КОНГРЕГАЦИЯ

ТЬМА ВЕКА СЕГО



Induite vos arma Dei, ut possitis stare adversus insidias diaboli, quia non est nobis conluctatio adversus carnem et sanguinem, sed adversus principes et potestates adversus mundi rectores tenebrarum harum, contra spiritalia nequitiae in caelestibus.


(Eph.6:11, 12) [1].

Пролог



Лоренц Бёлер вот уже час разрывался меж чувством долга и жаждой наживы.


Хотя, в общем, это было слишком громко: должен он никому и ничего не был, а называть звучным словом "нажива" вероятный доход было даже смешно. Однако проблема имелась, и решать ее следовало. В первом случае - итогом будут чистая совесть и осознание исполненной миссии, пусть и взятой на себя добровольно (или, что точнее, самовольно), но скорее всего - ни гроша в ответ. Во втором - наверняка несколько монет в награду, но упущенная возможность совершить то, ради чего он и топчет эту землю столько времени и почему наступивший 1415 год встретил не как все добрые люди, у домашнего очага, а в пути, едва не замерзнув насмерть.


Лоренц вздохнул, опустив взгляд на стол перед собою. Последних денег как раз и хватило на миску невнятного кашеобразного варева и кружку бурды, которую полагалось называть пивом. В общем, на этом и запасе сухарей в сумке можно было протянуть еще сутки, а там, может, и подвернется что-то... На посетителя, уже полчаса занимающего стол с пустой посудой, хозяин начинал коситься уже откровенно враждебно, и вскоре Лоренца наверняка попросту выставят отсюда, а значит - решать надо быстро.


Он исподволь оглядел залу, оценивая присутствующих. Двое за столом у двери - крепкие, загорелые мужики средних лет - точно крестьяне. Едят спокойно, обстоятельно, после трапезы явно не намерены задерживаться, встанут и уйдут. Одинокий молодой путник за столом слева - похоже, наемник, причем удачливый: экипировка небедная, снеди на столе было, судя по оставшимся тарелкам, в достатке. Хотя, возможно, парню просто повезло хорошо пристроиться на постоянное место, и здесь он проездом по делам своего нанимателя. У стены напротив - поджарый, как охотничий пес, немолодой горожанин, судя по добротной одежде и оружию - похоже, из ратманов; тоже в одиночестве и тоже, кажется, не намерен засиживаться. Справа - тоже городские, семейство с двумя детьми-подростками...


Н-да. Здесь вряд ли стоит ожидать особенно теплого отклика...


"Non necesse habent sani medicum, sed qui male habent, non enim veni vocare iustos, sed peccatores[2]"...


Лоренц повторил это трижды, не столько убеждая самого себя, сколько настраиваясь на нужный лад, и, поднявшись, подошел к владельцу трактира. Вопреки ожиданиям, в ответ на его просьбу хозяин не стал хмуриться и ворчать, а лишь пожал плечами, отмахнувшись и пробормотав что-то в духе "да ради Бога". Лоренц благодарно кивнул, возвратился к своему столу, уселся на скамью спиною к столешнице, уже чувствуя всей кожей, как начали коситься в его сторону посетители. Не смотря по сторонам, дабы невзначай не встретиться ни с кем взглядом, он неспешно взял лютню, так же неторопливо уселся, утвердив инструмент на коленях, медленно перевел дыхание и закрыл глаза.


Следить за тем, куда становятся пальцы и какой именно струны они касаются, давно было ни к чему: эту мелодию Лоренц сыграл бы, наверное, даже оставшись слепым и вдобавок глухим, а петь так было намного легче. Так он не видел лиц вокруг и не слышал разговоров, которые никогда не смолкали, так он почти переставал видеть и слышать даже самого себя. Он видел и слышал реки - горные и равнинные, широкие поля и глухие непроходимые леса, шумные города и тихие деревни, битвы далекого прошлого и победы недавних лет, людей - множество людей этой земли, горожан, крестьян, рыцарей, каждый из которых на своем месте и держит на плечах часть того огромного дома, что зовется Империей...


Лоренц пел, как в последний раз. С этой песней всегда было так - всегда не видя никого и не слыша ничего, и всегда - как в последний раз, словно с последним словом, с последним звуком, с последней нотой ему предстояло упасть замертво, и эти слова и ноты - единственное, что должно было остаться после него в этом мире. И когда последний отголосок затихал вокруг, Лоренц всегда еще долго сидел, не открывая глаз и не глядя ни на кого, слушая исчезающие в воздухе отзвуки, почти чувствуя их, почти видя...


Потом он начинал слышать звуки вокруг. Иногда это была тишина, нарушаемая лишь чьим-то покашливанием или стуком ложки о миску, или шепотом, иногда голоса вокруг продолжали звучать таким же ровным гулом, как и прежде, до того, как пальцы шпильмана коснулись струн, иногда ненадолго стихшие разговоры тут же начинались снова. Потом Лоренц открывал глаза, но на слушателей по-прежнему не смотрел и с просьбами одарить певца монеткой после этой песни никогда не обращался.


Сегодня, как и всегда, он просто отвернулся, неспешно подобрал свою сумку и забросил лютню на плечо. Когда за спиной скрипнула по полу скамья и зазвучали приближающиеся шаги, Лоренц подобрался, ожидая чего угодно, и в мыслях мелькнуло позорно испуганное "будут бить".


- Сильно, - коротко сообщил голос над головой, и на стол перед ним упали несколько грошей.


Лоренц смятенно пробормотал благодарность, однако парень, похожий на наемника, его уже не слушал - молча развернувшись, направился к двери и вышел вон. Он торопливо подобрал и спрятал монеты, поднялся, поправил на плече сумку и тоже двинулся к выходу, все так же не глядя по сторонам.


- Эй.


Лоренц вздрогнул, остановившись, и медленно обернулся на голос одинокого горожанина у дальней стены. Тот кивнул, подзывая шпильмана к себе, и он неохотно приблизился, на всякий случай готовясь в любой момент дать деру.


- Присядь, - повелел горожанин, и Лоренц шлепнулся на скамью напротив, запоздало удивившись тому, что не пришло в голову ослушаться или хотя бы задуматься над тем, стоит ли подчиняться.


Смотреть в сторону и дальше было уже неучтивым, и он с усилием поднял глаза к незнакомцу. Вблизи стало видно, что одинокий посетитель заметно старше, чем показалось вначале - лет под пятьдесят, и теперь Лоренц заметил, что для простого знатного горожанина у него уж слишком загорелое и обветренное лицо, да и неровный широкий рубец, пересекающий правую бровь, вряд ли был оставлен сковородкой ревнивой жены. Взгляд у незнакомца был неприятный, острый и пронизывающий, точно зимний сквозняк.


- Чья песня? - без предисловий спросил тот, и Лоренц настороженно отозвался:


- Моя...


Незнакомец одобрительно и, как показалось, чуть удивленно кивнул и коротким движением придвинул к нему два чуть потемневших талера.


- Твоё, твоё, - подбодрил он, когда Лоренц замялся, не решаясь взять. - Хорошая песня. Правильная. Нужная.


- Так мне еще не говорили, - неловко улыбнулся он, спрятав деньги. - Что "нужная".


- Да? А как говорили?


- Ну... Говорили "красивая" или "душевная"... Или "бездарная".


- Она необычная, - отозвался незнакомец уверенно. - Не по правилам. Слова согласно предписаниям стихосложения принято нанизывать, а ты ими жонглируешь. И язык простой, любому рыболову понятный. У кого другого с таким подходом, может, вышла бы кабацкая пошлятина, но у тебя талант... И играешь не плектрумом, а всеми пальцами - как будто не одну мелодию выводишь, а две или три, от того такую песню и не хочешь - а запомнишь... Как звать?


- Лоренц Бёлер.


- Из чьей гильдии?


- Я... - пробормотал он и, помявшись, договорил: - Ни из какой. Я сам по себе.


- Выгнали? - бледно улыбнулся незнакомец.


Улыбка у него оказалась столь же колючей, как и взгляд, и Лоренц поежился от почти физически ощутимого холода, с тоской покосившись на дверь.


- Нет, я... Я не вступал даже, - неуверенно ответил он. - Никаких тайных знаний у них для меня нет, все гильдейские секреты давно всем известны, надо только не лениться и учить. Я и изучил. Но вот эту песню, вы правы, писал не по правилам, а как мне показалось лучше.


- Много у тебя таких в запасе?


- Эта единственная, - смущаясь и удивляясь собственной откровенности, сожалеюще вздохнул Лоренц. - Есть-то тоже что-то надо... За истории о рыцарях или народные побасенки платят неплохо.


- А за эту?


- Где как, по-всякому бывало...


- Тебя еще нигде за нее не побили? - хмыкнул незнакомец, и Лоренц невольно улыбнулся в ответ:


- Однажды было дело... Но не за саму песню: это случилось под Нюрнбергом, и напали гильдейские. Не понравилось, что чужак-одиночка у них хлеб отбивает...


- Хочешь сказать, что в целом тебя с этой песней принимают благосклонно?


- Мне кажется, людям нравится. Не все об этом прямо говорят, но мне кажется, я многих заставляю задуматься. Это уже немало.


- Тебе сколько лет? - с таким сочувствием в голосе спросил незнакомец, что он растерялся, не зная, как реагировать.


- Девятнадцать... - ответил Лоренц не сразу. - А что?


- Я правильно понял, ты это свое творение несешь, как проповедь, и для этого именно в путь и пустился?


- Но кто-то же должен...


Собеседник коротко усмехнулся снова, и на сей раз теплоты в его лице было куда больше, хотя Лоренц был уверен, что улыбался он каким-то своим мыслям или воспоминаниям, а вовсе не ему.


- Действительно, - согласился незнакомец уже серьезно. - Ты в город или из города?


- Из города.


- Вернись, - велел тот и аккуратно выставил на столешницу столбик из пяти талеров. - Это чтоб тебе было где остановиться и чтоб не помереть с голоду.


- Не понимаю... - окончательно растерявшись, пробормотал Лоренц. - Зачем мне туда снова? Что я там должен делать?


- Найди там дом Клауса Месснера.


- Это же...


- ...местный обер-инквизитор, да, - договорил незнакомец, когда он запнулся. - Найди его дом и поговори с ним.


- О чем?


- Ты хочешь, чтобы тебе не пришлось тратить время и силы на то, чтобы заработать пару лишних грошей историями про рыцарей и страдающих дам? Не предпочел бы израсходовать это время и эти силы на то, чтобы лишний раз донести до людей то, что хочешь? Чтобы появилась возможность создать хотя бы еще одно такое же творение, как это? Не думая о том, что будешь есть завтра, хватит ли средств на ночлег? Хочешь, в конце концов, узнать однажды, что слова твоей песни знает и рыцарь в Вестфалии, и крестьянин в Богемии?.. Словом, решай, - подытожил незнакомец, поднявшись и забросив на плечо стоящую у его ноги дорожную сумку. - Можешь оставить эти деньги себе и идти дальше своей дорогой, их ты в любом случае заслужил. А можешь сделать, как я говорю, и не зарывать талант в землю.


- Погодите! - не слишком учтиво схватив уходящего собеседника за руку в потрепанной поводьями перчатке, торопливо окликнул Лоренц. - А что мне ему сказать-то? Я же не могу вот так вломиться к обер-инквизитору с улицы и начать что-то там рассказывать. Что я должен сказать, кто меня к нему послал?


- Скажи - "фон Вайденхорст велел зайти", - аккуратно, но непреклонно высвободив руку, ответил незнакомец. - Он поймет.



Глава 1



- Александер, еще один разок!


- О нет, ma chérie[3], довольно. Я больше не могу.


- Всего один раз, честно! Да перестаньте, вам же не сложно.


- Я польщен столь высоким мнением о своей персоне, однако я не стальной. Ты и без того превратила меня в кусок ветоши.


- Да ведь мы только начали!..


- Альта, - жестко оборвал Курт. - Отвяжись от человека.


- К человеку я и не довязывалась, - возразила та и, развернувшись, зашагала в сторону плаца.


- Извини, - вздохнул Курт, и фон Вегерхоф с улыбкой отмахнулся:


- Laisse[4]. Ерунда.


- В двадцать три года пора бы знать, что такое тактичность...


- Да, - с деланой серьезностью кивнул стриг. - Ты прав: вся в отца.


Курт поморщился, бросив на приятеля хмурый взгляд исподлобья, однако спорить не стал. Фон Вегерхоф расправил плечи, потянувшись, и поудобнее устроился на каменном блоке, на котором восседал последние десять минут, наблюдая за происходящим на тренировочной площадке лагеря. Хауэр сидел рядом, и хотя видеть его не расхаживающим по плацу, а вот так сидящим в стороне приходилось в последние годы все чаще, Курт не мог отделаться от ощущения, что что-то в окружающем мире идет не так, как должно...


- Как Крамер, справляется? - поинтересовался он, и Хауэр коротко усмехнулся:


- Вольф молодец. Достойная смена. Порой, правду сказать, ударяется в сожаления о том, что на оперативную работу ему путь закрыт, но когда видит очередной результат своих трудов - снова вдохновляется и берется за дело с еще большим рвением. Я и не слежу за ним особенно - выхожу сюда больше для того, чтоб не подохнуть со скуки и полюбоваться на хорошую работу... А вот и Хагнер.


Курт обернулся, глядя на рослого и широкого, как дверь, человека - обойдя собравшихся на плацу людей, тот двинулся к сидящим, на ходу надевая куртку и неприязненно щурясь от бьющего в глаза солнца.


- Максимилиан! - нарочито просительно воскликнула Альта, бросившись наперерез, и Хагнер, отшатнувшись, вскинул руки, не дав ей договорить:


- Нет!


- Макс!..


- Нет-нет-нет, - решительно повторил тот, обходя ведьму по широкой дуге. - Мне послезавтра заступать на ответственную службу, а от помятого и выжатого телохранителя толку не будет. Ведь ты не хочешь, чтобы Его Высочество в самый нужный момент остался без защиты?


Упомянутое Высочество, идущее следом за Хагнером, с показным сожалением развел руками:


- Он прав, Альта. Максимилиан не может себе позволить свалиться на несколько дней, если вдруг один из твоих ударов будет, скажем так, особенно неудачным.


- Это случилось только однажды, вы теперь будете поминать мне это до конца моих дней?


- И стоит лишь посмотреть на господина фон Вегерхофа сегодня, - продолжил Фридрих, не ответив, - чтобы понять, что подобное развитие событий совсем не маловероятно.


- Вот так, - буркнула Альта. - Никто меня не любит.


- Неправда, ma cherie, я тебя люблю, несмотря ни на что, - возразил фон Вегерхоф с улыбкой, и Курт ощутимо наподдал ему локтем в бок, мрачно пояснив:


- Убью.


- Вас также любит ваш брат, - с подозрительной благожелательностью вмешался Вольф Крамер, кивнув на Мартина, что стоял в сторонке, пытаясь привести в норму дыхание после пробежки вокруг корпуса. - И он, полагаю, не откажется уделить вам несколько минут. Вспомните, когда в последний раз вы посвящали занятие отработке обычных, человеческих навыков обычного, простого смертного бойца?


- "Смертного", - повторила Альта многозначительно. - Это вы правильно сказали, майстер Крамер. И я это познаю в полной мере, если ввяжусь в драку без применения своих умений.


Инструктор вздохнул, исподволь переглянувшись с Хауэром, и подошел ближе.


- У нас ведь был этот разговор не раз, так? - спросил он уже серьезно, и Альта поджала губы, потупившись. - И думаю, что был он не только со мной. Вас направляли сюда не только для того, чтобы вы отрабатывали ведьминские боевые умения на сверхнатуральных существах, способных это вынести, ваш отец и ректор желали, чтобы из вас сделали бойца. Потому что вы не можете знать, как способна повернуться судьба и не доведется ли вам однажды ввязаться в драку, в коей эти умения будут бесполезны. Или, как знать, в драку придется ввязаться, этих умений по какой-либо причине лишившись. Вы женщина, Альта. Существо от природы более слабое физически, нежели мужчина, а по причине хрупкого сложения - не преуменьшу, если скажу, что без наших тренировок были б и более слабой, чем некоторые женщины.


- Ну, нет у меня таланта к драке, - уже без улыбки отозвалась Альта, не поднимая глаз. - Не получается. Не могу. Меня бьют. Все время.


- Ерунда, - возразил Крамер твердо. - Научить можно любого, это вам не ведьминские штучки. Любой, у кого есть четыре конечности и голова, может стать сносным бойцом. Ваша же проблема в том, что вы не уделяете таким тренировкам достаточно внимания, зная, что за вами сила, которая, случись что, вас спасет. Мысли о том, что однажды вы можете ее утратить или почему-либо не суметь применить - вы не допускаете, а потому и не выкладываетесь так, как могли бы. Вы не видите стимула постараться, и с этим я уже ничего не могу поделать. Да, я могу приказать вам отжаться или пробежать десять кругов вокруг корпуса, или выйти на плац и выставить вам напарника по бою, но заставить себя делать все это добросовестно, с отдачей - можете только вы сами.


- Ладно, - понуро вздохнула Альта, мельком обернувшись на Курта, и кивнула: - Я поупражняюсь с Мартином.


- А вы бы, думаю, не стали вот так терпимо расточать словеса, - тихо хмыкнул Фридрих, остановившись рядом с Хауэром, и тот улыбнулся:


- У Вольфа пока хватает терпения сюсюкаться с каждым, Ваше Высочество... И у него это обычно работает. Поглядим, что будет спустя лет десять. Впрочем, не исключаю, что он останется этакой мамашей: нервы у парня стальные, и подозреваю, что в этом заслуга его родителей, по чьей милости он был старшим ребенком в семье с пятью детьми... Что скажете? Как у вас идет?


- Нам надо будет выйти сюда еще хотя бы пару раз, - ответил Хагнер, когда наследник замялся, подбирая слова. - Даже не для тренировки, а просто побыть рядом друг с другом. Не знаю... прогуляться вокруг корпуса, вместе побегать по полосе препятствий... Просто побыть рядом.


- Я дергаюсь всякий раз, когда Макс оборачивается, особенно без предупреждения, - нехотя пояснил Фридрих и неискренне, криво улыбнулся: - Разумом понимаю, что опасности нет, но я с трудом сосредотачиваюсь на том, что происходит вокруг меня. Не сказал бы, что впадаю в оторопь, но чувствую себя довольно... неуютно. Да, знаю, что все вы скажете - "за столько лет можно было бы привыкнуть", и вы будете, разумеется, правы, но я ничего не могу с собой поделать. Пройдя две войны, побывав под стрелами и мечами - при виде внезапно возникающего подле меня оборотня я теряю присутствие духа, как мальчишка, даже зная, что он мне не враг. И разум требует бежать или бить. Со стыдом признаюсь, что более всего он настаивает на варианте "бежать". Извини, - с заметным смущением оговорился Фридрих, и Хагнер отмахнулся:


- Бросьте, Ваше Высочество, это нормально. Ведь и на этом тоже мы строим расчеты, приставляя меня к вам? Эффект неожиданности, испуг противника, растерянность, выигранное время... Но вы-то себе этого позволить не можете. Если все сложится так, что мне придется наплевать на все и раскрыться, это будет означать, что ситуация серьезная, то есть, вам и самому придется активно действовать. И неважно, драться вам надо будет или бежать, в том и другом случае потерянные мгновения - это плохо.


- Понимаю, - понуро кивнул Фридрих и, вздохнув, неохотно предложил: - Тогда после ужина выйдем ненадолго.


- После ужина - это правильно, - усмехнулся Хагнер и, поведя плечами, кивком указал в сторону: - Пробегусь по полосе.


- Пожалуй, и я с тобой, - устало вздохнул Фридрих. - Я и вовсе пренебрегаю тренировками безбожно.


- Бардак, - хмуро заметил Курт, глядя вслед уходящим. - Не тренировочный лагерь, а pique nique[5]. Лишь один Мартин и пытается заниматься делом.


- Laisse, - повторил фон Вегерхоф и прикрыл глаза, с видимым удовольствием подставив лицо солнцу. - Послезавтра все разъедутся, нормальной тренировки все равно бы не сложилось. Да и явились мы все сюда не столько ради укрепления своих навыков, сколько для того, чтобы в последний раз собраться вместе и попрощаться.


- А вы, господин барон, само воодушевление, - угрюмо заметил Хауэр, и стриг, не открывая глаз, тускло улыбнулся:


- Надеюсь, нет.


- С чего бы?


