пока чистенькая повязка на обеих культях. Всегда это удивляло сапера, что вроде страшная рана - а ухитряется организм первое время кровищу в себе удерживать...
   - Руки держи выше, кровить меньше будет. Я к начальству, машину просить. Ты поедешь? - буркнул на ходу, убегая уже.
   - Поеду - кивнул сержант.
  Разминеры держались виновато, молчали, старались попрятаться друг за друга и вообще быть как можно незаметнее. И сержант молчал, нечего было ему сказать. Только слышно было, как прерывисто дышит раненый и вроде как девочка сзади за спинами тихонько плачет.
   Одноглазый обернулся быстро. Легонькое тело отнесли вдвоем и уложили в кузове грузовика, хотя мальчишка и топырился, говоря, что может идти сам. Прикрикнули в два голоса. И поехали, словно на катафалке. Провожающие стояли молча, никто ничего не крикнул вслед, не махал руками.
   Странно было ехать ночью с полным светом фар, до того только с нащельниками на технике ездил. Странно контрастно, словно вырезанная из покрашенной ярко зеленым анилином бумаги торчала трава на обочинах. выглядела как-то непривычно, словно не отсюда она, словно колыхается грузовик в другом мире, совсем другом. Мир уже здесь, не нужно светомаскировки наконец. Мирный тыл. Только вот в кузове лежит искалеченный мальчишка, который и вообще еще не жил считай, даже 18 летние сопляки в сравнении с ним - и то пожили.
   В госпитале сначала принимать не хотели, пришлось писать рапорт на имя начальника и скандалить с дежурным врачом.
   - Он - разминер, подорвался в ходе работы по снятию немецких подарков, чтобы тебе же ходить по земле спокойно и твоим друзьям! - наехал на капитана медслужбы грубоватый Гриценко.
   - Он - гражданский. Госпиталь - военный, нам запрещено брать посторонних - отбрехивался гладкий розовощекий офицер, стараясь не глядеть на изуродованную физиономию собеседника. Видно было, что он к такому не привык, свежевыпущенный, наверное. А по горелому танкисты черта лысого поймешь - кем он был до демобилизации - может и ефрейтором, а может - и полковником, поди знай. Новожилов вклинился, не дав взвинтиться градусу общения до ненужной жары. В отличие от приятеля он все же испытывал пиитет к офицерам, тем более - лекарям. Потому постарался сбавить накал.
   Как и ожидал - дежурный потому и сидел тут, что был неопытным пока, вот его, молодого, и сажали на ночь в приемное. Обнаружился и хирург, ночующий в своем отделении, пришел хоть и заспанный с помятым лицом, хмуро выслушал обе стороны, бегло глянул на пациента и отработанный механизм завертелся, хотя и была еще ночь. Мальчишку укатили на больничных носилках с колесиками так быстро, что и слова сказать не успели.
   Дежурный капитан оставил себе рапорт, с неудовольствием потребовал справку из военкомата о принадлежности раненого к команде саперов, еще разные бумажонки. Новоселов дернул за рукав открывшего рот Гриценко, пообещал все принести до обеда и выпер животом приятеля на улицу. Впрочем, танкист не шибко и сопротивлялся, так, топырился немного.
   - Сидит, жаба, жопу наел розовую! - плюнул в сторону бывший танкист.
   - Что, напомнил кого знакомого? - догадался сапер.
   - А то ж! Ладно, поехали, дел еще полно.
   - Я думал, что машину дали раненого отвезти -удивился Новожилов.
   - Одно другому - не третье - мудро ответил обожженый.
   Дела и впрямь были малопонятные сержанту, что уж крутил-мутил приятель - не вникал. В одном месте сгрузили мешки, вроде с картошкой - на них раненый лежал, пока везли в другом - загрузили какие-то свертки и пару ящиков, потом было еще что-то звякавшее стеклянно. Попутно и справки нужные получил. Что хорошо - дали их военкоматовские без споров. Но с Минькой повидаться не вышло. Не позволили пока. Состояние средней тяжести.
   Когда ехали обратно - немного отпустило. Потому рассказал ведущему машину танкисту про те брошенные немцами грузовики, которые нашел во время саперной разведки. Тот ухватился за сказанное, пообещал, что ворот приготовят в самые сжатые сроки.
   Не обманул и даже бригадной автолебедкой помог потом протралить пару полей, чтоб до вожделенных автомашин дорваться быстрее. На одном точно указанном, как минное поле, оказалось всего две противопехотные мины. зато на другом четыре раза пришлось менять бревна - тралы, потому как было насыпано смертельного дерьма густо и взрывы мочалили древесину нещадно и быстро. Вздохнул потом облегченно сапер - лежали мины в земле без склада и лада, никакого порядка и рядом не было и просто щупами все это проверить было никак не возможно. А уж времени бы потеряли невиданно!
   Машины из оврага и ручья технари утащили к себе с радостью муравьев, нашедших несколько вкусных жирных гусениц. К Миньке в город сержант так и не выбрался, отчасти потому, что работы было невпроворот, с другой - не знал, что мальчишке сказать при встрече. Не раз представлял себе как заходит в палату - и дальше немота нападала, хотя умом понимал, что невиноват - сам пацан себе счастье нашел. А все равно - грызло в серединке организма, что не доглядел. И никак себя не мог убедить в обратном. Когда поделился этим ощущением с одноглазым приятелем, тот хмыкнул и сказал неожиданно мудро:
   - Нормально это для любого начальника и родителя, если не фанфарон безголовый. Поди пойми, твоя ли заслуга в успехе его и твоя ли вина в провале. Я того не понимал, пока сын не родился. Может, потому и людьми командовать было мне проще. Так шо - не журыся, хлопец! Я зато книжку полезную для твоего мальца обменял - вот!
   И показал растрепанную и засаленную уже пухлую книжонку без переплета. То, что ее явно читали не раз, а не пустили на самокрутки и подтирки говорило, что не только интересная, но и нужная людям эта книжка.
   - Мне кум сказав, шо для калек самое оно. Про летчика, который без ног летать снова начал. Так что вот тебе - подарок, когда в город приеду - отдам от вашего лица, дескать саперазгильдяи вручили.
   - Спасибо. Ему там поддержка нужна, а я не умею, чтоб утешить - признался Новожилов.
   - Ты свою работу работай - вон конца края не видно - заметил бывший танкист и как всегда оказался прав. Загаженной смертью земли было больше чем нужно. Гораздо больше.
   От автора: В прошлом году умер Леонид Птицын. Художник, очень светлый и талантливый человек. Во время войны попал в команду пятнадцатилетних подростков -разминеров (на Псковщине их называли иначе - истребительные отряды). Подорвался на своей 71 мине и ему оторвало кисти, после ампутации остались только частью предплечья. Тем не менее окончил Репинский институт и рисовал так блестяще, не имея рук, что многим своим коллегам мог дать форы, несмотря на то, что у них с руками внешне все было в порядке.
  