- Это ужасное качество, майстер Хауэр. Оно свело в могилу больше народу, чем все болезни и войны, вместе взятые, - еще шире улыбнулся фон Вегерхоф и, поднявшись, кивнул Курту: - Вечером, когда вся эта суета уляжется, зайди ко мне. Надо поговорить. Заседание Совета ты снова непотребно прохлопал...


- Не по своей воле.


- Понимаю. Но как бы там ни было, оно было важным, тем обсуждалось много, и кое-какие из них касаются тебя.


- Как обычно, - пожал плечами Курт. - Даже не стану гадать, в какую дыру меня намереваются заслать на сей раз...


- Все еще мотаешься по всей Империи? - спросил Хауэр, когда стриг ушел. - Понимаю, это не мое дело, да и не все мне позволено знать...


- Побойся Бога, Альфред, - невесело хмыкнул Курт. - С моей-то репутацией - каждое мое появление где бы то ни было моментально становится предметом сплетен, домыслов и всеобщего обсуждения, какие уж тут тайны. Да, я все еще на оперативной службе. Пока не списали, Бог дал.


- А сам-то не подумываешь на покой? Не хочу наговаривать, и дай тебе Господь здравия и крепости, однако будем честны, ты...


- Однажды кто-нибудь упокоит, - оборвал его Курт и, не дав продолжить, спросил: - Как тут мой парень?


Хауэр ответил не сразу; бросив посерьезневший взгляд на Мартина и Альту на плацу, вздохнул, неопределенно качнув головой, и тут же торопливо кивнул:


- Отлично, он прекрасно справляется.


- Но?.. - уточнил Курт, уловив смятенную заминку в голосе, и инструктор вздохнул:


- Нет, все правда отлично. Мартин тут регулярно с детства, и в отличие от сестры - от занятий не отлынивает и с наставником не пререкается; при таком подходе с чего б не отлично-то... Сам у него спрашивать не пробовал?


- Мне он отвечает лишь "Хауэр хвалит".


- И этого тебе не довольно? - хмыкнул инструктор, и Курт коротко улыбнулся в ответ:


- И то верно.


***


Ужин прошел в общей трапезной, но каждый сидящий за столом словно пребывал в своем собственном мире - то оживление, отчасти напускное, что владело всеми на тренировочной площадке, ушло, оставив после себя какую-то неловкость и неясное предчувствие. По лицам собравшихся никак нельзя было сказать, что в трапезной зале сидят люди, связанные если и не дружескими, то уж точно приятельскими или родственными узами, впервые за долгое время нашедшие возможность увидеться: казалось, что тут, под высокими темными сводами, те самые приятели и родичи поминают кого-то из близких, ушедшего в мир иной прежде срока.


Мартин словно и вовсе утратил способность к речи - и без того обычно неразговорчивый, сегодня он произнес не больше дюжины слов, даже с сестрой обходясь междометиями, молчаливыми рассеянными улыбками или кивками, что было явлением невероятным. После ужина он исчез все так же молча и так поспешно, что Курт даже не успел заметить, как и когда это произошло. Минуту он колебался, решая, не стоит ли совершить набег на комнату сына и прямо спросить, в чем дело, однако, подумав, постановил события не торопить и выждать - хотя бы до вечера. К прочему, устраивать Мартину очередной допрос не хотелось, а именно допросом и бывал всякий разговор, при котором отпрыска приходилось разводить на откровенность, особенно если это касалось его взаимоотношений со знаменитым отцом, воспринимать коего иначе, чем "тот самый великий Курт Гессе Молот Ведьм", выпускник академии Мартин Бекер, кажется, так и не научился. И что с этим делать, Курт, к собственному унынию, понятия не имел - от стараний наладить общение по душам Мартин терялся, а попытки, по совету Альты, "оставить его в покое и дать разобраться в себе самому" хоть каким-то успехом увенчивались не всегда...


С Альтой никаких проблем подобного рода не возникало: для этой своенравной девчонки, все те свои девять лет прожившей, по сути, в отрыве от мира, он стал тогда просто незнакомцем, однажды появившимся в ее жизни. Кто такой человек, назвавшийся ее отцом, и кем его почитают окружающие, Альта узнала намного позже и, в отличие от выросшего под опекой академии Мартина, особенного пиетета перед легендой Конгрегации не испытывала. Впрочем, ее подчеркнуто независимое поведение носило больше характер игры, и штатный expertus Конгрегации Альта Гессе всегда знала, когда пора придержать лошадей. Как бы он выкручивался, если б сложилось иначе и при своих способностях дочь обладала еще и по-настоящему строптивым норовом - Курт не представлял и был благодарен судьбе за то, что был избавлен от такой головной боли. Хотя судьба, вообще говоря, имела вполне человеческий облик некой ведьмы и ректора академии, не устающих упрекать майстера инквизитора за недостаточное внимание к воспитанию чада, однако сам Курт подозревал, что именно в этом и есть основная его заслуга: даже спустя столько лет вообразить себя в роли полноценного наставника он мог с трудом и, откровенно сказать, с некоторым содроганием...


Однако перед смертью не надышишься, мысленно напомнил он самому себе и медленно, нехотя поднялся с лежанки, невольно бросив взгляд в окно - сумерки сгущались стремительно, замешанные на рыхлом неплотном тумане. Курт поморщился, массируя ноющее правое плечо; жест механический, такой же привычный, как и бессмысленный - это никогда не помогало, но куда хуже было то, что ныла старая рана в последнее время уже не только в сырую погоду. В коридор он вышел неторопливо, с неудовольствием отметив, что самому себе не может точно сказать, отчего - оттого ли, что оттягивает тот момент, когда придется войти в комнату Мартина со словами "надо поговорить", или оттого, что нехорошей ломотой в некогда сломанной правой ноге отзывается каждый шаг.


В безлюдных коридорах монастырского корпуса плавала тишина, собственные шаги слышались преувеличенно громко, и въевшаяся привычка заставляла ноги ступать мягче, тише, незаметнее, хотя уж здесь-то совершенно точно было не от кого таиться - ввиду нетипичности прибывших в тренировочный лагерь даже собственная охрана оного лагеря была попросту удалена из этого крыла. Посторонним здесь взяться было неоткуда, а телохранители наследника по коридорам не разгуливали, да и они опасности не представляли - ни теоретической, ни практической...


Поэтому, когда за поворотом коридора послышались отчетливые шаги, в сознании затрезвонили тревожные колокольцы, и Курт встал на месте, вслушавшись и напрягшись. Шаги были тихими, слишком тихими - так ступает человек, не желающий быть услышанным, таящийся, идущий скрытно; на мгновение шаги замерли, донесся едва различимый стук двери - даже не стук, чуть слышный шорох створки - и вновь воцарилась тишина.


Курт медленно прошагал за поворот и остановился, глядя в пустой коридор с четырьмя дверями по правую сторону. Тревожные колокольцы внутри смолкли, и теперь вместо беспокойства и напряжения в душе медленно поднималась холодная, темная волна раздражения. Заселенными были лишь две комнаты из этих четырех; в одной, ближайшей к повороту, расположился Мартин, разговор с которым он так долго и тщательно продумывал сегодня, но неведомый ночной гость, судя по звуку шагов, вошел не в нее.


Курт приблизился ко второй двери, остановился снова, склонившись к створке и прислушавшись, а потом решительно, громко постучал. Внутри комнаты послышался испуганный возглас, более похожий на какой-то придушенный вдох, тут же смолкнувший; шагов к порогу не прозвучало, ничей голос не осведомился, кто это бродит здесь со столь поздними визитами, и дверь ему никто не открыл.


- Альта! - проговорил Курт четко, склонившись к косяку, и, по-прежнему не услышав ответа, повторил: - Альта! Открой дверь и не делай вид, что не слышишь.


Тишина внутри стала совершенной - такой, что Курт почти физически ощутил звенящее напряжение, заполонившее комнату. Выждав, он ударил в створку кулаком, уже не пытаясь блюсти даже видимость невозмутимости, и повысил голос:


- Если ты думаешь, что я постесняюсь позвать Александера, чтобы он выломал дверь, ты сильно ошибаешься. Ты всерьез считаешь, что я просто развернусь и уйду?


Тишина висела еще миг, и к порогу, наконец, зазвучали медлительные, словно у приговоренного, чуть слышные шаги. Засов по ту сторону зашуршал сухим деревом, нехотя поднявшись, и Альта, приоткрыв створку, сделала несколько поспешных шагов назад. Курт вошел внутрь, закрыл дверь за собою и остановился посреди комнаты, глядя вокруг молча и хмуро.


Альта была без своей тренировочной куртки, в наскоро и неровно заправленной в штаны рубашке, и собранные в короткую толстую косу светлые волосы кое-где выбились беспорядочно торчащими прядями. Фридрих, прямой, точно старательно выструганный брус, застыл чуть в стороне, неловко поправляя второпях натянутую куртку и явно желая провалиться сквозь пол прямо здесь и сейчас.


- Приятно видеть, что вы не скучаете, Ваше Высочество, - сухо констатировал Курт.


- Пап... - начала Альта негромко, и он оборвал:


- Помолчи! Я, - продолжил Курт с подчеркнутым спокойствием, - даже не знаю, кого из вас и за что стыдить. Тебя за то, что соблазнилась высокородным любовником, или вас, Ваше Высочество, за то, что свой интерес "а каково это с ведьмой" вы решили удовлетворить именно за ее счет.


- Прекрати! - потребовала Альта гневно. - Ты же сам понимаешь, всё не так! У нас серьезно!


- В самом деле? Тогда почему я слышу это от тебя, а не от него?


- Я... - начал Фридрих и, запнувшись, с усилием продолжил: - Я подбираю слова, майстер Гессе, которым вы поверите.


- И во что я должен поверить - в то, что "у вас серьезно"? У вас не может быть серьезно. Я даже не стану читать проповедей о грехе...


- Да уж, - буркнула Альта тихо, - сделай одолжение, сам хорош.


- ...я только обращу твое внимание, - не ответив, продолжил Курт, - на то, что ты внебрачная дочь ведьмы, а он - наследник императорского престола.


- Между прочим, я еще и дочь инквизитора.


- Да. Отличная подобралась компания. Canes, et venefici, et impudici[6]. Не раскроешь секрет, каким ты видишь свое будущее?


- А ты всерьез рассчитывал однажды узреть меня в толпе детишек, замужем за торговцем вяленым мясом? Да я non factum что доживу до таких лет на этой службе!.. Вот только этого взгляда не надо, - поморщилась Альта, не дав ему возразить, - и не надо снова старых лекций: бросать эту службу я не собираюсь, потому что она мне нравится, ясно?


- Майстер Гессе... - начал Фридрих с усилием, и он перебил:


- А вы чем думали? Бог с ней, она девчонка, в голове невесть что, тем паче были вы у нее, как я разумею, первым и последним, о рассудочном решении тут и говорить не приходится. Но вы-то взрослый человек, вам тридцать три года! Каким из мест своего организма думали вы, Ваше Высочество?


- Знаете, - угрюмо отозвался тот, - уж лучше б вы попросту молча своротили мне челюсть, чем раз за разом величать Высочеством.


- Не искушайте, - мрачно предупредил Курт и, на миг прикрыв глаза, тяжело перевел дыхание, мысленно радуясь тому, что наследник стоит слишком далеко, чтобы стать жертвой его внезапного порыва. - И все же, Фридрих, - повторил он с расстановкой, старательно следя за тоном каждого слова, - я бы хотел услышать ответ.


- Какой ответ вам нужен, майстер Гессе? - негромко переспросил тот. - Вы же сами понимаете, что задаете вопрос, на который невозможно ответить. Да, я знаю, я должен был поступить рационально и не идти навстречу желаниям, да, я знаю, моими действиями должен был руководить разум... Должен был, да.


- Но хоть вы-то понимаете, что это ваше "серьезно" - глупость?


- С чего это вдруг? - недовольно осведомилась Альта, и Курт весьма неучтиво ткнул пальцем в сторону наследника:


- У него есть жена, помнишь?


- И что? Это сделало его скопцом?


- Боже... - смятенно пробормотал Фридрих, и на щеках будущего властителя Империи отчетливо проступили красные пятна.


- Кроме того, - добавила Альта с нажимом, - она уже который год сидит в монастыре, откуда, насколько мне известно, возвращаться не собирается. Однажды это должно было случиться, не со мной - так с другой. Ты взываешь к рассудку? Хорошо, вот тебе глас рассудка: порадуйся тому, что в постель к нашему ценному проекту не пробралась какая-нибудь шпионка, подосланная богемской или немецкой знатью, а то и кем похуже. Сейчас ты доподлинно знаешь, что любовница наследника престола не станет вытягивать из него государственных тайн во время постельных игрищ, а он сам, бормоча во сне, не выболтает какую-нибудь важную тайну нашим противникам.


- Он говорит во сне? - недоверчиво нахмурился Курт, и Альта неловко дернула плечом:


- Нет, даже не храпит. Только зубами скрипит иногда. Противно довольно-таки.


- Эй, - недовольно окликнул Фридрих. - Я все еще здесь.


- О, Господи... - обессиленно выдохнул Курт и, усевшись на единственный в комнате табурет у старого массивного стола, тяжело оперся локтем о столешницу.


В комнате снова повисла тишина - Альта, утратив запал, порожденный скорее растерянностью, нежели действительной злостью, молча смотрела под ноги, теребя рукав рубашки, а Фридрих, похоже, по-прежнему пытался найти и никак не мог отыскать нужные слова. Впрочем, какие слова тут могут быть нужными, Курт с трудом представлял и сам...


- Давно? - спросил он коротко, и Фридрих вздохнул:


- Пятый год.


- И насколько далеко все зашло?


- У меня нет тайно рожденных детей, если ты об этом, - буркнула Альта, и он кивнул:


- Уже неплохо... Мать знает?


- Я не говорила, но... Думаю, догадывается.


- Мартин?


- Нет, - четко и куда более уверенно выговорила Альта. - Я ему не говорила, и тайн от тебя у него нет.


- А Бруно?


- Так, вот отца Бруно не трогай! - снова повысила голос она. - Смирись уже с тем, что он не только твой духовник, и перед другими у него тоже есть обязательства!


- К примеру, покрывать прелюбодеяние, - с усталой желчностью согласился Курт. - Каковое, к тому же, пробивает немалую брешь в безопасности второго лица государства. Хороши обязательства, ничего не скажешь.


- Никакой опасности нет, - уверенно возразила Альта. - Я знаю, что у тебя на этот счет иное мнение...


- Да, знаешь ли, здоровяк со стрелой бога у твоего горла был весьма убедителен.


- Но все же обошлось, - нарочито бодро улыбнулась она и, встретившись с Куртом взглядом, вздохнула: - Да брось, пап, неужто ты всерьез считаешь, что я сама об этом не подумала?


- Когда прыгнула в постель к титулованному любовнику в восемнадцать лет? - холодно уточнил он. - Разумеется, я всерьез считаю, что ты не думала вообще ни о чем.


- Ну, хорошо, - нехотя согласилась Альта, - тогда не подумала. Но подумала позже. Во-первых, брешь и так имеется: у него есть сын, тоже будущий наследник, причем опять единственный. Во-вторых, а что, в конце концов, такого страшного может случиться? Меня похитят, будут его запугивать смертью любовницы, требовать каких-то действий, уступок, решений? Да не примет он их условия, и всего-то проблем. Меня убьют, они ничего не получат...


- ...зато мы получим подавленного апатичного наследника Империи...


- ...который пострадает немного и уймется, - докончила Альта уверенно. - В конце концов, злее будет.


- Дочь своего отца, - тихо пробормотал Фридрих и осекся, когда к нему разом обратились два хмурых взгляда.


- Как я понимаю, - подытожил Курт, - если я повелю вам обоим все это прекратить, вы кивнете, дадите обещание и нарушите его при следующей же встрече.


- Не могу поклясться, что так не случится, - подтвердил Фридрих сдержанно.


- Я надеюсь, вы оба понимаете, что попросту с хрустом сломали жизни друг друга через колено?


- Боюсь, да, - тихо согласился наследник, и он лишь молча кивнул, с усилием опершись о стол и неспешно поднявшись.


- Пап... - начала Альта и запнулась, не договорив - аргументы у нее явно иссякли, а то, что давить на эмоции в отношениях с отцом есть затея напрасная, она усвоила быстро и давно.


Курт обвел взглядом притихшую парочку, снова зачем-то обернулся на темное окно и, вздохнув, молча направился к выходу.


- Все будет хорошо, - с принужденной, фальшивой убежденностью произнесла Альта вслед, и он остановился, задержав ладонь на ручке двери.


- Нет. Все будет плохо, - отозвался Курт ровно, не оборачиваясь, и вышел, аккуратно прикрыв створку за собой.



Глава 2



Мимо комнаты Мартина Курт прошел, не останавливаясь, свернул в соседний рукав коридора и, уверенно преодолев десяток шагов темного узкого пространства, без стука распахнул первую от поворота дверь.


- Опять не запираешься, - хмуро констатировал он, войдя, и фон Вегерхоф, отложив на стол небольшую потрепанную книжицу, коротко усмехнулся:


- В этом лагере? Pourquoi faire?[7]


- Когда ты это узнаешь, будет поздно, - ответил Курт, усевшись за стол напротив, и, помедлив спросил: - Выпить есть? Моя фляжка осталась в комнате.


Стриг помедлил, пристально глядя в его сумрачное лицо, потом, не ответив, поднялся, подошел к стоящей на полу дорожной сумке и извлек из нее пузатую серебряную флягу. Протянутый ему сосуд Курт взял преувеличенно сдержанно, с удивлением отметив, как в душе начинает скрестись запоздалая злость - на самого себя за слепоту и на этих двоих за их безрассудство, и на Бруно, снова, уже не в первый раз, скрывшего от него то, что он должен, обязан был знать...


- Альта и Фридрих, - сказал он, глядя в глаза стригу. - Ты знал?


- Что? - растерянно нахмурился фон Вегерхоф, и Курт, удовлетворенно кивнув, молча откупорил флягу и сделал четыре больших жадных глотка. - Je demande pardon, повтори, будь любезен, что ты сказал, - дождавшись, пока он продышится, осторожно уточнил стриг. - Только на сей раз поясни, что под этим следует разуметь, а то ведь фантазии у меня сейчас возникли самые презабавные.


- Альта склеила Фридриха, - коротко пояснил Курт, со стуком водрузив флягу на стол. - И это не забавно.


- Oh, merde, - пробормотал фон Вегерхоф тихо, и он кивнул:


- Очень емкое описание ситуации, я бы сказал.


- Когда и как они успели?


- Видимо, когда Альта приезжала в замок заниматься лечением его супруги, а потом от случая к случаю, как сегодня, когда я застукал их почти в процессе. Подозреваю, что и сегодня я бы ничего не узнал, если б они не утратили осторожность и не повели себя настолько нагло; видимо, решили провести побольше времени друг с другом перед расставанием и потому даже не стали дожидаться, пока все уснут. Прежде они явно были куда осмотрительней, раз уж столько лет ухитрялись это скрывать, даже встречаясь здесь... А я-то, идиот, радовался тому, что она постоянно рвется в лагерь, и осыпал похвалами Фридриха за то, что он находит время на уроки Хауэра за государственными заботами... Но ты-то! Ты куда смотрел? Ты же видишь, чувствуешь, слышишь больше любого из нас, ты как не понял, не почуял, не раскусил?


- Вот что точно забавно, - мягко заметил стриг, - так это то, что отец задает такой вопрос постороннему... Нет-нет, - вскинул руку он, не дав Курту ответить, - я понимаю. Тебя почти никогда не было рядом, и в том не твоя вина - ты вечно на службе, вы и виделись-то раз в полгода, и я как член Совета отвечаю за вверенных Конгрегации подопечных, согласен... Однако я и сам, позволь напомнить, не так чтоб умирал от скуки и бездействия в последние годы. Да, в те дни, когда меня приглашали для тренировок Альты, я видел здесь и Его Высочество. Да, замечал, что они друг к другу неравнодушны. Да, подозревал, что дело не лишь только в том, что Альта знакома с ним с детских лет. Но - нет, я не думал, что у них зашло настолько далеко. Дурак? Дурак, согласен. Однако дело, ты прав, куда серьезней, нежели задетая родительская честь. Это теперь... многое меняет.


- Именно потому и любопытно, что Бруно не счел необходимым поставить тебя в известность как члена Совета: все-таки это информация, прямо влияющая на безопасность наследника.


- А Бруно откуда это известно?


- Альта призналась на исповеди, как я понимаю.


- Тогда ничего удивительного: тайна исповеди подразумевает...


- Хренов святоша.


- А ты верен себе, - укоризненно вздохнул фон Вегерхоф. - Но сейчас не время для наставлений... И должен заметить, многое из того, о чем я сегодня намеревался говорить с тобой, начинает выглядеть для меня самого иначе. И многое становится куда яснее.


Курт молча смерил собеседника взглядом, помедлил и, взяв со стола флягу, снова неторопливо, вдумчиво отпил три глотка. Стриг кивнул, словно одобряя столь верную подготовку к грядущему разговору, и придвинул табурет ближе к столу, утвердившись поудобнее.


- Вопросов, требующих обсуждения, - сообщил он неспешно, - имеется три. И тот, что я думал обсудить последним, я все же оговорю в начале нашей беседы.


- Вещай, - хмуро подбодрил Курт, закупорив и отставив флягу. - Предчувствую вечер изумительных открытий.


- Собор в Констанце подходит к самому пику, - продолжил фон Вегерхоф. - Косса уже начинает нервничать, и что может случиться - неведомо, посему Император находится под неусыпным надзором, под защитой лучших людей его самого и Конгрегации. Это - то, что тебе известно.


- И не вполне людей. Это - то, что мне известно быть не должно, но до чего на моем месте не догадался бы только дурак... Даже при том, что сегодня я имел все возможности усомниться в должной трезвости собственного ума.


- Да, - кивнул стриг, - но это не имеет отношения к делу; забудь на время об Альте, сосредоточься. Одно ты должен понять: Император защищен, защита собрана немалая, усиливать ее не имеет смысла. Далее - Его Высочество. Он направляется к своей армии у границ Австрии. Сведения подтверждаются, герцог не просто огородился из осторожности, а явно планирует активные действия; учитывая, что сам он на Соборе в Констанце - какие это будут действия, можно только гадать...


- Будет война.


- Да, - вздохнул фон Вегерхоф. - Это практически не вызывает сомнений. Настоящая, полноценная война, вопрос лишь во времени, и время это - считаные недели, если не дни; наследник едет на бой, это бессомненно. Вокруг него также целое сонмище телохранителей, агентов, людей и не вполне, и его защита - задача едва ли не более важная, нежели оберегание Императора: не станет Рудольфа - это беда, но случись что с Фридрихом - это катастрофа...


- Все это я тоже знаю, - оборвал Курт устало, и фон Вегерхоф вздохнул:


- Я понимаю, но должен был напомнить об этом, дабы ты осознал: принятое Советом решение, о котором я сообщу, не родилось ex nihilo, а было продуманным, взвешенным и обоснованным. И еще одно: когда я говорю "решение" - на сей раз я не разумею нечто утвержденное и неизменное, на сей раз от тебя зависит, претворится ли оно в жизнь.


- Что надо сделать? Куда ехать, где жечь?


- Альте надо ехать, - негромко возразил фон Вегерхоф. - С наследником.


Курт мгновение сидел недвижимо и молча, потом скосился на стоящую перед собою флягу, снова перевел взгляд на собеседника и подчеркнуто спокойно уточнил:


- Чья была идея?


- Решение принимал Совет... - начал фон Вегерхоф, и он перебил, не повышая голоса:


- Чье было решение - я понял с первого раза, я спросил, чья это была идея.


- Ты пытаешься заставить меня признаться, что задумка принадлежит Бруно?


- А ему?


- А это имеет значение?


- А у меня есть привычка интересоваться тем, что не имеет значения?.. Стало быть, ему, - кивнул Курт, когда стриг замялся, не ответив, и коротко усмехнулся. - Quam belle[8]... Id est, у меня есть "veto" на это решение?


- Есть.


- И если я им воспользуюсь - какие указания на этот счет ты получил? Плюнешь и махнешь рукой, станешь уламывать, уговаривать, давить на совесть?


- Пытаться приводить разумные аргументы, - с заметным трудом сохраняя невозмутимость, ответил фон Вегерхоф. - У меня их в запасе несколько, я разместил их в порядке повышения важности и выложу, если услышу "нет". Если же это "нет" останется неизменным - как я и говорил, на сей раз за тобой сохраняется право на решение.


- Я мог бы услышать те самые аргументы? Так, любопытства ради.


- Eh, bien[9], - кивнул стриг с прежним наигранным спокойствием. - Самым важным, на мой взгляд, является аргумент самый очевидный: Альта - единственная, кто в себе сочетает разом и лекаря, лучшего в Конгрегации, и боевого expertus"а, и второго такого человека у нас просто нет. Наследник - самое ценное наше имущество на данный момент, без него все планы идут прахом, а Конгрегация будет вынуждена начинать все сначала. Одною лишь Альтой мы заменяем двоих, и при том такая замена на эту "одну" качественней, нежели гипотетические "два". Второй аргумент идет довеском: она женщина, и от нее никто не ждет угрозы, что дает ей определенную фору.


- Третий есть?


- Есть. И мне он стал очевиден лишь сейчас, после принесенной тобою новости... Учитывая их отношения, мы можем быть уверены в том, что наследник не станет упрямствовать и, pardon, кочевряжиться, пытаясь избавиться от докучливого телохранителя, споря с его указаниями, и уж точно не станет давить титульным авторитетом, если случится конфликт. Равно как и сам телохранитель (и лекарь, что тоже имеет значение) будет более обычного заинтересован в том, чтобы сохранить подопечного в целости.


- Нельзя не согласиться, - кивнул Курт безучастно. - И должен заметить, что Бруно на месте ректора делает успехи. Надеюсь, он еще не завел привычку после каждого подобного решения спускаться в подвал и предаваться там самобичеванию.


- Бруно...


- ...клятый праведник, - оборвал он, не дав стригу договорить. - И да, спустя столько лет я все еще жду, когда он лопухнется. И да, это его решение меня радует: если он так обошелся со старым другом и собственной воспитанницей - в прочих ситуациях тем паче поступит верно... Да, я согласен. Пусть едет.


Фон Вегерхоф замер, даже не пытаясь скрыть растерянности, и осторожно переспросил:


- Est-il si facile?[10]


- Аргументы у тебя были серьезные, - перечислил Курт сдержанно, - доказательства необходимости - весомые; впрочем, и без них я разумею, что Совет решил послать Альту в пекло не шутки ради или от скуки. Считай, что убедить меня тебе удалось, и давай перейдем к обсуждению оставшихся двух вопросов.


- Ты можешь сказать, что тебе страшно, - мягко заметил стриг. - Здесь никого больше нет, никто не услышит, не увидит и не узнает, что у Молота Ведьм тоже есть душа, а я никому не раскрою этой страшной тайны. Не обязательно делать вид, что тебе все равно, Гессе; в запертой комнате в далеком монастыре, наедине с тем, кто знает тебя вдоль и поперек, ты вполне можешь сказать то, что думаешь.


- Могу, - отозвался Курт сухо. - А смысл?


- Да хотя бы чтоб не околеть прежде времени, - с легким раздражением сказал фон Вегерхоф. - Когда под этой приросшей к мясу маской ты просто перегоришь от того, что кипит внутри, не находя выхода - в один совсем не прекрасный день отдашь Богу душу от остановки сердца.


- Согласно последним сводкам с мест, такого органа в моем теле не имеется, посему жить я буду вечно, - криво улыбнулся Курт и, помедлив, неохотно спросил: - Знаешь, что выдала Альта сегодня, пытаясь себя оправдать? Что я должен радоваться нынешнему положению вещей, ибо Конгрегация в ее лице имеет своего агента в ближнем круге Фридриха, и тем самым пресекается попытка внедрения оного агента со стороны.


- Нельзя сказать, что она неправа, - осторожно согласился фон Вегерхоф и решительно, четко, словно боясь вдруг передумать, добавил: - Это и будет темой второго вопроса, который нам надлежит обсудить сегодня. А если точнее, это не вопрос, а новость, каковую ректор академии и твой духовник настоятельно рекомендует тебе принять как факт и подлежащее исполнению указание.


- Мне велено не лезть и предоставить Альте окучивать Фридриха ко всеобщей пользе?.. Боюсь, я не смог бы этому помешать, даже если б Бруно приказал положить живот свой на исполнение такой миссии.


- Речь не совсем об этом, но близко, - кивнул фон Вегерхоф. - Прежде, чем передать тебе решение ректора лично и Совета в целом, хочу уточнить один важный момент. Ты ведь понимаешь, что связь наследника престола с незаконнорожденной дочерью простолюдинки сильно ударит по его репутации, если (а точнее, когда) об этом станет известно?.. Не отвечай, вопрос риторический. Отчасти ситуацию спасает то, что она при том дочь знаменитейшего в Европе инквизитора, а также имперского рыцаря и барона... Но всего лишь барона. И внебрачная. Для любовницы будущего Императора, согласись, набор регалий не слишком солидный.


- Ну так пусть Его Императорское Величество пожалует мне графский титул, - раздраженно фыркнул Курт, - и ценность Альты в глазах высокого общества разом подскочит на пару десятков процентов.


- Собственно говоря, уже, - негромко отозвался стриг, и Курт поперхнулся, уставившись на собеседника растерянно и зло, не сразу найдясь с ответом. - Мне об этом сообщили перед моей поездкой в лагерь, - продолжил фон Вегерхоф, пока он все так же сидел молча, переваривая услышанное, - однако сделано это, как я понимаю, давно. Бруно наверняка не одобрит, но я все-таки скажу: предполагаю, что подобный разговор имел место между ним и наследником, и Фридрих выбил у отца соответствующее решение именно по просьбе Бруно. Словом, как бы там ни было, а хочешь ты того или нет - вот уж чуть более года ты граф. Мои поздравления. Соответствующие документы хранятся в Совете, и тебе их, полагаю, покажут, буде у тебя возникнет желание на них полюбоваться. Je demande pardon, что забыли сообщить.


- Иди ты вместе с ними... - начал Курт ожесточенно и запнулся, не договорив.


- Негодная, Гессе, дурная это традиция - казнить гонца за принесенные им вести, - укоризненно вздохнул стриг, - дурная и не христианская... Имей в виду, что теперь ты владеешь бывшим имением Адельхайды. Стараниями Сфорцы и Фридриха оно долго пребывало под прямым императорским управлением, и Рудольф не передал его никому из толпы жаждущих, pardon, наложить лапу. Оцени, сколько сил было задействовано ради тебя.


- Ради меня или ради имения Адельхайды?


- Да, управление имением, равно как и доходы с него, по-прежнему отходят к Конгрегации, но хотя бы формально ты - граф фон Вайденхорст цу Рихтхофен - обеспеченный знатный отец, за которого твоим отпрыскам будет не совестно перед общественностью. Однако, - игнорируя кислую физиономию Курта, продолжил фон Вегерхоф, - даже при всем этом - положение Альты весьма незавидно, что крайне неприятно, даже если не брать в расчет высокородных любовников. Да, ты ее признал. Да, твое имя она носит. Да, ее отец - знатная особа, знаменитость и практически живая легенда... Мартину этого достаточно: он мужчина и к тому же сам - обладатель Печати и Знака, а весьма расплывчатое звание expertus"а Конгрегации, каковое имеет Альта, особых преимуществ в глазах окружающих ей не дает, ибо сохраняется главный компрометирующий ее момент: она внебрачный ребенок. Бруно считает, что это следует исправить хотя бы post factum.


- Numne[11], - безвыразительно сказал Курт, и фон Вегерхоф с показным бессилием развел руками:


- Это решение Совета.


- Я все еще жду, когда ты скажешь, что это глупая шутка.


- В таком случае тебе и впрямь придется обрести бессмертие, ибо ждать придется долго.


- Да вы там спятили.


- Tout se paye[12], Гессе, - без улыбки заметил стриг. - Уж тебе ли этого не знать... А что, в конце концов, тебя так беспокоит? Никто не требует от тебя сочетаться браком со старой девой восьми десятков лет от роду или малолетней неразумной дурнушкой. Насколько мне известно, в те дни, когда ты наведываешься в академию, ваши с Готтер встречи не обходятся совместным чтением "Pater noster", иными словами, одна из важных составляющих брака уже присутствует. Она - вряд ли станет возражать, ибо не имеет на примете иных фаворитов. Ты, если не ошибаюсь, уж давно не отличаешься тягой к собиранию трофеев, посему твою свободу этот факт никак не ограничит, а матримониальных планов в отношении других женщин ты не имеешь. На твоей службе это также никак не скажется... Да и годы у вас обоих, признаемся, не те, чтоб так хвататься за вожделенную свободу. Приведи хотя бы один разумный довод, в связи с которым сие действо тебе претит.


Курт молча и хмуро скосился на фляжку, однако на сей раз за нее не взялся, лишь вздохнув и отвернувшись.


- Доводов нет, - кивнул фон Вегерхоф, так и не дождавшись ответа. - Стало быть, если не распадется Конгрегация, не сгорит в пламени войны Империя и ты останешься в живых после нового расследования, наведаешься в академию и утрясешь формальности.


- Отличный стимул сдохнуть вовремя... - пробурчал Курт и, не дав стригу возразить, повысил голос: - Со вторым вопросом разобрались. Что на третье? То самое расследование, как я понимаю?


- И оно тоже, - подтвердил фон Вегерхоф и, на мгновение замявшись, добавил: - И Мартин. С ним тоже проблемы.


- Я заметил.


- Ouais?[13]


- Он сам не свой сегодня, это не увидит только слепой. До внезапного знакомства с личной жизнью Альты я намеревался с ним поговорить, но... не сложилось.


- "Сегодня", - повторил стриг недовольно. - А ты сама проницательность, о лучший инквизитор Империи... Как он тебя зовет?


- Что?.. - непонимающе нахмурился Курт, и тот повторил с расстановкой:


- Мартин. Как он к тебе обращается в разговоре?.. Задумался? - с усталой едкостью констатировал фон Вегерхоф. - Полагаю, это оттого, что каких-либо обращений он по возможности избегает вовсе. А знаешь, как он зовет тебя за глаза?


- Майстер Гессе, - нехотя ответил Курт, и стриг кивнул:


- Да. До сих пор. И сейчас ты не спросишь, почему Бруно молчал, ибо, сколь мне известно, об этом тебе говорили не раз, и не только ректор, и на сей раз спрошу уже я: где хваленая способность Молота Ведьм влезать в душу и располагать к себе?


- Ты что-то путаешь, - хмуро отозвался он. - Хваленой способностью Молота Ведьм является талант пробуждать в собеседнике грешные мысли о смертоубийстве.


- Ты в очень выгодном положении, согласен: увиливать от ответа и отговариваться сумрачными шуточками о собственной репутации ты можешь долго. А вопрос меж тем остается. И еще кое-что: ты давно интересовался, как у него дела на службе?


- Спрашиваю при каждой встрече. И у него, и у Бруно.


- И что говорит тебе Бруно?


- Я полагал - ты спросишь, что говорит Мартин.


- "Нормально". Так он говорит, - уверенно предположил фон Вегерхоф. - А ты не докучаешь ему выяснением подробностей. Так что тебе говорит Бруно?


- Я так понимаю, тебе и без меня это прекрасно известно, - огрызнулся Курт. - Но если ты хочешь непременно услышать это от меня, скажу: по его словам, Мартин чрезмерно рьяно взялся за службу и настойчиво пытается доказать, что Сигнум и Печать получил не зря и достоин следовательского звания.


- Доказать, что достоин тебя, - с нажимом поправил стриг. - А когда ты даже не в последний раз, а хотя бы лишь однажды сказал ему, что им гордишься?


- Я не могу им гордиться, это - понятно? Дни, когда я был рядом, можно сосчитать, не напрягаясь; хвалиться здесь совершенно нечем, но сие есть факт. Не я его воспитал - его воспитали академия, Бруно, Висконти и Готтер. Даже ты его видел чаще, чем я, и даже Хауэр с Крамером повлияли на него больше, чем я, а помимо прочего - все, чего достиг Мартин, это в первую очередь и его собственная заслуга тоже, заслуга его прилежания, ума, устремленности. Чем я могу гордиться - тем, что когда-то имел отношение к его зачатию? Это глупо.


- Mon Dieu[14], Гессе, - поморщился фон Вегерхоф, - ты скоро упрёшься в полвека жизни, а ведешь себя порой, как мальчишка. Можно хотя бы изредка отбрасывать свою принципиальность? Ты можешь ему это просто сказать?


- То есть, сказать то, чего я не думаю?.. Судя по началу этого разговора, Бруно и тебе во всех детальностях поведал о служебном рвении Мартина, и, стало быть, ты должен знать, каковы его успехи на этом поприще. Ведь так?


- Так. Перед тем, как направиться сюда, я видел стопку отчетов с его подписью, и стопка, Гессе, была толщиной с палец; и это по большей части не промежуточные выписки по ходу расследований, а именно итоговые отчеты. И пусть заметная их часть - это обыденная мелочь, но у тебя самого не набиралось столько даже таких расследований в его годы.


- Quod suus eam,[15] - одобрительно кивнул Курт. - И этому человеку ты мне предлагаешь солгать в надежде, что он этого не поймет?


- Mon Dieu... - повторил фон Вегерхоф уныло. - Просто беда с вашим семейством... Хорошо, оставим это. Зайдем с другой стороны. Как и ты сам верно заметил, за все эти годы побыть вместе вам почти не доводилось, и Совет также признает свою часть вины в этом, не перекладывая всю ее тяжесть исключительно на твои плечи. Обратить прошлое вспять невозможно, но можно попытаться исправить хоть что-то, посему новое расследование вы проведете вместе.


- Если мне не изменяет память, при выпуске Мартина именно Совет постановил, что наша совместная работа скверно на него повлияет.


- А ты не умничай, - недовольно осадил стриг, и Курт невесело усмехнулся, демонстративно вскинув руки. - На самостоятельную службу у парня было два года, он вполне освоился и понял свои силы, и сейчас ваша пара не будет представлять собою матерого следователя и мальчишку-выпускника без права и желания голоса и мнения. Это, к слову, прямое указание: сие назначение не подразумевает, что тебе придали нового помощника, которого разрешается доводить до душевного срыва и монастыря.


- Мне это теперь будут поминать вечно?


- Гессе, от тебя в смятении и запредельном ужасе, точно от всадника Апокалипсиса, сбежали два напарника, - подчеркнуто мягко напомнил фон Вегерхоф. - И на твоем месте я бы особенно не бунтовал, а учел сказанное.


- Я учту.


- Надеюсь. Припомни себя в его годы. Поставь себя на его место. Подумай. Когда тебе покажется, что ты все понял - подумай еще раз. Испортишь парня - тебе ничего за это не будет, bien sûr[16], но сам себе этого не простишь.


- Я достаточно проникся и уже загодя устыдился, - заверил Курт. - Поскольку отказаться от этого плана мне явно не предоставили права - я бы хотел перейти к сути. Что нам предстоит и где?


Фон Вегерхоф бросил на собеседника хмурый взгляд, словно сомневаясь, что все сказанное возымело хоть какое-то действие, и кивнул, вздохнув:


- Грайерц.


- Вот как, - многозначительно отозвался Курт спустя несколько секунд молчания, и фон Вегерхоф многозначительно кивнул:


- Да.


Курт медленно кивнул в ответ, снова умолкнув, и стриг замолчал тоже, давая ему время осмыслить услышанное.


Грайерц. Небольшой городок в орте[17] Фрайбург, недалеко от границы с Францией. Но что куда более важно - неподалеку от владений Австрийца; по сути, до этой границы можно дойти пешком, не особенно напрягаясь. Констанц, где сейчас проходит Собор, приблизительно в сорока двух-трех милях к северо-востоку, стало быть, грядущее расследование с Собором не связано...


- До сих пор, - продолжил, наконец, фон Вегерхоф, - наши там бывали набегами. Постоянного следователя, на которого было бы возложено это дело, нет: слишком дело необычно, слишком расследование растянуто, и тому, на чью долю оно выпало бы безраздельно, пришлось бы попросту сидеть на одном месте месяцами, а этого мы себе позволить не можем. И вот сейчас дело в руках Мартина.


- Вы выяснили, наконец, хотя бы приближенно, что там происходит? - спросил он, и стриг вздохнул:


- Если бы...


- Понятно, - коротко кивнул он.


Год. Почти год назад, летом 1414 года, началось одно из самых странных расследований в истории Конгрегации. После ненастной июльской ночи с грозой и градом в окрестностях Грайерца, по словам местных, "начались чудеса". Пропало несколько человек - сначала мальчик, потом его мать, которая пыталась разыскать его, потом влюбленная парочка, спустя еще неделю - двое мужчин, дровосеки. После этих случаев жители навскидку определили regio abnorma - чуть менее чем в четверти мили от того холма, где располагается городок.