  
   От автора:
  
  
  
  Коротенькая сводка по событиям текущего 1944 года для лучшего понимания событий.
  
   Методика целевых внезапных ударов в самые болезненные точки обороны врага уже апробировалась нашими войсками на практике. Чем дальше - тем успешнее и успешнее. Мобильные усиленные танковые группы вполне усвоили тактику, которая больше всего походила на удар стилетом, тонким, отточенным ядовитым лезвием в промежуток между непробиваемыми пластинами лат тяжелого рыцаря.
   Вермахт уже не мог наступать, он уходил в глубокую оборону, создавая великолепно защищенные рубежи, подобные рыцарским латам, закрывающим вояку с макушки до пят. Но и у глухой защиты и тяжелых лат есть маленькие дырочки, стыки между деталями брони, куда не бахнешь боевым молотом или двуручным мечом.
   Зато острое граненое жало туда отлично воткнется. И усиленные роты и батальоны именно так и проникали - по возможности без грохота и шума, просачиваясь в неожиданном месте, чтобы вдруг устроить адский погром и страшную головную боль гитлеровским штабникам и командирам в самой мякотке, в самом больном месте.
   Достаточно просто представить себе, когда и так все плохо и Иваны собираются явно наступать, на передовой их солдаты стали носить каски, усилен радиообмен, разведка засекла прибытие резервов и тут вдруг оказывается, что в 40 километрах от фронта невесть откуда взявшиеся русские танки захватили очень важные склады и прочно там обосновались, заодно подорвав мосты, без которых тяжелую технику туда не бросишь. Только удается составить план действий и сколотить команду для ликвидации этой неприятности, как оказывается, что другая мобильная группа, опять же с танками, захватила важный стратегический мост аж в 100 километрах от фронта и потому предыдущий план действий годится только на сортирную подтирку. И самый страшный яд уже вливается в души, начинается тихая паника у тыловиков, для которых вражеские танки на коммуникациях самый ужасный ужас. И уже понимаешь, что такие мобильные группы могут оказаться вот тут - прямо за дверью! И карандаш в пальцах трясется.
   Не успели решить, как действовать, оказывается, что красные совершенно нагло вырезали гарнизон в приречной деревне, что не так бы и страшно, но с прошлого года, когда еще вермахт рассчитывал наступать, там складировано имущество саперного понтонного батальона и чертовы Иваны уже собрали за несколько часов две переправы из этих забытых понтонов и теперь внезапный плацдарм ширится, на него потоком прут танки и артиллерия, да плюс ко всему явно получившие команду лесные бандиты дружно и повсеместно рвут линии связи, устраивают диверсии на дорогах и в довершение ко всему началась артподготовка на фронте.
   И не просто долбежка снарядами окопов первой линии, от которой пехота привычно прячется на линии второй и перед атакой возвращается, чтобы встретить цепи врага плотным огнем. Нет, теперь советские артобстрелы составлены с изощренным коварством и мало того, что плотность огня чудовищная и точность парализующая, так еще и с обязательным накрытием сидящих на второй и третьей линии обороны, а потом - с имитацией наступления и превращением в фарш тех, кто прибежал в передовые окопы отражать атаку. Вместо атаки, которую только имитировали, крича ура и поднимая чучела над брустверами да посылая группки наглецов - опять град снарядов и ракет! И потом только на перепаханные позиции, давя огрызки сопротивления прут танки с пехотой.
   Артиллерия РККА получила достаточно и стволов и боеприпасов. За характерное для 1942 года бабаханье наобум по площадям парой десятков снарядов уже драли нещадно. Каждую цель артиллеристы должны были разведать - и потом точно накрыть. Составлялись панорамные фото немецкого переднего края с расшифровкой, засекались огневые точки, позиции артиллерии и прочие объекты - потому когда начинался артобстрел, он мало того, что был массированным, порядка 200 стволов на километр фронта, так еще и ювелирно точным. Этакая хирургическая кувалда. Такая обработка переднего края и линий обороны немцев позволял пехоте без больших потерь осуществлять прорыв, открывая дорогу танкам. Танки теперь действовали не в голом виде - без пехоты и артиллерии, но вполне себе сколоченными соединениями, со своими саперами, артиллеристами, мотопехотой и потому обидеть танк было куда сложнее. Гитлеровцам возвращали угощение блицкрига во всем.
   Немецкие штабы захлебывались в потоке информации, не успевая вовремя принять решения в неудержимо меняющейся обстановке. Любое принятое решение уже было опоздавшим. При отсутствии мобильных резервов реагировать с