Смычка леса с близлежащим лугом находится, если Курт верно помнил отчеты, примерно в часе пути от Грайерца или чуть больше, если принять во внимание холмистую местность и неспешный шаг. Однажды обитатели городка заметили, что есть некая область в лесу, где стоит свернуть чуть в сторону - и путник окажется на лугу через пару минут. Будь эта странность единственной, из этого даже можно было б извлечь пользу... Однако это был довольно узкий коридор - то самое место, которое выкидывало такой занятный кунштюк, а стоило сделать от этого коридора несколько лишних шагов в сторону, и оказавшееся там живое существо таяло в воздухе. Оно исчезало и не появлялось больше нигде и никогда.


Таким образом сгинули коза и собака одного из горожан у него на глазах, и, как знать, возможно, один из пропавших жителей ушел тем же путем. А возможно, его "съела земля" - именно такие слова одного из местных хранили отчеты. В определенном участке леса земля могла внезапно разверзнуться и поглотить идущее по ней существо.


Курт не следил за расследованием с особой пристальностью - там работали другие сослужители, это было не его делом, но не слышать о происходящем было невозможно, и подробности время от времени доходили до его ушей. О том, что происходит в глубине этой "странной" части леса, среди местных начали бродить столь занимательные истории, что уже невозможно было понять, где правда, увиденная истинными свидетелями, а где измышленные кем-то сказки, зажившие собственной жизнью, но за одно можно было поручиться: неподалеку от Грайерца происходит нечто сверхобычное. Люди продолжали исчезать - не часто, ибо жители опасались забредать на ту территорию, однако время от времени это случалось. Людская тяга к тайне за историю человечества сгубила больше народу, чем войны и разбойники...


- Вот только не понимаю, при чем здесь я или кто угодно из следователей? - непонимающе уточнил Курт. - Если дело настолько завязло, туда надо не меня, туда надо expertus"а и бойцов побольше.


- К слову, если найдешь присланного в Грайерц expertus"а живым, будет неплохо, - заметил стриг, и он вздохнул:


- Понятно. Как пропал - сведения есть?


- Никаких. В очередной раз вышел на место оценить обстановку и сгинул. Тела не нашли, хотя, как ты понимаешь, особенно глубоко в лесу никто и не искал. Мартин сражаться с призраками в одиночку не стал: отправил отчеты Совету и по первому требованию покинул Грайерц для обсуждения дальнейших действий.


- Молодец, - одобрительно заметил Курт, и стриг усмехнулся:


- А ты бы послал Совет последними словами, остался и попытался бы разобраться сам.


- И вляпался бы в очередное дерьмо, попутно погубив уйму народу и спалив хозяйский замок.


- Замок-то зачем?


- Не знаю, я бы наверняка нашел зачем.


- Тут ты прав, - уже серьезно согласился фон Вегерхоф. - При всей схожести ваших натур, твоей горячности у Мартина нет, он прежде думает, лишь потом действует; тешу себя надеждой, что доля заслуги Совета в воспитании у него этой черты имеется... Еще находясь в Грайерце, он запросил людей в поддержку и дальнейших инструкций от более опытных сослужителей и руководства, и вот тут-то и было решено привлечь тебя.


- Почему?


- Клипот, - многозначительно произнес фон Вегерхоф, и Курт болезненно поморщился. - Мы не считаем, что в Грайерце случился именно прорыв в клипот, но ни одного другого следователя, побывавшего в странных потусторонних местах и вышедшего оттуда живым и в своем уме, мы не знаем. У тебя есть хотя бы близкий, похожий опыт, у других нет вовсе никакого.


- Логика есть, хотя сомневаюсь, что мой опыт поможет...


- Хуже не сделает - это уж точно, - серьезно заметил стриг. - А если тебе удастся помочь Мартину раскрутить дело, сразу оттуда ты направишься в Констанц. Бруно считает, что твое присутствие на Соборе будет нелишним, учитывая собравшихся там персон.


- Как ты, однако, просто это сказал. Просто вот так взять - и раскрутить дело.


- Ну ты же Гессе, - пожал плечами фон Вегерхоф. - А тут у нас будет целых два Гессе.


- А почему вообще Мартин все еще здесь, почему я здесь? Почему нас обоих просто не направили в Грайерц сразу, зачем этот общий сбор у Хауэра?


- Вы оба, вполне возможно, в последний раз увиделись с друзьями и родными, - мягко напомнил стриг. - Отсюда до того городишки два дня верхом; потеря времени - несколько дней, но с этой потерей можно смириться, учитывая, что сия встреча, возможно, последняя. К прочему, время и не терялось совсем уж впустую - по запросу Мартина были собраны солдаты для оцепления сомнительных участков, и к тому времени, как вы прибудете на место, они уже будут там. Исчезновения людей участились в последнее время, и мы согласились с его мыслью, что стоит хоть как-то, в меру наших сил, блюсти границу этого места.


- Что за вояки?


- Наши. Никаких городских солдат, никакой наемной силы. Не зондеры, bien sûr[18], но люди надежные, к бунту и сумасшествию не склонные, приказы не обсуждающие, под командованием молодого, но смышленого рыцаря. Бенедикт фон Нойбауэр, был взят на службу в Конгрегацию лет пять назад, показал себя достойно.


- У местных есть версия? Старые легенды, подозрения, слухи, бабушкины сказки?


- Нет. Каких-либо особенных, выдающихся персон в Грайерце не обитало, специфических легенд не имеется, сказки такие же, как и по всей Германии и за ее пределами. Версий также ни у кого никаких нет... Хотя говорить с местными вообще затруднительно: городок замкнутый, отдаленный, французская граница близко, и смешение там происходило долгое и изрядное...


- Боже, - поморщился Курт; фон Вегерхоф кивнул:


- Oui. Причем это и не французский, ему я Мартина обучил, насколько хватило у меня времени (сам понимаешь, виделись мы в эти годы нечасто), это самостоятельный диалект. Немецкий большинство жителей немного разумеет, однако говорящих на нем так, чтобы их было возможно понять, можно перечесть по пальцам. Мартин неплохо справлялся, хотя и сознавался, что пришлось нелегко. Но на сей раз с вами буду я и смогу помочь, если возникнут затруднения.


- Ты?.. - нахмурился Курт. - Зачем? Только не говори, что Конгрегация выдала нам тебя как переводчика, потому что даже для великого Молота Ведьм это будет чересчур.


- Ты прав, - согласился фон Вегерхоф сумрачно. - Чересчур.



Глава 3



"Йонас Фёллер, expertus.


Итоги первого дня любопытны, но не слишком богаты на полезную информацию.


Городок производит странное впечатление. Полагаю, до начала этих событий ему бы более подошло зваться деревней, ибо по сути это и есть лишь деревня, прилегающая к замку графа Грайерца и питающая оный замок. У местных это звучит весьма странно, причем у всех по-разному - "Грюйер", "Гроер", "Гройц"... По словам майстера Бекера, однако, его вопросы понимают, и что более важно - майстер Бекер понимает их ответы. Мои попытки пообщаться с горожанами потерпели крах, я понимаю одно слово из пяти, и это ужасно.


К моменту нашего прибытия этот маленький городок стал похож на бочонок, переполненный содержимым более надлежащего объема. За те месяцы, что расползались слухи о здешних событиях, к Грайерцу стянулись всевозможные странные личности. По пути сюда я видел монаха, явно бесприютного, в поношенной рясе; он бродил по лесу и возглашал молитвы так громогласно, что пугались наши кони. Участок леса не отзывался никакими эманациями, в самом монахе не было ничего сверхобычного, простой брат во Христе и совершенно очевидно - в экзальтации. Говорить с нами он отказался, явно сочтя недостойным прерывать свои молитвы даже ради беседы со служителями Конгрегации. Майстер Бекер решил, что будет неверным сходу вступать в конфликты с неведомыми персонами, и постановил найти его для беседы позже".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Нанесли визит графу Акселю фон Грайерцу. Сей сорокадвухлетний отец семейства (жена, двое сыновей, один из коих недавно обрел рыцарское звание и ныне находится на императорской службе), увы, злоупотребляет спиртным сверх меры. Происходящее совершенно очевидно оказалось непосильной ношей не столько для его ума, сколько для духа. Граф в растерянности, так как не знает, что думать о напасти, постигшей его владения. Так называемый Предел поглотил собою заметную часть леса, луга и прилегающей речушки, чем лишил графскую казну некоторых доходов и удобств, включая, например, внушительный кус козьего и коровьего выпаса.


Так называемые паломники собирают на его землях сушняк и ягоды, и, возможно, изредка охотятся на мелкого зверя (не доказано), что еще больше истощает графскую казну, однако приказать гнать с оружием нагрянувших к нему паломников он опасается, так как они не представляют опасности, не причиняют вреда его подданным, а также показывают себя как люди, ищущие Господнего блага, и обрести славу гонителя верующих ему никак не хочется. К прочему, у его подданных так называемые паломники зачастую покупают провизию, платя за все честно и без торга, что хоть как-то восстанавливает финансовый баланс от их пребывания и возмутительного существования Предела.


Его супруга пребывает в уверенности, что где-то во глубине поколений осталась некая неприглядная история рода, и теперь Господня кара настигает потомков. Никаких причин так думать у нее нет, никаких преданий на это счет ни в ее семье, ни в семействе графа не существует, и с уверенностью могу отнести сию версию исключительно к области фантазий испуганной женщины. Младшему сыну графа пять лет, поблизости от так называемого Предела он не бывал и как свидетель интереса не представляет.


Когда пошли первые слухи об исчезновениях и странностях, граф им не поверил, решив, что (v. i.[19]) "у каждого уважающего себя захолустья должна быть своя легенда о дьявольских местах в лесу, куда нельзя заходить". Прошу заметить, как себя воспринимает владетель одного из приграничных графств - на мой взгляд, для человека, на чьих плечах лежит ответственность за один из серьезнейших участков границы, это настроение не слишком бодрое. Впрочем, это лишь мое мнение.


Далее, когда слухи стали чаще и громче, граф отрядил двоих солдат из своей стражи для проверки территории, будучи уверенным в том, что найдено никаких странностей не будет, но зато это успокоит народ. Солдат до границы так называемого Предела сопровождало около двух дюжин горожан, каковые остановились у этой границы, наблюдая, и по словам присутствовавших, пройдя вглубь, оба солдата "растворились в воздухе, как кусок соли в воде". Из свидетелей мною после было опрошено четверо, все четверо сходятся в этих показаниях.


Граф Грайерц был "взволнован и раздосадован", но все же не поверил услышанному, ибо (v. i.) "а вы бы, майстер инквизитор, поверили в столь редкостную чушь?". Так как горожане отказывались входить в "дьявольскую" часть леса, а также даже и под угрозой не желали заходить на сомнительный участок луга, граф решил успокоить подданных самолично, для чего и явился сам. Впрочем, от того, чтобы показать безопасность своих владений на собственном примере, он был удержан горожанами, и по их настоянию была отловлена и выпущена вперед коза, пожертвованная одним из них.


Со слов как присутствовавших, так и самого графа Грайерца, "бедное животное скрутило в жгут" и "похоже было, как если б невидимый великан возжелал свернуть из нее фитиль для светильника". Именно после сих событий граф Грайерц обратился к Конгрегации".



***


"Йонас Фёллер, expertus.


У подножия холма, где располагается Грайерц, в подлеске, множество самодельных шатров и шалашей. Кто эти люди - местные не могут сказать, все зовут их "паломники", ибо собрались эти толпы здесь исключительно с целью оказаться поблизости от Предела. Сие название зародилось именно в среде паломников: до их прихода жители Грайерца называли территорию, подвергшуюся странным изменениям, с народной простотой - "Дьявольское место". Однако вскоре отовсюду стянулись люди, по чьему мнению в окрестностях городка случилось не то явление ангела, не то снисхождение Господней силы, не то что-то в этом роде. Составить более упорядоченное мнение об их чаяниях пока не могу, ибо в среде самих паломников, как мы поняли, нет единой идеи; побеседовать с кем-либо из самих паломников пока не удалось, и представления о них на сей момент мы имеем с пересказов горожан. Однако почти все явившиеся явно сходятся в том, что Предел есть явление не диавольское, но божественное. Под их влиянием установился в обиходе и новый термин. Опасаюсь того, что они могут доставить множество неприятностей.


К границе Предела мы не приближались, посему собственных выводов, хотя б и начальных, о происходящем у меня пока нет".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Народный слух оказался более благосклонным к распространяемым рассказам о чудных делах в Грайерце, нежели графский, и к тому времени, как сюда прибыли мы с майстером Фёллером, лагерь "паломников" в подлеске, а in breve cogere[20], искателей чудес, о возникновении которого сообщали ранее посланные в Грайерц коллеги, существенно вырос. Мое мнение - немногие из них сами понимают, что делают здесь, чего ожидают и почему здесь остаются. Возможно, мнение ошибочное, для его подтверждения или опровержения планирую побеседовать с паломниками.


Прибывшие сюда люди не причиняют вреда, не замечены в кражах, нападениях или излишней назойливости в отношении горожан, однако считаю необходимым направить в Грайерц бойцов Конгрегации. Primo, подобные сообщества непредсказуемы и в своих поступках зачастую внезапны. Secundo, считаю необходимым оцепить подходы к так называемому Пределу. По данным, которые я успел собрать, кое-кто из местных и также из прибывших заходят внутрь, каким-то непостижимым образом исхитряясь оставаться невредимыми. Правда это или нет, счастливое ли стечение обстоятельств или некое чутье, а также для чего они это делают - мне пока неизвестно, но даже и просто от любопытствующих, дабы уберечь их от опасности и гибели по собственной глупости, оградить так называемый Предел следует".



***


"Йонас Фёллер, expertus.


Совершил первый выход на место. Сосредоточиться было сложно, ибо за мной неотступно бродили любопытствующие из числа горожан и паломников. Они держались в отдалении, однако их пристальное внимание несколько выводило из равновесия и отвлекало, ибо было неясно, чего от них можно ожидать.


Впрочем, первое впечатление я составил, однако не могу сказать, что составил мнение. С одной стороны, я не уловил каких-либо эманаций, говорящих о диавольской природе возникшего в Грайерце явления, а также каких-либо признаков чего-либо много худшего. С другой стороны, после такого предварительного заключения (по логике действия и ad imperatum[21]) я был вынужден произвести также и проверку версии, принятой в среде паломников, однако и никаких сил, могущих быть отнесенными к божественным проявлениям, я также ощутить не сумел.


Напряжение, бессомненно существующее в Пределе, носит довольно странный, запутанный характер, и я затрудняюсь в определении его природы. Возможно, следующий выход принесет больше пользы.


Ситуацию еще более осложняет то, что местному населению и паломникам мне приходится представляться просто священнослужителем, опасаясь дурной реакции на мой status. К самому факту служения expertus'ов в Конгрегации люди уже почти привыкли, однако в их головах все еще удручающе скверно приживается мысль, что expertus может быть и священником".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Удалось поговорить с так называемыми паломниками. По первому впечатлению могу сказать, что собрались в Грайерце люди странные (впрочем, это характеризует всех паломников вообще), однако с виду доброжелательные. Я бы сказал, именно этим они страннее прочих и именно это вызывает наибольшее подозрение и неприятие.


Брат Якоб, коего мы встретили при въезде расхаживающим у границы так называемого Предела, явился сюда из Мюнхена, так как слышал, что здесь (v. i.) "творятся вещи дивные и восхитительные". По слухам, которые подвигли его на это путешествие, в Пределе слышали ангельское пение и видели (v. i.) "светозарные образы". Подтверждений этому от других паломников мне получить не удалось, посему отношу это к искажению свидетельских показаний и прямой фантазии. Брата Якоба в этом, однако, убедить не удалось, и он, сколь я понимаю, твердо вознамерился бродить по границе Предела с молитвами, пока собственными глазами не узрит образы и собственными ушами не услышит пение ангелов. Я предостерег его от опрометчивых попыток идти в поисках ангелов вглубь и буду надеяться, что со временем бедняга разочаруется в своих поисках и уберется восвояси.


Примерно с теми же чаяниями собрались здесь и прочие. Иными словами, все они убеждены, что в Грайерце имеет место нечто вроде откровения, события божественной природы, и если вести себя должным образом, это откровение можно постичь.


Самой мысли о возможной ереси каждый здесь страшится и при всяком разговоре подчеркивает, что никто не намерен создавать новый орден, проповедовать недолжное противление канонам Церкви или иным образом покушаться на установленные порядки. Майстер Фёллер прогулялся по их лагерю, и по его заключению - обладателей сверхобычного дара среди присутствующих нет. Разумеется, это лишь первый поверхностный взгляд, и он полагает, что следовало бы совершить еще одну "прогулку". Я с ним согласен. Не похоже, чтоб здесь ему что-то грозило.


Незлобивость и смирение почитаются в среде паломников за неоспоримые добродетели, и как я понимаю, при всей разнородности, которую являет собой эта communio spontanea[22], таковые - необходимое условие для пребывания в ней. Возможно, они попросту опасаются, что при иной линии поведения местные жители не станут их терпеть и изгонят, вполне обойдясь без участия людей графа.


Но повторюсь: считаю, что все выглядит слишком благостно, чтобы быть безобидным".



***


"Йонас Фёллер, expertus.


В среде паломников нет какого-либо единого предводителя или нескольких, все они держатся мелкими группками либо сами по себе, исхитряясь при этом жить в довольном согласии и без явных конфликтов. Впрочем, есть люди, коих они слушают как проповедников, хотя те себя за таковых не выдают и считают, что попросту умеют вслух выразить то, что думают прочие, а также добрым словом ободрить людей, оказавшихся вдали от родного дома, и за то их любят. Должен заметить, что в целом они правы: одну такую беседу я услышал, содержательного в ней не было ничего, лишь повторение разными красивыми словами одной мысли, что все они собрались здесь, дабы узнать, что происходит. Я бы сказал, что такой бессомненной очевидности мне ранее и слышать-то не доводилось.


Дважды я прошелся по всему лагерю, пытаясь уловить эманации, исходящие от кого-либо из присутствующих, и пока результат отрицательный: ни одного обладателя сверхнатуральных возможностей среди паломников не обнаружено. Однако, памятуя расследование в Бамберге, не считаю возможным с точностью дать заключение, что таковых нет.


Обозначить подозрительных персон не могу: подозрительными в таких условиях кажутся все. В этом полагаюсь на проницательность майстера Бекера".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Опрос горожан показал довольно ровное отношение к так называемым паломникам. Правила, принятые ими, дали свои плоды: так как они никому не мешают и не позволяют себе никоим образом задевать местных жителей, они и не вызывают особой неприязни.


Мои попытки задавать вопросы в лагере самих паломников встречаются без воодушевления, но и без враждебности: мне отвечают, от разговоров не бегут, при общении ведут себя со сдержанной уважительностью. Есть, впрочем, и отдельные представители этого сообщества, вступающие в беседы со мною мало того что охотно, но и по собственному почину; они полагают, что прибытие инквизитора ускорит раскрытие тайн так называемого Предела и явит им откровение, ради коего все они сюда явились. Пытаясь придать нашей беседе долю задушевности, однажды я в шутку спросил одного из них, не ждет ли он, что я или майстер Фёллер за руку выведем к ним ангела или вынесем из кустов Святой Грааль. Боюсь, что как шутку паломник это не воспринял.


Должен также отметить еще один важный момент. Все паломники блюдут пост. Поначалу мне думалось - это из-за того, что мясо дорого, а дерзать еще и охотиться во владениях графа они опасаются, но оказалось, что поста обитатели этого лагеря придерживаются осознанно. На мои вопросы они отвечают, что блюдут чистоту души и тела, дабы не осквернять собою святое, возможно, место, однако меня беспокоят иные доводы, кои они при том приводят. Так называемые паломники, объясняя принятые ими правила, говорят о (v. i.) "любви ко всякой живой твари" и милосердии, и даже если оная тварь не была умерщвлена для пропитания лично ими, (v. i.) "во время трапезы, поедая плоть Божией твари, нельзя не привести на ум ее мучения во время гибели".


Я никоим образом не подвергаю сомнению, что кротость сердца и искоренение в своей душе всякой жестокости достойны похвалы, а ожидание дней, когда "lupus et agnus pascentur simul[23]" - благочестивое и верное чаяние, однако то, как выражают его так называемые паломники, вызывает у меня подозрение. Alias[24], чувствую ересь, хотя доказать еще не могу.


Позже вернусь в лагерь и выясню подробности".



***


"Йонас Фёллер, expertus.


Узнал, что сегодня в Пределе исчез брат Якоб. Если сказать точнее, он ушел из лагеря паломников два дня назад, но так как до сей поры не вернулся - его было постановлено считать погибшим. Я пытался вызнать хоть что-то об обстоятельствах происшествия и должен сказать, что говорили со мной на удивление охотно, хотя полезного я узнал мало. Вместе с ним пропал и один из паломников - молодой парень, как считается - наемник, одинокий; по крайней мере, о его семье никому ничего не ведомо.


Должен отметить некую странность в ответах паломников на мои вопросы. Несколько человек сказали мне, что не удивляются смерти наемника (а они убеждены, что и он, и брат Якоб именно погибли), ибо к Пределу он явился не как все, за откровением и чудом, а "в поисках наживы", и его грех погубил также брата Якоба, с которым они явно ушли вместе. Что за наживу разумели паломники, я не смог понять, а быть слишком назойливым по известным причинам опасался. Еще из своих бесед с ними я смог уяснить, что подобных тому наемнику здесь бывало множество (не могу сказать, сколько именно), и все они сгинули бесследно. Впрочем, говорят также, что некоторые из них нашли, что искали, и удалились со своей добычей.


Одна из женщин, с которой я говорил, обмолвилась также о пяти случаях пропажи людей, кои никогда и не пытались вступать в Предел, опасались его и уж точно не пошли бы туда без предупреждения и в одиночку. Их вещи оставались в лагере, а стало быть, эти люди не решили попросту бросить свою затею и уйти по домам. Тел их не находили, живыми тоже.


Местным жителям или людям графа никто об этом не сообщал, справедливо полагая, что судьба непрошеных гостей никого из них не интересует".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Я проверил информацию, полученную через майстера Фёллера от так называемых паломников. Согласно ей, в лагере имели место исчезновения людей, о коих доподлинно не было известно, входили ли они на территорию Предела. Опрос свидетелей показал, что все они исчезли, войдя глубоко в лес за какой-либо надобностью, например, для сбора сушняка, но неизвестно, так ли это, или сие было отговоркой с их стороны.


Также выяснил кое-что любопытное относительно "пришедших за наживой". Как я понял из рассказов так называемых паломников, все это не более чем слухи, а то и попросту фантазии либо же неведомо на чем основанные надежды. Считается, что на территории Предела находятся предметы, прежде бывшие обыкновенными и такими с виду оставшиеся, но впитавшие в себя неведомую силу того места и оттого приобретшие чудесные свойства. Говорили о камнях, обыкновенных булыжниках, исцеляющих болезни, о ветках, срезанных с деревьев, каковые теперь обрели едва ли не свойства волшебных жезлов, исполняющих желания. И если в историю о камнях я еще готов поверить (ибо классифицировать эманации Предела майстер Фёллер до сих пор не смог, и ждать можно всякого), то в сказки о волшебных жезлах верится с трудом. Обнаружить хотя бы одного человека, видевшего подобные предметы въяве, я не смог, все рассказы были лишь переложением чьих-то слов, а те слова, в свою очередь, также были пересказом услышанного.


Один из тех, с кем я говорил, Грегор Харт, по свидетельству его собратьев паломников, явился в Грайерц именно в поисках таких предметов, входил внутрь так называемого Предела и возвращался оттуда. На мои вопросы Харт долго не желал отвечать, после чего неохотно пояснил источник слухов: на территорию Предела он заступил однажды, сбившись с пути, но прошел недалеко и вовремя возвратился, не угодив ни в одну из его странных ловушек. Рассказав об этом кому-то из паломников, он сам же на следующий день услышал о себе, что бродил в тех местах часами, а теперь говорят, что он едва ли не живет там, и какой-то человек даже предлагал ему поход в так называемый Предел в поисках исцеляющих камней, от чего Харт отказался.


Не знаю, верить ли ему. Поймать его на лжи я не смог, но что-то в его поведении меня настораживает".



***


"Йонас Фёллер, expertus.


Вле


Вчера на


Вымарано две строки.


Adnot.[25]: Майстер Фёллер находится в состоянии крайнего возбуждения и не в силах писать. Записываю с его слов.


Вчерашним утром я решился на еще один выход к границам Предела с целью выяснить хотя бы, не различается ли сила исходящих из него эманаций какими-либо оттенками и насыщенностью в зависимости от места. Обойдя границу по лугу, я могу с уверенностью заключить, что ощущаемые там токи столь же полны и явственно осязаемы, как и в части леса, что я исследовал первой.


С луга я возвратился в лес и ушел вглубь, намереваясь для полной убежденности обойти с другой стороны Предела. Его я четко ощущал по правую руку от себя и был полностью открыт, дабы ненароком не сбиться с пути и не вступить за его границу. Внезапно я ощутил приступ тошноты и в первый миг решил, что не рассчитал сил, переутомился, но тут же понял, что сие ощущение не телесной природы. В следующее мгновение меня накрыло волною темных, отвратительных, гнетущих эманаций, от каковых я едва не лишился сознания. Сделав механически несколько шагов, я ощутил, как они ослабли. Преодолевая себя, я отступил назад, к месту, которое только что миновал, и услышал их снова, а вчувствовавшись, понял, что исходят они из земли подо мною.


Отметив место, я возвратился в Грайерц и сообщил о своей находке майстеру Бекеру, и вместе с ним и двумя горожанами мы вновь пришли к отмеченному мною месту. Пока горожане копали, где было сказано, приступы дурноты одолевали меня все сильнее, и я сам не понимаю, как удержал себя по эту сторону сознания.


Один из копателей вдруг вскрикнул и хотел бросить лопату, но майстер Бекер велел ему продолжать, и вскоре в земле обнаружилось тело, при виде коего оба горожанина выскочили из ямы и с громкими молитвами убежали в кусты. Мне кажется, им стало дурно, но на это я не обратил особенного внимания, потому что дурно стало и мне. Однако увидев, как недоуменно смотрит на нашу находку майстер Бекер, я вынудил себя приблизиться и заглянуть.


Здесь я потерял сознание и далее не могу свидетельствовать".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


В лесу, вдалеке от лагеря так называемых паломников и неподалеку от границ Предела, обнаружено тело, захороненное, насколько я могу судить, около полутора недель тому назад или чуть больше. Прежде чем отдать нашим не вполне добровольным помощникам приказ копать, я осмотрел место, указанное майстером Фёллером. Очевидно, что некогда дерн был аккуратно снят, а два невысоких куста, что росли там, высажены человеческими руками и также недавно. Несмотря на поразительно раннюю в этом году весну, должен заметить, что все описанное явно заняло много времени и сил, ибо земля тогда еще не оттаяла полностью. Сделано все это было крайне тщательно, покров прошлогодних листьев (тоже явно набросанный кем-то) и подсохшей травы скрыл следы этой работы, и мимо сей могилы вполне можно было пройти, ничего не заметив, если б не дар нашего expertus'а.


Тело, обнаруженное в незаконном захоронении, должен сказать, ввергло меня в недоумение, а удручающее состояние майстера Фёллера лучше всяких иных свидетельств показывало, что то, с чем мы имеем дело - не какой-то дикий lusus naturae[26], а настоящая малефиция.


С довольным трудом вытащивши горожан из кустов, где они попрятались, я потребовал от них дальнейшей помощи, а именно - извлечь труп из ямы и безотлагательно отыскать для меня инструменты, годные для анатомирования. Я счел, что этим можно побеспокоить графа Грайерца, так как этот достойный муж обещал мне любую помощь. Напомню: при моем расследовании в Биркенбахе неподалеку от мест, где жители добывали глину, также было обнаружено незаконное погребение, и тело, пролежавшее в глиняной могиле более месяца, было извлечено почти неповрежденным, однако на глазах разложилось на воздухе. Опасаясь повторения подобного провала, я счел, что имею достаточно оснований, дабы спешить с анатомированием.


На анатомирование граф Грайерц явился лично, по его словам - из любопытства, но я думаю - просто не поверив посланному мною горожанину. Отмечу также, что граф, хоть и был в явном stupor'е от нашей находки, заверил меня, что готов всецело способствовать расследованию, для чего необходимые инструменты вытребовал у своего эскулапа.


Майстер Фёллер, несколько опамятовавшись, также выразил желание присутствовать, отказавшись уходить. Условившись, что он все же покинет это место, как только ощущаемые им энергии станут слишком давить на его разум, я возражать не стал.



Отчет по вскрытию.


Тело с признаками мужского пола: отсутствие грудей, в наличии organa genitalia masculina externa[27] человеческого устройства. Рост не слишком высокий, но с точностью его определить затруднительно. Конечности человеческие. От плеч и до головы (включительно) тело имеет признаки молодого бычка. Сама голова, глаза, форма ушей и рта (пасти), зубы, остатки волосяного покрова и зачатки роговых бугров надо лбом явственно указывают на животную природу. О кожном покрове что-то точное сказать затруднительно, разложение уже зашло довольно далеко, однако мне показалось, что и он более похож на животную шкуру.


У тела такой давности смерти и захоронения должна наблюдаться гнилостная сетка, при вскрытии сама кровь должна иметь консистенцию застоявшихся сливок и серо-бурый цвет, однако в обнаруженном теле сосуды и вены составляли сетку темно-серого цвета, кровь же была почти черного окраса, но при должной консистенции.


При анатомировании тканей отмечены многочисленные внутренние кровоизлияния. Несколько внутренностей лопнули (печень, одна почка, селезенка), сердце же разорвано почти на клочки. Следов гематом на коже против пострадавших органов и тканей не имеется, трещин и переломов ребер или иных костей нет, следовательно, внутренние органы не были повреждены в результате избиения.


В мышечных тканях также очевидно излитие крови, судя по всему - из множества лопнувших сосудов, мышечные волокна в этих местах тоже разорваны. Наибольшее количество таких повреждений отмечено там, где тело человека переходит в тело животного. Это не похоже на неудачную операцию по совмещению двух натур - никаких швов и соединений не наблюдается, скорее все выглядит так, что тело разорвало изнутри в процессе его превращения.


Смрад и ускорившееся разложение, а также состояние майстера Фёллера, явственно указывающее на малефическую природу существа, вынудили меня спешно уничтожить тело. Во избежание возможных проблем, под мою ответственность и по моему указанию, труп был сожжен в тот же день.


Опрос горожан и обитателей лагеря так называемых паломников отложен на завтра ввиду позднего времени".



***


"Йонас Фёллер, expertus.


Я не знаю, к чему отнести свое состояние, есть ли моя подавленность следствие воздействия сил, с коими я соприкоснулся, или же мой разум отзывается на пережитые ощущения, но в любом случае - я считаю необходимым об этом упомянуть. Минувшей ночью я плохо спал, просыпался в лихорадке и смятении. Сновидений не было вовсе, посему нельзя сказать, что меня мучили кошмары, однако будто нечто темное облекало меня всего - и душу, и словно бы тело. Я бы сказал, что повсюду мерещилась кровавая пелена, но это не было похоже на болезненный бред или даже обычный пугающий сон, я повторю с уверенностью, что снов и видений не было. Это было чувство. Чувство, коего я до сей поры не испытывал.


Утром я поднялся разбитым, и даже кажется, что лучше бы мне было не ложиться вовсе.


Майстер Бекер отправился беседовать с паломниками, и в этом я не могу ему помочь, но и сидеть без дела не могу тоже. Это существо не дает мне покоя. Что оно? Порождение Предела? Казалось бы, какие еще могут быть версии? Но ведь от самого Предела не исходит ничего подобного, он пугает своей непознаваемостью, но не испускает никаких темных эманаций, он совершенно не похож на то, что я слышал подле той страшной могилы и после, присутствуя на анатомировании.


Или, быть может, я что-то упустил? Быть может, Предел, который сам является пятном чуждого в нашем земном мире, в себе содержит как бы дверь в двери, какую-то часть чуждого для себя самого? Быть может, где-то в той части леса, которую я еще не исследовал, есть нечто вроде коридора в неведомое, откуда и пришла эта тварь?


Так как исполнить рекомендацию майстер Бекера и просто отдыхать не выходит физически, я решил не терять понапрасну время и проверить свою версию. Пройду чуть дальше того места, где была найдена могила, и обойду границы Предела с той стороны. Не уверен, что мне стоит пытаться пройти внутрь него самого, но попытаюсь приблизиться настолько, насколько это окажется для меня возможным, попытаюсь вслушаться в него и понять, что происходит.


Хотелось бы мне знать, сколько правды в слухах о Грегоре Харте, который, как считается, входил в Предел и выходил оттуда. Хоть он и отрицает это, но ведь он может говорить так, опасаясь обвинений в ереси или сговоре с каким-то силами, помогающими ему выживать в этом странном месте. Вдруг слухи не лгут? Вдруг это шанс пощупать Предел изнутри?..".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Первый опрос так называемых паломников дал мало. Все они напуганы, но сложно понять, чем именно - то ли рассказами о странном существе, то ли тем, что это привлекло к ним внимание служителя Конгрегации, и теперь они опасаются, что их поголовно заподозрят невесть в чем.


Один из немногочисленных детей, присутствующих в лагере, рассказал, что около двух недель назад слышал в лесу "страшное мычание", но я не уверен, что сие не есть его фантазии, порожденные донесшимися до него новостями об облике существа. Никто более его слов подтвердить не смог. Впрочем, памятуя о том, что игнорирование детских показаний, не подтвержденных иными свидетельствами, уже заводило следствие в тупик, я a posteriori принимаю в расчет и правдивость его слов.


Обитатели Грайерца также возбуждены и встревожены, и если к так называемым паломникам мне приходилось довязываться с вопросами, то эти осаждают меня сами, охотно отвечая, но более одолевая вопросами меня самого, будто я, заглянув в нутро этого существа, должен был тотчас постичь все и сразу.


P.S. Майстер Фёллер покинул Грайерц еще утром, и до сих пор я его не видел. Люди, с которыми я говорил в лагере так называемых "паломников", утверждают, что видели его в лесу, сосредоточенного и явно болезненного. Волнуюсь".



***


"Мартин Бекер, следователь второго ранга.


Наступил вечер, и майстера Фёллера все еще нет. Осмотрев его вещи, я нашел последний составленный им отчет, в коем сказано, что он намерен снова осмотреть прилегающую к так называемому Пределу территорию. Хуже то, что по словам майстера Фёллера мне показалось - он намерен также войти внутрь. Надеюсь, я ошибаюсь. Грегор Харт утверждает, что майстер Фёллер не обращался к нему с просьбой провести по территории так называемого Предела, и его собратья, кажется, подтверждают, что он весь день был в лагере. Даже если все они не лгут - не уверен, что наш expertus не рискнет сунуться туда в одиночку.


In omnem eventum[28] вечер я посвящу составлению копий наших с ним отчетов, и если к завтрашнему полудню майстер Фёллер не появится, отправлю с этими копиями курьера".



Глава 4



Грайерц лепился на холме, покрытом свежей молодой зеленью, в прозрачном воздухе ощутимо пахло травяным соком, и казалось, что травинки лопаются под подошвами сапог и копытами коней, будто переполненные мехи. Зима в этом году решила отступить непривычно рано, уже в середине февраля снег сошел полностью, и сейчас, в начале апреля, все вокруг уже пропиталось солнечным теплом.


Заметно отощавшие за зиму четыре коровы бродили у подножья холма, у самой городской стены, выискивая растительность повыше, и на путников взирали равнодушно. Чуть в отдалении сгрудились десятка три овец с уже окрепшими ягнятами и столь же безучастно наблюдающий за прибывшими пастух - мальчишка неопределенного возраста.


- Pastorale... - пробормотал фон Вегерхоф не то с тоской, не то с легким раздражением; Мартин скосился в его сторону, однако ничего не сказал.


Майстер инквизитор Бекер вообще все время пути до Грайерца предпочитал блюсти молчание, если иного не требовали обстоятельства. Он рассказывал детальности начатого следствия, отвечал на вопросы о свидетелях и событиях, выдвигал свои версии и делился сомнениями, но когда тема расследования исчерпывалась - умолкал, пока какая-либо необходимость не принуждала его заговорить снова. Обыкновенно Курт ценил молчаливых спутников: обсуждение последних событий в политике, высоком свете или народе не относилось к числу его любимых занятий, если эти события не были чем-то значимы или не касались лично его, излияния и рассмотрения своих душевных тревог ему с лихвой хватало на исповеди, а чужие волнения давно перестали быть уникальными, чтобы вызывать не рабочий интерес.


Однако в этот раз молчание напарника неприятно давило на нервы, и временами казалось, что воздух вокруг дрожит от напряжения, точно над кипящим котлом. Окончательную ненормальность ситуации придавало то, что фон Вегерхоф, явно ощущавший царящую вокруг принужденность, пытался ее развеять, изображая разговорчивого легкомысленного попутчика. От того, что оба - и Мартин, и Курт - знали, что стриг в их присутствии играет ту роль, каковую привык исполнять в образе барона фон Вегерхофа, обоим становилось неловко; хотя, надо отдать должное, порою попытки эти и впрямь увенчивались успехом, и напряжение почти без остатка растворялось.


- Городок вправду небольшой, - сказал Мартин, увидев, как Курт разглядывает приближающиеся стены, и он молча кивнул в ответ. - Граф как-то сказал, что каждого своего подданного он знает в лицо, и я не удивлюсь, если это не фигура речи. Я сам за несколько дней выучил почти всех горожан.


- Не люблю мелкие городки, - вздохнул Курт недовольно. - В них обыкновенно вызревают самые крупные неприятности.


- Пражские обитатели могли бы напомнить, что ты не совсем прав.


Курт не ответил, с заметным трудом попытавшись ускорить шаг - с виду пологий холм оказался довольно крутым на подъеме, и идти становилось все тяжелее, особенно после нескольких часов пути. Не прихрамывать из-за тупой тянущей боли в правой ноге уже было невозможно, и от того, что спутники медлили, подстраиваясь под него, на самого себя в душе просыпалась тоскливая бессильная злость. Может, и впрямь - прав Хауэр, правы Бруно и Висконти, уже не намекающие, а прямо говорящие ему при каждой встрече, что пора бы сменить бродячую жизнь агента Совета хотя бы на должность обер-инквизитора в любом городе на выбор... Больше чем четверть века службы поминались все чаще, и отзывалось на эту память не разум, а тело - с каждым годом все назойливей, все явственней; однажды сырым осенним утром вдруг начинал ныть перелом, о котором, казалось, забыл уж лет десять как, или зажившая, как думалось, полдюжины годов назад рана вдруг вспыхивала внезапной резью, или в суставе, вывихнутом лет двадцать назад, начинало ломить, и все менее удачными становились попытки не обращать внимания, отмахнуться "пройдет", ибо ничего не проходило. Каждое новое напоминание о былых днях, приходя, водворялось в теле прочно, по-хозяйски, устраивалось основательно и навсегда. И хотя при каждом появлении в лазарете академии Курт неизменно становился объектом приложения целительских умений Нессель и Альты - с каждым годом становилось все яснее: даже лучшие лекари Империи не в силах вечно противиться обычной смертной человеческой природе, медленно, но верно берущей своё...


- А здесь как будто стало поживей, - заметил Мартин, когда до раскрытых ворот оставался десяток-другой шагов, и фон Вегерхоф хмыкнул:


- Найденный в лесу труп минотавра и явление конгрегатских воителей способны оживить и не такое болото.


Мартин кисло улыбнулся в ответ, невольно бросив взгляд через плечо, словно отсюда мог увидеть оставшихся в оцеплении у границ Предела бойцов.


Их было около полусотни, неразговорчивых и невыразимо мрачных - оттого, был уверен Курт, что вся их работа заключалась в беспрерывном хождении взад и вперед и ожидании невесть каких событий, которые, вернее всего, либо не произойдут вовсе, либо приключатся через месяц или год. Впрочем, случиться что угодно могло и завтра, и через минуту, и люди имперского рыцаря Бенедикта фон Нойбауэра это понимали, а потому не позволяли себе расслабиться, и это ежесекундное напряжение вкупе с бездействием сказывалось на них явно не лучшим образом.


С другой стороны, быть может, именно потому бойцы и исполняли возложенные на них обязанности с особым прилежанием и патрулированию границ Предела предавались рьяно и усердно. Расставить стражу так, чтобы охвачен был весь периметр, было невозможно - для этого сюда пришлось бы согнать три-четыре сотни человек, а посему отмеченную границу поделили на отрезки, каждый из которых и отдали под надзор одного из бойцов. Как сообщил господам дознавателям фон Нойбауэр, встреченный по пути сюда во время проверки обстановки, за время их присутствия в Грайерце при попытке проникнуть в Предел было остановлено и развернуто восвояси четверо паломников.


- Эти люди совершенно безумны, если хотите знать мое мнение, - категорично заявил молодой рыцарь, и хотя его мнения никто не спрашивал, Мартин кивнул с понимающим вздохом. - Я пытался говорить с ними, и Бог свидетель, сам едва не лишился ясности рассудка. Вот скажите, человек в своем уме станет соваться в местность, о коей известно, что она нашпигована невидимыми ловушками, уже погубившими более дюжины несчастных? Я пытался воззвать к их разуму. Пытался хотя бы добиться от них ответа, как они вознамерились бродить там в поисках, прости Господи, ангелов или неопалимых купин, или уж не знаю, что они ожидают отыскать в этом лесу... Они не знают. Вообразите, они не знают! Не знают, зачем туда идут, и не знают, как будут идти, но не истекает и пары дней, как кто-то из моих людей ловит и заворачивает назад одного из них. И если в ближайшее время это абсурдное паломничество не прекратится, так мое мнение таково, что всем им место в госпитале для умалишенных.


Мартин, судя по его лицу, был всецело согласен с рыцарем и с превеликим удовольствием отправил бы всю эту братию в дом призрения немедленно, не дожидаясь дальнейшего развития событий. Нельзя сказать, что Курт эту мысль не поддерживал.


Самих паломников увидеть пока не довелось - путь к Грайерцу пролегал в стороне от их лагеря, а в город они, судя по отчетам и рассказам Мартина, не совались без особой нужды даже минувшей зимой, каким-то чудом ухитрившись обойтись без насмерть замерзших... либо же где-то глубоко в лесу при должном упорстве кого-то из expertus'ов можно будет обнаружить еще пару десятков могил. Впрочем, зима в этом году была довольно мягкая, что вкупе с ранней и теплой весной ринувшиеся на паломничество люди ничтоже сумняшеся расценили как благословение Господне.


Городок же и впрямь казался переполненным и похожим на кувшин с мышами. И без того крохотный, на фоне возвышавшегося вдалеке пика Де Брок Грайерц выглядел совершенно игрушечным; в былые дни его явно нельзя было назвать многолюдным, редкие домики лепились друг к другу, разделенные единственной не слишком широкой улочкой, и легко отличимые от местных немногочисленные чужаки, казалось, заполонили его, хотя за все время пути к своему временному обиталищу господа конгрегаты повстречали их не более десятка. Чужаки взирали на новоприбывших с затаенной надеждой, явно уповая на то, что инквизиторская команда сделает их дальнейшее пребывание здесь ненужным или хотя бы не столь безрадостным, разбавив унылое патрулирование и ловлю паломников парой стычек, пусть и с потусторонними тварями или малефиками.


- C'est gentil[29], - кисло отметил фон Вегерхоф, когда Мартин остановился у невысокого одноэтажного домика с деревянной вальмовой крышей. - Я буду верить, что этот ужасающий хлев нам не предоставили из соображений скрытого глума.


- Не смотрите на его непритязательный наружный вид, внутри довольно уютно. Кроме того, это один из немногих домов с конюшней, и единственный, который мы смогли занять; конюшня при здешнем постоялом дворе доверия не внушает, к тому же Агнес предоставила нам почти всю жилую половину, да и готовит она просто волшебно.


- Это не дом с конюшней, - категорично возразил стриг. - Это конюшня с кухней. Надеюсь, хотя бы еда там человеческая, в отличие от условий, и "волшебно" не означает "из жабьих кож и пальцев повешенного".


- По-моему, кое-кто зажрался, - серьезно предположил Курт, и тот изобразил на лице гримасу оскорбленной невинности. - Господь Иисус не счел зазорным явиться в наш мир в хлеву, а его служителю отчего-то претит пожить в нем несколько дней. Если крыша не течет, а еда не ядовита, предлагаю считать сие обиталище годным.


- Я бы предпочел третьим пунктом еще и постель без клопов.


- Боишься конкуренции?


- Вас кусают клопы? - уточнил Мартин, возившийся с поводьями у коновязи, и стриг криво усмехнулся:


- Да, я тоже задумывался над тем, какие процессы происходят в их организмах после такого ужина. Похоже, что никаких... или же они тихо и мирно отдают души своему клоповьему богу, но исследовать постель с лупой в поисках трупов, дабы узнать, так ли это, мне как-то в голову не приходило.


Инквизитор тихо хмыкнул и, кивком пригласив следовать за собой, распахнул дверь и переступил порог.


Курт замешкался на несколько мгновений, невольно бросив взгляд на ожидающих лошадей. Фон Вегерхоф своего жеребца привязал сам, а он, едва остановившись, передал поводья Мартину; и сделано это было мимодумно, как-то невзначай, как нечто само собой разумеющееся, и хуже всего, что тот точно так же механически, явно безотчетно, поводья принял, поведя скакунов к коновязи.


А ведь если припомнить дни пути до Грайерца - так всегда и бывало; были какие-то мелочи, на которых не останавливалось внимание, вроде разведения огня или принесения воды, вроде первой стражи у костра... Всюду Мартин был первым, всюду брал на себя заботы, которые в его отсутствие легли бы на плечи майстера Гессе. Отличный зачин, кисло подумал Курт, входя внутрь дома следом за стригом. Работа еще толком не начата, а великий и прославленный Молот Ведьм уже по сути невольно указал младшему напарнику его место, и сам напарник это место так же необдуманно принял. Стало быть, установка на равноправие, данная руководством и чаемая им самим, уже была нарушена...


Правда, оставался еще один вариант - молодой и полный сил служитель попросту старался избавить от лишних хлопот старшего коллегу, потертого и поношенного, и какая из этих двух версий хуже, Курт затруднился бы ответить и самому себе.


Агнес Лессар, крепкая матрона лет тридцати, похожая на одну из башен замка Грайерц, встретила своих постояльцев так, словно они менее часу назад вышли из дверей ее дома; молча выслушав имена вновь прибывших, хозяйка лишь кивнула и сообщила, что обед будет готов с минуты на минуту, а горячая вода, дабы умыться с дороги, и того раньше. Более Курт ее не видел и не слышал до того самого обеда, после которого матрона снова исчезла вместе с посудой.


Насколько он знал со слов Мартина, дом принадлежал вдове Лессар и двум ее дочерям, которых она на время сплавила к сестре, дабы освободить постояльцам комнаты; деньги, получаемые за сдачу жилой части, матушка Лессар делила с сестрой, возмещая также затраты на два лишних рта, и Курт даже знать не хотел, насколько испуган граф, раз уж пошел на такие расходы - Конгрегация и Мартин лично на пребывание в этом доме не издержали ни гроша. Разместить прибывших бойцов также было предложено за счет владельца замка, однако в этом вопросе конгрегатское руководство не стало злоупотреблять гостеприимством и истощать без того изрядно подтаявшую казну графа.


Говор владелицы дома и впрямь оказался какой-то невообразимой кашей из немецкого с французским, причем каша эта, судя по всему, была смешана, сварена и остужена не одно поколение назад. Курт понимал одно слово из трех-пяти, скорее догадываясь о значении прочих, нежели разбирая звучание и переводя, и даже фон Вегерхоф заметно морщился, пытаясь вникнуть в услышанное. К счастью, по словам Мартина, граф Грайерц вполне владел благородным немецким, и большинство собравшихся в лесу у городка паломников также прибыли сюда из центральных районов Империи, посему расследование не грозило превратиться в увлекательное языковедческое изыскание.


- Удостовериться в этом ты сможешь довольно скоро, - заметил Мартин многозначительно, - когда побываешь в замке графа.


- И что я там забыл? - настороженно уточнил Курт.


- Просто поставь себя на его место. Живешь в глуши на границе, твоя жизнь не выглядит унылым дерьмом только потому, что эта самая граница - на твоих плечах, а весь твой мир - это крохотный городок, население которого ты знаешь поименно и поголовно. И вдруг - вот это всё, - Мартин широко повел рукой вокруг. - И для расследования в твое болото является легенда Конгрегации, лучший инквизитор Империи, друг наследника и ночной кошмар всех малефиков Молот Ведьм... Ты бы не пригласил его, скажем, на скромный обед в тайной надежде потыкать пальцем?


- Стало быть, графу лучше как можно позже узнать, кто именно явился для расследования, - решительно подытожил Курт и, поднявшись, с подчеркнутым выжиданием огляделся: - Итак, майстер инквизитор Бекер, каков по плану следующий пункт в вашем следствии?


- "Передохнуть с пути"?


- А если его опустить?


- Тогда "наведаться в лагерь паломников", - не задумываясь, ответил Мартин. - Для начала надо взглянуть, что у них происходит и не случилось ли каких перемен за время моего отсутствия. Как хочешь, но эта братия мне не по душе, и я жду со дня на день, что вся эта благообразная шайка в один далеко не прекрасный момент выкинет нечто пакостное.


- Например?


- Идем, - не ответив, сказал Мартин, кивнув в сторону двери. - Побываешь там сам, присмотришься, побеседуешь с ними - и сам поймешь, о чем я говорю. Быть может, ты мне и скажешь, чего именно я жду. Всё же твой опыт...


- Experientia fallax[30], - напомнил Курт, не дав ему договорить. - И зачастую он лишь позволяет совершать более искусные ошибки.


- И все же одна голова - неплохо, но две головы...


- ...это anomalie[31], - договорил фон Вегерхоф. - Впрочем, головы будет три, и ты прав: больше глаз и ушей - больше информации.


- А что намерены делать вы?


- Буду находить предлоги, чтобы прогуливаться по лагерю этих, si je puis dire[32], паломников - прислушаюсь к ним и присмотрюсь, и, разумеется, следует присмотреться также к самому Пределу.


- Один уже присмотрелся...


- О нет, - усмехнулся фон Вегерхоф, - земная жизнь давненько мне приелась, однако обрывать ее столь причудливым способом я не намерен. Внутрь я не сунусь.


- Фёллер не обнаружил в их лагере никого подозрительного.


- Возьму на себя смелость допустить, что Фёллер и во мне не обнаружил бы ничего подозрительного, - уже серьезно заметил фон Вегерхоф. - Можно заметить свечу, но не когда она накрыта колпаком... К прочему, магия крови - это не врожденный талант и не обычная малефиция, которая неизбежно накладывает ясно видимый любому expertus'у отпечаток.


- Да и видимый отпечаток, если постараться, можно замаскировать, - хмуро напомнил Курт; стриг кивнул:


- О чем я и говорю.


- Тогда как вы узнаете...


- Узнаю, - мягко оборвал фон Вегерхоф и, не дав ему продолжить, спросил: - Как ты узнаёшь на допросе лгуна? Вот видишь, - развел руками стриг, когда Мартин замялся, - ты не можешь этого сказать двумя словами, это целая наука. Ты ее постиг, ты можешь прочитать долгую лекцию о ней, но описать ее коротко несведущему - не можешь. Разумеется, и от меня можно скрыться, и я могу не почувствовать чего-то сразу, но я почувствую скорее, чем кто-либо другой - как только он чем-то себя выдаст. А он однажды выдаст.


Глава 5



Стоянка паломников приютилась в подлеске, явно основательно поредевшем со дня водружения здесь первого шалаша. В лагере было на удивление чисто и аккуратно, даже сам воздух казался старательно выстиранным, как приготовленная для новобрачных простыня, и лишь через несколько мгновений Курт смог понять, в чем дело - здесь даже звуков почти не слышалось, кроме доносящегося с крон деревьев птичьего пения и шелеста ветвей. Людские голоса звучали редко, не было окриков или громкого говора, не звучало смеха, песен или, на худой конец, брани; притом люди в лагере были - какая-то женщина шила, сидя у огня с огромным котлом, двое мужчин поправляли каркас кособокого жилища, помеси палатки и шалаша, еще один перетаскивал в соседний шатер какой-то скарб, сваленный в кучу поблизости - кажется, одно из временных строений разобрали, и теперь его жители перемещались к гостеприимным соседям. Чуть поодаль высилось почти настоящее жилище, явно сооруженное из повозок, ткани, кож и еще Бог знает чего; на земле подле него возились со сплетенными из травы и веток фигурками двое мальчишек, переговариваясь едва слышно.


- Думаю, ты уже понял, что я имел в виду, - тихо заметил Мартин, перехватив взгляд Курта, и он кивнул:


- Подозреваю, что да. И будь моя воля - каждый здесь уже сидел бы в отдельной камере, подробно и чистосердечно отвечая на множество любопытных вопросов.


- Отдельную для каждого здесь взять негде, - с явственным сожалением вздохнул Мартин. - И увы, прошли времена твоей молодости... Да и воли нашей на это нет, - поспешно добавил он, осознав, что вышло двусмысленно, - ибо разгоним эту братию - и никогда не узнаем, что за ними стоит.


- Давайте-ка для начала взглянем на то, что лежит, - предложил фон Вегерхоф и пояснил в ответ на вопросительный взгляд: - Могила твоего минотавра. Хотелось бы взглянуть на это место.


- Полагаете, сумеете уловить там что-то? - кивком пригласив идти за собою, с сомнением уточнил Мартин и свернул в сторону, за пределы лагеря. - Из материальных улик вы точно ничего не отыщете: поверьте, я обшарил, ощупал и обнюхал там все заросли на дюжину шагов окрест. Там нет ничего, никаких следов, посторонних предметов или чего иного, что выбивалось бы из порядка вещей.


Стриг кивнул, молча направившись за ним, и Курт двинулся следом, мимоходом обернувшись на лагерь паломников с неприятным, мерзким предчувствием. Хотя предчувствие ли? Или это просто привычная, с годами службы ставшая неизменной, неприязнь к подобному люду, от которого всегда бывают неприятности... Впрочем, нет, стоит быть честным: не всегда. Бывало и так, что всевозможным общинам вроде этой со временем просто приедалась собственная набожность, и они разбредались по домам, каясь потом на исповедях в грехе самонадеянности, гордыни и фарисейства.


Тому, что подобные внезапные народные порывы случались все чаще, удивляться не приходилось: в последние годы слухи и реальные факты, которые прежде удавалось дозированно выдавать обывателю, скрывая большую часть происшествий, все чаще уходили в народ быстрее, чем в канцелярию Конгрегации. Странные видения, которые опасались называть знамениями громко, но шепотом звали именно так. Внезапные вспышки малефиции в спокойных, тихих городках. Болезни - странные, неведомые, смертоносные, в ответ на которые лучшие эскулапы Конгрегации лишь растерянно пожимали плечами; таинственные хвори возникали внезапно и так же нежданно кончались. Призраки умерших. Стриги. Ликантропы. Сейчас почти невозможно поверить в то, что когда-то встреча с таким созданием была не просто делом редким, это было чем-то почти невероятным, а теперь, отправляясь в другой город, на пустынной дороге среди прежних опасностей, вроде грабителей и зверья, надлежало иметь в виду и этих тварей.


И в одном Мартин был прав: времена и впрямь изменились. Уже и в первые годы своей службы Курту частенько доводилось слышать сожаления о тех самых 'прежних временах', которые Конгрегация всеми силами тщилась искупить, уже не хватая по первому подозрению любого и не учиняя вместо расследования допросы. А сейчас, на фоне всего происходящего, некогда отпущенные вожжи приходилось ослаблять дальше, ибо Совет понимал: попытка их подтянуть лишь сделает хуже.


Гасить апокалиптичные настроения с трудом, но все же удавалось, однако перенаправить их в созидательное, деятельное русло, внушить мысль о поре особенно жестокой невидимой брани - это уже было много сложнее: добрые христиане на пороге великих перемен в большинстве своем предпочитали зажаться в угол, запереть двери умов и сердец, но не слышать о враге и не думать о вероятной схватке. Давить страх страхом было выходом не лучшим: без возможности выплеснуть этот страх, без какой-либо отдушины - у котла попросту сорвет крышку.


Поэтому, учтя прошлый печальный опыт, то и дело возникающие приступы паломничеств к святым местам, нечаянные братства и общины, проповеди на улицах и взрывы чрезмерного благочестия на местах - все это Конгрегация встречала с материнским пониманием и любовью, не объявляя ересью сходу и не карая немедленно, однако пристально надзирая за каждым шагом и направляя время от времени, когда незлобиво, а когда и жестко. К счастью, такое вмешательство требовалось нечасто: когда подобные движения не оказывались изначально организованными, не бывали спланированными - все это не переходило черту, сходя на нет со временем; как подозревал Курт - в немалой степени именно потому, что не подогревалось пламенем запретности. Головной боли, однако, такой подход к делу добавлял порядочно, хотя, надо признать, приносил и свои плоды: самые непоседливые и жаждущие действий пополняли ряды надежных чад Империи и Конгрегации.


Что в преддверии уже совсем не духовной войны с австрийским герцогом, а то и с половиной Европы, было как нельзя кстати...


- Не думаю, что именно в этом месте происходило само убийство.


Голос Мартина вырвал его из задумчивости, не дав погрузиться в не нужные сейчас помыслы о том, что всего в нескольких днях пути отсюда, быть может, уже поднялись первые клинки и полетели первые стрелы.


- Или не убийство, - сам себя поправил Мартин, остановившись у края чуть осыпавшейся ямы и глядя в нее задумчиво. - В любом случае, все похоже на то, что тело сюда принесли лишь для захоронения.


Курт огляделся, отметив, что земля вокруг изрядно вытоптана, однако за пределами тесной поляны не видно ни сломанного кустарника, ни поврежденного дерна, ни ссадин на стволах деревьев...


- А это что? - указав внутрь разрытой могилы, уточнил фон Вегерхоф, нахмурясь. - Опалена земля, и зола на дне.


- Это я. Ткани этого существа были местами повреждены, и немного крови смешалось с землей. Так как я понятия не имел, может ли эта субстанция доставить неприятности - Фёллер могилу освятил, и я выжег ее изнутри как следует.


- Не помешало бы указать это в отчете, - заметил Курт. - Или мне чего-то не показали из твоих записей...


- Виноват, - смятенно пробормотал Мартин, невольно распрямившись, точно в начальственном присутствии. - Упустил.


- Laisse[33], - с подчеркнутой беспечностью отмахнулся фон Вегерхоф, исподволь бросив на майстера инквизитора многозначительный взгляд. - На сей раз это ничего не меняет. Хотя я бы не отказался, разумеется, заполучить пробирку этой крови...


- Я подумал об этом, но в близкой доступности не было ни одного expertus'а, который сказал бы, есть ли чего опасаться при ее хранении, Фёллер не в счет, он был практически невменяем...


- Нет, ты все сделал верно, - возразил Курт. - Безопасность прежде всего. Бог знает, с чем мы имеем дело, и лучше уж упустить улику, чем вляпаться в дерьмо... Александер? Как успехи?


- Шутишь, - отозвался стриг, отойдя от могилы и оглядевшись вокруг. - Майстер Бекер постарался на славу, место зачищено до блеска в лучших инквизиторских традициях... Однако я сомневаюсь, что мне удалось бы ощутить хоть что-то, даже если б он оставил все как есть: согласен с Мартином - не похоже, что здесь происходило что-то, кроме погребения, и после извлечения тела все эманации и без того развеялись бы сами собою. А вот Предел я слышу...


- В самом деле? - встрепенулся Мартин, не сумев или не пожелав скрыть волнения. - И что там?


- Я все-таки не expertus, - мимолетно улыбнулся фон Вегерхоф, сделав несколько шагов вперед, и остановился, глядя в пространство между деревьями. - Я просто ощущаю... что-то.


- И... какое оно?


- Как и писал в отчетах Фёллер. Никакое. Не ощущаю присутствия чего-либо горнего, но и не могу сказать, что от этого места веет чернотой... Я не знаю, что это. Но совершенно точно это не связано с магией крови: уж это бы я узнал тотчас.


- Вам приходилось иметь с ней дело?


- С магией - нет, - пожал плечами стриг и, подумав, договорил: - С кровью - да.


Курт, не сдержавшись, сухо хмыкнул, тоже невольно всмотревшись в чащу, раздражаясь от того, что лес здесь, рядом, и там, поодаль, за темными стволами и плотным кустарником, для него выглядит совершенно одинаковым, ничем не отличным, и он не может ощутить даже того, что почувствовал стриг.


- Словом, ловить нам здесь нечего, - подытожил он решительно, отвернувшись от не видимого ему Предела. - По крайней мере, сейчас.


- Да, - с явным недовольством согласился Мартин, - я тоже надеялся, когда направлялся сюда, что от Фёллера пусть не сразу, но придет хоть какая-то внятная информация, с которой уже можно будет работать... Но судя по всему, даже если притащить сюда всех expertus'ов Конгрегации, каждый скажет все то же самое, и выходит, мы попросту никогда не имели с таким дела. Все, что сейчас в нашем распоряжении - это люди. Паломники, горожане... Свидетели. Или виновники. Идем?


- Нет, я сам по себе, - отмахнулся Курт. - У тебя я лишь буду путаться под ногами. И все-таки пройдусь здесь еще, присмотрюсь.


- Только без фанатизма, - предупредил Мартин многозначительно, и он усмехнулся:


- Ну, я не из maleficanes[34], на меня очарование этого места не действует и исследовательский зуд не манит; Александер со мной, посему и заступить внутрь Предела по неосторожности я тоже не смогу.


- Тебе видней, - неохотно согласился Мартин и, кивком попрощавшись, двинулся прочь.


- Не стоило ли тебе все же пойти с ним? - предположил фон Вегерхоф, глядя младшему сослужителю вслед. - Быть может, ему как раз хотелось бы...


- ...чтобы рядом торчал надзиратель, и он думал не о деле, а о том, как перед этим надзирателем не осрамиться? Навряд ли. Да и не хочу стоять над душой у тех, кого ему уже удалось хоть отчасти к себе расположить, лучше пойду и найду себе кого-нибудь, кого расположу к себе сам.


- Не убей никого, - серьезно предупредил стриг, и Курт подчеркнуто широко улыбнулся:


- Ты же рядом. Ты ведь здесь зачем-то нужен?


***


Момент, когда отец перестал смотреть в спину, Мартин ощутил буквально затылком, словно взгляд, направленный на него, был чем-то материальным. Интересно, есть ли в этом что-то сверхобычное, или подобному выучиваются со временем все следователи - чувствовать спиною взгляды? У отца такой талант есть и не раз спасал жизнь не только ему самому, это всем известно... Наследственное, быть может? Или все-таки наработанное? Не забыть, спросить у кого-нибудь из собратьев-следователей, замечали ли за собой такое...


Когда поляна с разрытой могилой осталась далеко позади, он замедлился, теперь уже не стараясь шагать твердо и уверенно, делая вид, будто знает, куда идет. Мысли сейчас были не там, подле той выжженной ямы, а в лагере паломников, через окраину которого сегодня прошли мимоходом.


Лагерь выглядел как-то иначе, что-то здесь изменилось за несколько дней его отсутствия, появилось какое-то слабо определимое словами напряжение, повисшее в воздухе над хлипкими жилищами, как туман - липучий, душный, тяжелый. Все было так же, как прежде, и вместе с тем как-то... Неправильно, докончил Мартин смутную мысль и сам поморщился от неопределенности собственной формулировки. Да, в отчете такого лучше не писать... Да и скорее всего, паломникам просто все еще не по себе от страшной находки, а больше - от присутствия в лесу солдат, и теперь они гадают, чем еще грозит им инквизиторское расследование.


Мимо трех домиков-палаток на краю лагеря Мартин прошагал неспешно, озираясь; людей сегодня явно было меньше, чем обыкновенно - никто не сбивался в маленькие группки, чтобы послушать фантазии друг друга о таящихся в Пределе ангелах (что на языке паломников называлось отчего-то душеспасительными беседами), никто обученный грамоте не собирал округ себя своих собратьев, чтобы зачитать евангельские сцены... Разбрелись по бытовым нуждам, за сушняком и... К слову, в самом деле, а чем можно питаться в лесу об эту пору, кроме коры и травы?


На другом краю лагеря Мартин остановился, всматриваясь в пространство между деревьями, где за свежей листвой и плотными ветвями кустарника на небольшом взгорке неясно виднелась чья-то спина. Спина не шевелилась, ни единого движения он не увидел ни спустя минуту, ни позже - человек в зарослях был недвижим, точно статуя. Выждав минуту, Мартин медленно двинулся вперед, на всякий случай опустив ладонь на рукоять меча, стараясь ступать осторожно и тихо, невольно порадовавшись тому, что тут, вблизи лагеря, паломники собрали весь сушняк до единой веточки, и под подошвой нечему хрустнуть, выдав его...


- С возвращением, майстер инквизитор, - отрешенно поприветствовала спина, когда до нее оставалось несколько шагов. - А я уж решил, что вас отсюда забрали, передавши все дела в руки тех вояк.


Мартин вздрогнул и остановился, едва не ругнувшись вслух, и снова пошел вперед, уже не скрываясь, обошел сидящего на взгорке человека и встал напротив, перебирая в памяти длинный список имен и примет. Около тридцати пяти, заметная рыжеватость в волосах, обветренное, но почти не загорелое лицо, на щеке и подбородке два старых шрама - если не врет, остались после неудачного падения...


- У тебя на затылке глаза? - поинтересовался Мартин с подчеркнутым равнодушием и, помедлив, уточнил: - Йенс, так?


- Йенс Гейгер, все верно, - кивнул тот: - Глаз на затылке не нужно, я вас слышал, а кто еще станет так подкрадываться?.. А еще я вас увидел, когда вы сюда свернули, - бегло улыбнулся Гейгер, и Мартин хмыкнул в ответ. - У вас снова вопросы, или так, осматриваетесь, не натворили ли мы чего за время вашего отсутствия?


- А вы натворили?


- Намедни пару наших прихватили при попытке пройти в Предел, - флегматично сообщил паломник. - Это считается?


- Зачем?


- Зачем считаться?


- Зачем пытались пройти.


- Спросите рыцаря, что верховодит вашими солдатами, как его... Фон Нойбауэр. Он допрашивал тех, кого задерживали.


- По его словам, они сами не знали, зачем шли туда. А ты сам? Тебя не было среди них?


- Нет, - равнодушно отозвался Гейгер, отведя рассеянный взгляд от собеседника и устремив его перед собою, в чащу леса. - Мне ни к чему.


- А им к чему?


- Я не знаю.


- Они не рассказывали?


- Они ведь сами не знают.


- Они так сказали?


- Вы так сказали.


- А они?


- А они молчали.


- И ты не спрашивал?


- Мне ни к чему, - повторил Гейгер и, вздохнув, снова поднял взгляд. - Майстер инквизитор, никчемные ведь вопросы. Вы и сами знаете, зачем мои собратья пытаются войти в Предел. Вы провели здесь не один день, допрашивая каждого и каждому залезая в душу, и, смею сказать, эту душу каждый здесь вам открыл. Ангелы, место сошествия Господа, вход в преддверие Рая, каждый надеется увидеть, найти здесь благословение, ответы на вопросы, прикоснуться к непостижимому... Вам это кажется глупым? Вы ищете иные ответы? Простите, иных нет. Отчего вас не удовлетворяет этот? Считаете, что времена искренней веры миновали, наш век развращен, в людских душах не осталось света?


- Считаю, что людские души, собравшиеся здесь, ходят по краю ереси, - с невольной резкостью отозвался Мартин. - Допускаю, что по собственной глупости, а не по злому умыслу. Но по все той же глупости эти души рискуют собственным спасением и искушают души других, ведя их, возможно, к погибели. Via peccantium complanata lapidibus, et in fine illius fovea inferi[35].


- Вот так сразу 'ад'? Вы так убеждены в том, что здесь действуют диавольские силы? Вы знаете, что здесь происходит?


- Я узнаю.


- По тому судя, что всех нас еще не разогнали во имя нашего спасения и не ввергли в узилища по обвинению в ереси, от этого вы пока далеки, майстер инквизитор, - благодушно улыбнулся Гейгер, и Мартин столь же кротко улыбнулся в ответ:


- Да, времена нынче не те.


Тот рассмеялся - негромко и беззлобно, вяло отмахнувшись:


- Полно вам, майстер инквизитор, вовсе вам не хочется всех нас немедля запереть в подвал или втащить на костер. Вам самому любопытно узнать, что происходит, чему вы стали свидетелем, что скрывает в себе Предел...


- Ошибаешься, Йенс, очень даже хочется, потому как именно сидя в подвале - вы не сможете навредить себе и другим, а также перестанете путаться у меня под ногами, мешая выяснить, что происходит и что скрывает в себе этот так называемый Предел. И я вполне могу это сделать, если сочту нужным.


- Но вы не знаете с достоверностью, кто из нас прав. Вы не знаете, что там. Ведь так?


- Я не знаю, что там, - подтвердил Мартин, - но знаю, кто прав. В отличие от тебя, я имею на то все основания: на моей стороне соответствующий опыт и запас знаний.


- Не так ли говорили ученикам Христа?


- Ты все-таки решил наговорить себе на обвинение?


- Просто испытываю пределы вашего человеколюбия, майстер инквизитор, - вновь добродушно улыбнулся Гейгер. - Простите, не обращайте внимания на моё ёрничество. Все мы, собравшиеся здесь, тщимся блюсти душу в чистоте, насколько хватает наших сил, но не могу не признать, что у меня в глубине этой самой души кроется недовольство: мне досадно оттого, что во мне и каждом из нас вы видите каких-то тихих безумцев вроде тех, что бродят по дорогам с надрывными проповедями, полностью оторванные и от мира сего, и от людей, и от здравого смысла, и потому не могу удержаться, чтобы не поддеть вас.


- Я не считаю вас безумцами, - возразил Мартин со вздохом. - Однако не скрою, что ваши слова и деяния полагаю далекими от здравого смысла; впрочем, все еще надеюсь, что успею переубедить вас до того, как станет поздно... Так здесь ничего не происходило все эти дни?


- Минотавров в могилах более не находили, - пожал плечами Гейгер, - в Пределе никто не пропадал, из Предела никто из пропавших не возвращался... Нет, не происходило, майстер инквизитор, все идет своим чередом.


- Исключительно интереса ради: а каким именно? Ты говоришь, что пытаться проникнуть в Предел тебе ни к чему, тогда что ты здесь делаешь и сколько еще намереваешься это делать? Если ничего не будет происходить еще месяц, год, десять лет... Ты построишь здесь избушку и поселишься навеки, ожидая, пока ангел или Господь Бог постучат в дверь? Подозреваю, что граф фон Грайерц будет несколько недоволен таким поворотом и вряд ли отнесется к подобным планам с прежним благодушием.


- Настолько далеко я не заглядывал.


- И ты мне говоришь о здравом смысле?


- А вам не кажется, что вся жизнь любого человека на земле похожа на мое бытие у Предела, майстер инквизитор? - отозвался Гейгер со вздохом. - Никто точно так же не может сказать, что с ним будет даже не через десять лет, а через год, месяц... завтра. Никто или почти никто не знает, чего он ожидает от жизни и куда идет. Никто не знает, зачем он идет.


- Я знаю, куда иду, - возразил Мартин, и паломник серьезно кивнул:


- Да. И вы счастливый человек, майстер инквизитор.


- А Евангелия тебе недостаточно, чтобы определить свой путь?


- 'Пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах', - с нарочитой торжественностью процитировал Гейгер и улыбнулся: - Я так и сделал.


- '...и приходи и следуй за Мною', - многозначительно докончил Мартин и широко повел рукой: - Вот здесь - ты вправду полагаешь, что здесь Он, что сюда ты пришел за Ним?


- Вы же сказали, что не считаете меня безумцем, - укоризненно заметил паломник. - Разумеется, я не думаю, что в этом лесу укрывается Господь Иисус и ждет, когда мы придем к нему, или же сам выжидает момент, когда пора будет нежданно выскочить из кустов. Но ведь что-то здесь есть?


- В Германии, в Империи, в мире, в конце концов, есть немало мест, чья благословенность не подлежит сомнению. Почему ты не направился туда? Почему сюда? Монастыри, часовни, чудотворные изваяния - все это слишком скучно, привычно, недостаточно щекочет чувство?


- Я туда и направлялся, - уже без улыбки отозвался Гейгер, отвернувшись и снова вперив взгляд в лесную чащу перед собою. - Если точнее, в Гладбахский монастырь[36]. Но на своем пути я повстречал людей, идущих сюда, услышал их рассказы - и вот я здесь.


- И что именно убедило тебя в том, что присутствие здесь Господнего благословения более вероятно и ценно, чем в Его обители? Пропавшие или погибшие люди? Ты вправду думаешь, что Спаситель явил в нашем мире свою волю вот так? Скажи, - поторопил Мартин. - Объясняете же вы это друг другу хоть как-то? Кому-то ведь пришла в голову хоть какая-то мысль, пусть и самая дурацкая, из-за которой все вы рванули сюда? Почему Бог милосердия и человеколюбия, собственную кровь проливший за людей, сейчас убивает их?


- А с чего вы взяли, что убивает, майстер инквизитор? - тихо уточнил Гейгер, с неохотой подняв взгляд к собеседнику, и Мартин нахмурился:


- Это шутка?


- А вы видели хоть одну человеческую смерть в границах Предела? Или кто-то из опрошенных вами свидетелей - видел это?


- Опрошенные мною свидетели видели двух солдат графа, растворившихся в воздухе.


- Мертвыми?


- Ты полагаешь, что после этого можно выжить?


- После чего? Вы же не знаете, что это было, что с ними случилось, и никто не знает. Они не взорвались, не распались на части, не развеялись, точно прах на ветру, они просто исчезли. Куда?


- Так-так, постой, - уже с искренней заинтересованностью перебил Мартин, усевшись на траву напротив паломника. - Неожиданно любопытный поворот... Но никто из вошедших в Предел не вернулся оттуда.


- Грегор вернулся. И не раз.


- Харт? Грегор Харт?.. Он утверждает, что всего лишь сделал несколько шагов внутрь, испугался идти дальше и возвратился, и из этого случая раздули слухи о его способности ходить в Пределе невредимым.


- И вы верите?


- Ты осознаёшь, что сейчас de facto пытаешься сдать мне своего собрата? - вкрадчиво поинтересовался Мартин. - Я, положим, допускаю, что он может лгать - как потому что в самом деле способен чувствовать Предел и обнаружил внутри нечто, о чем, по его мнению, не стоит знать инквизитору, так и потому, что ничего не обнаружил, никакой сверхобычной чувствительностью не обладает и остался цел по чистой случайности, а теперь попросту опасается излишнего внимания Конгрегации к своей персоне. Но допускаю и то, что он сказал правду. А сейчас ты по сути склоняешь меня к первому варианту. Ты его невзлюбил за что-то?


- Я верю в слухи, - снова улыбнулся Гейгер. - Моя вера вряд ли может являться аргументом чего бы то ни было, и я не сказал вам ничего, о чем бы вы не знали сами. Но пусть так. Пусть Грегор говорит правду, и он выжил чудом...


- Случайно, - поправил Мартин с нажимом, и паломник улыбнулся еще шире.


- Пусть так, - повторил он с видимой снисходительностью. - И все же никто не видел человека, погибающего в Пределе.


- Я бы уточнил: никто больше не видел вообще человека, вошедшего в Предел.


- И где они все?


- И где же?


- Я не знаю, - пожал плечами Гейгер. - И вы не знаете тоже. И никто не знает.


- Взяты на небеса в смертном теле, аки Илия? - усмехнулся Мартин, нарочито сокрушенно покачав головой. - Ох, чувствую, наработаю я себе на следующий ранг с вашей теплой компанией; ересь наклевывается презанятнейшая.


- А вы нас разубедите, - беззлобно предложил паломник. - Скажите, куда они все исчезли? Погибали на глазах у свидетелей только животные, - продолжил он, не услышав ответа. - Существа без воли, стремящейся к вышнему, без разума, способного постичь спасение. Никто не видел, чтобы это место причинило вред человеку. Никто.


- Как-то беспечно ты сказал это, - заметил Мартин. - А ведь вы, если я не ошибаюсь, не просто блюдете ежедневный пост, но и ратуете за отказ от причинения животным какого-либо вреда вовсе.


- Мы никого не призываем открыть загоны и выпустить на волю свиней и кур, всего лишь мы сами не вкушаем мяса и не предаем смерти никого из тварей Божьих, дабы не будить в себе греховного начала, не подкармливать жестокосердие грешной человеческой натуры. Никогда мы не упрекали за это никого, кто не влился в наше паломничество. Для этих людей забой козы или курицы - обыденность, работа, привычное дело, это не пробуждает в них никаких чувств вовсе: не пробуждает сострадания, но не будит и жестокости.


- То есть, если убивать без чувств, то можно?


- Я не это сказал, майстер инквизитор. Лишь объяснил, отчего лишили себя мясной пищи мы сами.


- К слову, ты вот на траву сел, а проверил ли перед этим, нет ли там каких-то букашек? - с нарочитым беспокойством уточнил Мартин. - Вдруг ты ненароком загубил с десяток бедных созданий.


Гейгер склонил голову набок, одарив инквизитора демонстративно укоризненным взглядом, и так же подчеркнуто сокрушенно вздохнул.


- Не только ты не можешь удержаться от желания поддеть, - усмехнулся Мартин. - И скажу тебе как инквизитор с двухлетним опытом работы: ересь ваша - дрянь. Непродуманная она какая-то, сырая. Дыры там и тут, прорехи... Хорошая ересь должна быть логичной, завершенной, с каким-то хотя б самым малым набором непререкаемых истин, причем куда более привлекательных, нежели каноничные, иначе какой смысл в эту ересь впадать? А у вас что? Вот зарезать курицу на обед ты считаешь бессердечием, а сам о погибших в Пределе живых существах поминаешь так пренебрежительно.


- Никто из нас против канонов Церкви не идет, - отозвался Гейгер по-прежнему незлобиво, по-прежнему с улыбкой, и Мартин подумал невольно, что улыбка эта у его собеседника всегда наготове, точно оружие у опытного наемника...


Или нет, не оружие; щит. Словно ею Гейгер укрывает себя от всего извне, что кажется ему опасным... Или напротив - прикрывает то, что есть вовне, от себя самого. И это не снисходительность старшего летами по отношению к младшему, не пренебрежение, которое приходится скрывать лишь потому, что младший наделен властью. Этот щит словно бы ограждает от мира что-то куда более серьезное, чем просто раздражение назойливым юнцом... Что-то вроде той самой греховной человеческой природы, ради отказа от коей он запретил себе такую обыденную вещь, как убиение и поедание бессловесной твари, предназначенной в пищу самим Создателем...


Усмиряемая агрессия. Сознательно загнанная в глухой подвал души, запертая, связанная злость.


Маскировка. И даже не столько для других, сколько для самого себя...


- И как ни трудитесь, ереси вы здесь не найдете, - восприняв его молчание как готовность слушать, продолжил паломник. - Никто из нас не перечит Писанию, не призывает менять обряды или толкования, не извращает учение... Отвечая же на ваш вопрос, скажу так: мне неприятны страдания умирающего живого существа, но я и не вижу причин делать из этого трагедию большую, нежели из смерти человеческой, каковой в Пределе ни я лично, ни кто бы то ни было еще не наблюдал. И разве я сказал что-то бессердечное? Животные не имеют осмысленного духа, могущего возвыситься и приблизить разум к божественной милости, разве это не правда?


- И зачем бы Господу убивать их, а не позволить пройти сквозь Предел, ничего не найдя и не увидев?


- Для предостережения, - отозвался Гейгер тоном человека, констатирующего нечто само собой разумеющееся. - Дабы мы видели это и поняли, что допущен будет лишь тот, кто пойдет в Предел с чистыми помыслами, с осознанием своей цели, своего пути, с открытой душой... Поэтому я даже не пытаюсь. И многие не пытаются.


- Хочешь сказать, попытавшиеся мнят себя чистыми и познавшими Бога?


- Нет, - снова улыбнулся паломник, неловко пожав плечами. - Должен признать, что в этом пункте у нас наблюдаются... некоторые разногласия. Они считают, что гибель тварей бессловесных была им показана для испытания их веры и решимости, и надо превозмочь страх и идти. Я из тех, кто с этим не согласен.


- Я же говорю, - удовлетворенно кивнул Мартин. - Ересь дрянь. Даже здесь столковаться не можете... Впрочем, будет интересно послушать, что вы скажете, когда кого-то из таких превозмогателей сомнет в мясо на одной из полян Предела, и вы это увидите. С удовольствием поприсутствую на ваших богословских прениях на тему 'Был ли он недостаточно чист или недостаточно уверен в своем пути'. Заключим pari?


- Что?


- Спор. Побьемся об заклад, что это случится в ближайшие пару недель? Если я окажусь прав - ты собираешь вещи, оставляешь эти глупости и возвращаешься домой.


- Нет, благодарю, - усмехнулся Гейгер, - азартные забавы также не поощряются здесь, майстер инквизитор.


- Это правильно, - серьезно согласился он, неспешно поднимаясь. - В условиях тесного лагеря вдалеке от дома - не хватало еще проблем с игровыми долгами... В чем-то ваши предводители весьма разумны.


- У нас нет предводителей. Ведь я - и не только я - уже говорил вам об этом, майстер инквизитор.


- Брось, - отмахнулся Мартин, - не верю. Даже если все вы стеклись сюда каждый сам по себе или отдельными семействами - за такое время, пусть и негласно и полуофициально, руководящие персоны сами собою проявляются и подчиняют себе общий порядок.


- Да, есть люди, чье мнение для всех ценно, - согласился паломник сдержанно. - Они умеют со всеми найти общий язык, успокоить беспокойных и ободрить унывших... Но я бы не назвал это предводительством. Скорее материнской или отеческой заботой. Однако...


- Да? - осторожно поторопил Мартин, когда паломник замялся, и тот ответил нерешительно, тщательно подбирая слова:


- Но это забота о теле. С того дня, как пропал отец Якоб, некому стало взять на себя заботу о наших душах. Он был...


- Слегка не в себе, - подсказал Мартин, и Гейгер недовольно поморщился, впервые за все время разговора столь явно проявив нечто, похожее на раздражение.


- Слишком пылким иногда, - поправил он сдержанно. - Однако ношу исповедателя нёс смиренно. Сейчас его нет, а благодушие местных обитателей обнаруживается лишь тогда, когда кто-то из нас является для покупки еды или иных товаров.


- Местный священник отказал кому-то из вас в исповеди? - прямо спросил Мартин, и собеседник вздохнул:


- Да. Всем. Думаю, он боится, что свяжется с еретиками, и потом его вместе с нами отправят за решетку и на костер. Я осознаю, что ваша служба - видеть ересь во всем, майстер инквизитор, но очень прошу поверить мне: никто из нас и в мыслях не имеет отпадать от матери нашей Церкви. И если бы вы могли...


- Я поговорю с ним, - кивнул Мартин, не дослушав. - Сегодня же. В конце концов, - добавил он с усмешкой, - если среди вас и вправду зреет ересь, будет неплохо иметь под рукой человека, которому все ваши помыслы будут известны. Тайну исповеди он, конечно, нарушить не сможет, но это лучше, чем ничего.



Глава 6



- Встанем лагерем?


На голос стрига за спиной Курт обернулся не сразу, с неохотой оторвавшись от созерцания леса перед собою, и вопросительно-непонимающе нахмурился.


- Это было сатирическое замечание, - серьезно пояснил фон Вегерхоф, - или ironia, то есть, фраза, в которой истинный смысл скрыт и умышленно утверждается нечто противное тому, что подразумевается. Иными словами - долго ли ты еще вознамерился стоять тут, точно памятник Цезарю?


Курт не ответил, снова отвернувшись и вперившись в лесную чащу.


Здесь, под ногами, была обычная земля и обычная трава, по обе руки и за спиною - обычный лес, а там, впереди, всего в двух шагах, начинался другой мир, все тот же обычный с виду лес становился уже другим, иным, диковинным и чуждым... Но увидеть этого Курт, как ни пытался, не мог. Нет, он видел зарубки на деревьях, вбитые в землю кособокие колья-столбики, привязанные к низким ветвям потрепанные куски ткани - метки, оставленные по указанию пропавшего expertus'а, по которым ориентировались солдаты оцепления. Но больше не было ничего. Не ощущалось ничего из того скопленного за годы службы весьма немалого набора косвенных признаков, могущих показать самому обычному человеку, что перед ним опасность, которой следует остеречься. Никаких изменений в природе вокруг - ни сухой или, напротив, слишком сочной и пышной травы и листвы, ни странных растений, ни невиданных существ или звуков. Никакого крадущегося в душу страха или хотя бы тревоги при попытке приблизиться. Никакого зова с той стороны, который тянул бы к себе, вынуждая идти вперед. Никакого сумрака или света, или тумана. Никакого неестественного безветрия или, напротив, воздушных потоков, несущихся не так, как им полагается. Никакой границы между двумя мирами, и не будь этих меток - ни за что нельзя было предположить, что тот лес впереди - уже не просто лес...


- Там птицы поют, - полувопросительно произнес он, и фон Вегерхоф, помедлив, подтвердил:


- Да, слышу. Стало быть, описанные в отчетах ловушки либо редки, либо действуют избирательно, и существ меньше определенных размеров пропускают сквозь себя.


- Или запускаются лишь время от времени... По определенным дням или часам, скажем. Или действуют исключительно на земле.


- Мышь я тоже видел, - возразил стриг. - Правду сказать, лишь одну, а посему не знаю, свидетельствует ли ее существование о чем-либо, или же это была редкая счастливица, ненароком забредшая в Предел и чудом миновавшая все опасные участки.


- Когда мы с Бруно входили в Пильценбах, кони заартачились и отказались идти, - задумчиво произнес Курт, все так же глядя вперед. - При попытке их подстегнуть - вовсе встали на дыбы и едва не сбросили нас наземь... А здесь, похоже, животные не ощущают опасности. Коза, которую погнали вперед для проверки, собака горожанина - никто из них, как я понимаю, не попытался избежать своей участи; также в Пределе обитают птицы и, возможно, грызуны.


- И что это значит?


- Я думал - ты скажешь.


- Я не expertus, - вздохнул стриг. - Не имею ни требуемых знаний, ни опыта, я всего лишь существо, способное ощутить сверхобычные эманации. Делать выводы - ваша с Мартином работа, Гессе.


- Хотелось бы знать, каково это... - по-прежнему не отрывая взгляда от деревьев перед собой, сказал Курт, и фон Вегерхоф невесело усмехнулся:


- Поверь, не хотелось бы.


- Не поверю, - отвернувшись, наконец, от невидимого и неощутимого Предела, возразил Курт. - Ты тяготишься и своими возможностями, и самой необходимостью прилагать их к делу - тяготишься потому, что тебя ими наградили, не спросив, да еще и подкинули в довесок вечную жизнь с неприятными привычками. А для следователя Конгрегации подобный арсенал умений был бы ох как полезен...


- Особенно вкупе с вечной жизнью?


- Способность долго сохранять юность и бодрость тела, а также заживлять раны и, в свете этого, безбоязненно лезть почти в любые переделки - тоже штука неплохая.


- Особенно любопытны и назойливы такие мысли на пороге полувека, когда и бодрость уже не та, и раны с прежней легкостью не переносятся, да и сердчишко уже пошаливает...


- У меня проблемы с сердцем? - равнодушно поинтересовался Курт, и стриг, запнувшись, с заметным смятением качнул головой:


- Нет. Никаких шумов, сбоев, никаких проблем. И я должен...


- Не должен, - оборвал он. - Если ты сейчас начнешь расшаркиваться и оправдываться, я непременно растрогаюсь, а это зрелище не для слабонервных, Бруно подтвердит... Если же я окажусь в таком положении, на каковое ты взялся намекать - надеюсь, рядом найдется кто-нибудь расторопный и с хорошо наточенным оружием. Моя же мысль всего лишь была о будущем, которое ты увидишь, а мне не доведется, посему мне достаются лишь фантазии, планы, предположения и мечты. Если Конгрегация выживет, если сохранится все то, что столько лет собиралось и нарабатывалось, если и впредь будет собираться, изучаться, развиваться... Как полагаешь, насколько велика возможность того, что среди expertus'ов, скажем, начнут рождаться дети, унаследовавшие возможности своих родителей или одного из них, приумножившие эти возможности, развившие их?


- Альта уникальна, - осторожно заметил стриг. - И тот факт, что она сумела спаять в себе способности матери с твоей устойчивостью - случайность, Господне благословение... Словом, что угодно, но не норма.


- Знаю, - раздраженно покривил губы Курт. - Но если чисто в теории? Ведь людям привычно тянуться к своим, к таким же, как они сами, а стало быть, и большинство обладателей какого-либо дара будут искать себе спутников жизни среди своих. У кого-то дети не унаследуют ничего вовсе, у кого-то будут слабее... Но и те, что унаследуют, а то и приумножат - ведь их рождение от такого брака куда более вероятно, нежели от брака простых смертных. Согласен?


- И, разумеется, они с готовностью пойдут на службу в Конгрегацию, где станут следователями, от которых не укроется и не спасется ни одна нечисть? - с усмешкой договорил фон Вегерхоф. - Мечта неплохая. Жаль только, что фантазии и планы частенько не берут в расчет непредсказуемую сущность человеческую. Я также не стану заострять внимание на том, что далеко не всякий будет настолько увлечен, как кое-кто из моих знакомых инквизиторов, не будет так одержим служением, обереганием, справедливостью и d'autant plus[37] - милосердием, и уж точно немногие захотят 'безбоязненно лезть в любые переделки'. Как правило, Гессе, человек мечтает не о вечном подвиге, а о тихой и праздной жизни, хорошем доходе, уютном доме и отсутствии врагов. И многие отдали бы все свои возможности, таланты, умения и не подвластные простым смертным силы за обычный шанс прожить как все и скончаться в своей постели, в окружении любящей семьи.


- Какой халтурщик посвятил тебя в рыцари? - с подчеркнутым укором вздохнул Курт. - С таким-то подходом к бытию - да тебе еще до всей этой неприятной истории надлежало уйти в монастырь. Жизнь тихая, доходы не беспокоят вовсе, из врагов - одни внутренние...


- Я сказал 'о тихой и праздной жизни', - напомнил фон Вегерхоф с улыбкой. - А в монастыре надо работать, и поспать там толком не дают...


Стриг запнулся, оборвав сам себя на полуслове, и замер неподвижно, вслушиваясь во что-то; Курт затаил дыхание, бросив быстрый взгляд вокруг, и прислушался тоже, однако в лесу по-прежнему царила тишина, нарушаемая лишь птичьими трелями. 'Что?', - спросил он одним взглядом, и фон Вегерхоф все так же молча махнул рукой, развернувшись и уверенно зашагав вдоль границы Предела.


Крики Курт услышал через полсотни шагов: два голоса препирались, не скрываясь, громко - один гневный и угрожающий, другой раздраженный, возмущенный, но явно оправдывающийся. Нарушителей тишины он увидел еще шагов через десять, когда в двухголосой перебранке стали различимы отдельные слова: молодой парень в добротной, но сильно запыленной одежде, и напротив него, спиной к границе Предела - солдат из оцепления, с арбалетом, вскинутым наизготовку.


- Пень безмозглый! - почти выкрикнул парень, но назад все-таки отступил. - Придурок!


- Сам... - в том же тоне откликнулся солдат, завернув конструкцию, от которой фон Вегерхоф нервно дернул бровью и едва заметно поморщился¸ а парень растерянно замялся, явно не найдясь с достойным ответом. - Пшол прочь! - присовокупил страж границы Предела и рывком развернулся, наставив арбалет на вновь явившихся.


- Инквизиция, - коротко бросил Курт, приподняв за цепочку висящий на груди Знак, и солдат, помедлив, отвел оружие в сторону. - Мы помешали? У вас тут, я смотрю, любопытная и весьма оживленная дискуссия.


- Ходок еще один, - раздраженно отозвался тот. - Еле перехватил, самоубийца хренов...


- Да не хотел я туда! - чуть сбавив тон, но по-прежнему зло выпалил паломник. - Сто раз сказал же, ты, идиота кусок!


- А я думал, что эти ребята блюдут учтивость и благолепие, - заметил Курт подчеркнуто спокойно, и солдат желчно выговорил:


- Ага, как же! А этот еще и врет, не краснея: я его прямо за метками за шкирку схватил.


- Хворост я собирал, ясно, хворост! Там сушняк лежал! Всего три шага туда сделал!


Курт обернулся к границе предела, и впрямь увидев выроненную в траву охапку хвороста, и лишь сейчас понял, что отличало эту часть леса от той, за границами Предела. Здесь, по эту сторону, весь сушняк был выбран подчистую, а там, где зарубки и матерчатые метки обозначали начало запретной зоны, в траве и низком кустарнике без труда было можно увидеть никем не тронутые за последние несколько месяцев сухие ветки.


- За дровами полез в ловушки! - с патетической укоризной объявил солдат, словно призывая господ инквизиторов вместе с ним ужаснуться человеческой беспечности. - Ему лишний час по лесу проходить - страшней, чем сдохнуть!


- А ведь он прав, - заметил Курт, неспешно подойдя ближе, и паломник попятился, отозвавшись все так же ожесточенно, но уже менее уверенно:


- Три шага всего!


- Они могли стать последними в твоей жизни. Тебе действительно настолько лень, что лучше рисковать шеей ради пары сухих сучков?


- Нет там ничего, - буркнул парень, явно растеряв уже весь запал, и, покосившись на молчаливого фон Вегерхофа, настороженно уточнил: - Можно я хоть собранное заберу? Оно ж по эту сторону.


- Вон пошел! - прикрикнул солдат, и Курт вскинул руку, оборвав:


- Спокойно. Забирай, - кивнул он, и паломник кинулся к брошенной охапке, обойдя охранителя границы по широкой дуге. - Звать как?


- Харт, Грегор.


- А, знаменитый ходок по Пределу?


- Ах вот оно что... - с усталой неприязнью протянул солдат. - Знакомое имечко, предупреждали нас о тебе. Вот, наконец, господа следователи и разберутся, дурак ты или с тобой что-то нечисто.


Парень распрямился, прижимая к себе хворост, крепко, точно малое дитя, которое грозится вот-вот выхватить из рук лютый враг, и изобразил лицом нестерпимую муку.


- Да что же это! - провозгласил он, нарочито страдальчески возведя глаза к небу. - Я же тысячу раз повторял: случайность это! Каюсь, похвастался однажды, был грех, хотел покрасоваться. Похваляться дурно, знаю, но что ж теперь, вечно меня за это карать?


- Сам сказал, - пожал плечами Курт, - хвастовство - грех, вот и расхлебывай теперь... Идем-ка. Хвороста ты, как я вижу, насобирал уже довольно, так пока будешь нести его до места, ответишь на пару вопросов.


- Я не знаю, как ходить в Пределе, - не двигаясь с места, произнес Грегор с расстановкой. - Я не умею находить там дорогу. Я не знаю, что надо делать, чтобы не угодить в ловушки. Я ничего особенного внутри не видел, никаких волшебных предметов не находил и вообще я только с дюжину шагов прошел. Ну, не было ничего, понимаете? Не о чем спрашивать!


- А это уж позволь мне решать, - подчеркнуто любезно улыбнулся Курт, выразительно указав рукой в сторону лагеря: - Давай, ходок, топай. Мы ждем.


Паломник, помявшись, бросил напряженный взгляд на хмурого солдата, на по-прежнему молчащего фон Вегерхофа и, обреченно вздохнув, зашагал вперед, не оглянувшись, чтобы убедиться, следует ли за ним майстер инквизитор.


- Так рассказывай, - подбодрил его Курт после пары минут молчаливой ходьбы. - Как было дело?


- Я вашему сослужителю уже все рассказал, - буркнул Грегор, перехватив хворост поудобнее. - И как было дело, и что было потом.


- Расскажи еще раз.


- Зачем?


- А ты сам подумай, - предложил фон Вегерхоф многозначительно. - Ты понимаешь, что из всех, шагнувших за границу Предела, ты единственный, возвратившийся оттуда живым? Не имеет значения, по какой причине - посчастливилось тебе или сам Господь Бог провел тебя невредимым, или существующие в Пределе ловушки почему-то не сработали, или... Неважно. Важно то, что ты у нас единственный свидетель такого рода.


- Никакой я не свидетель, - начал Грегор и, встретившись с Куртом взглядом, вздохнул. - Ладно. В общем, я туда вошел...


- Зачем?


- Низачем, случайно.


- Это твоя личная традиция - случайно входить в Предел?


- Нет, - с заметным раздражением отозвался паломник и, снова показательно вздохнув, продолжил с расстановкой, всем своим видом показывая, что повторяет сказанное уже не один раз: - Я собирал хворост. Так сложилось, что это взвалили на меня почти с самого начала, как я тут. Готовить я не умею, вообще ничего 'полезного для общины' делать не умею. Пытались посылать в город покупать провизию, но не сложилось, еду выбирать я тоже не умею, мне подсовывали всё не то, или некачественное, или прокисшее, или просто не то, а я...


- Тебе сколько лет? - спросил фон Вегерхоф, и паломник насупился:


- Ну восемнадцать. У меня четыре сестры, три из них старшие, мать еще живая, откуда мне было все это постичь? Своих дел по горло... Вот мне и поручили бродить по лесу и собирать топливо. Вокруг лагеря все давно выгребли, даже сухостой весь снесли, дальше в лес тоже редко чего попадается, приходится уходить дальше и дальше. Ну, и вот... Собирал, собирал и вдруг понял, что я за метками.


- Метки кто-то поставил еще до появления здесь наших сослужителей?


- Да, несколько. В тех местах, где замечали, как пропадают животные или люди, там еще графские люди всякого тряпья навязали или сделали зарубки, а потом уже конгрегатские продолжили, ну и этот ваш expertus обозначил еще плотней и подробней всю линию.


- Наш expertus?


- Ну, который священник.


- С чего ты взял, что он expertus?


- Да что ж я, совсем дурак? - с заметной обидой фыркнул Грегор. - Если я не умею сварить кашу, это ж не значит, что я скорбен умом... Ходил тут, смотрел вокруг. По лесу ходил - останавливался, закрывал глаза, отступал в сторону, чуть ли не воздух нюхал, потом веревочки завязывал на стволах или насечки на коре делал... Expertus, кто же еще? Пришел обозначить границы, ясно же.


- С кем-то это обсуждал?


- Я? - уточнил паломник. - Вот еще... Оно мне надо? И так все на ушах стоят, что инквизиция приехала, а еще и про expertus'а узнают - вообще рехнутся...


- А ты как-то не очень благодушно настроен к своим собратьям.


- Они мне не собратья, - отрезал Грегор и, поняв, что слова его прозвучали излишне резко, неохотно пояснил: - Я тут сам по себе. Но самому по себе тяжело, поэтому вот... Ну, не ставить же себе шалаш отдельно, глупо как-то.


- И сестер с мамой рядом нет, опять же, - подсказал фон Вегерхоф; паломник бросил на него короткий взгляд исподлобья, но промолчал. - Так ты не ищешь откровения в Пределе?


- Ищу, - помявшись, ответил тот. - Но не такое, как они. Не Иисуса и не Грааль, и не... что там они все себе придумали...


- А что?


- Не знаю. Но тут же есть что-то, так? Что-то необычное. А если ваши до сих пор не согнали сюда армию экзорсистов и не начали все кругом кропить, святить и изгонять, значит, это не дьявольщина, так? Значит, что-то непонятное, даже вам непонятное, а значит - жутко интересное. Говорят, отсюда волшебные камни уносили и всякое такое...


- И ты хотел поискать в Пределе 'всякое такое'?


- Я ж сказал, что не дурак, майстер инквизитор. Мне еще жить не надоело. Я думал, что кто-то найдется, кто отсюда что-то вынес или просто ходил... Ну, кто видел, что там внутри, кто может рассказать. Такого же еще нигде и никогда не бывало, и я хочу узнать, что это.


- И что потом будешь делать с этим знанием?


- Понятия не имею, - легкомысленно пожал плечами паломник. - Может, tractatus напишу, а что?


- Ясно, - хмыкнул Курт. - Рассказывай дальше, философ-испытатель.


- А что дальше... В общем, я понял, что стою за метками, и ничего со мной не случилось. Сначала испугался и хотел рвануть обратно, но тут увидел рядом, шагах в трех, деревце; то ли грозой его, то ли ветер повалил когда-то... в общем, переломленное и высохшее. Я так прикинул - деревце довольно тонкое, всё сухое, а значит, легкое, и если волоком, то дотащу. По-любому получалось больше, чем я насобирал... Словом, я хворост бросил и пошел к этому деревцу. Дошел до него - со мной так ничего и не случилось. Я ухватил его за ствол, попытался тащить, а оно ветками там за кусты зацепилось и еще за ствол рядом. Чтобы высвободить - пришлось зайти еще на пару шагов внутрь Предела и подергать его как следует... Ну, и вот. Я его из кустов вытащил, выволок за метки и потом в лагерь. Я бы и не говорил никому, что смог войти, но...


- Но захотелось похвастаться.


- Ну... - явно смутившись, замялся Грегор, - вроде того... Оно случайно вышло. Матушка Урсула удивилась, что я так быстро вернулся, потому что, я уже говорил, тут поблизости всё выгребли...


- Что за матушка?


- Ее так тут называют, - отмахнулся паломник. - Она вроде как главная. В том смысле, что не предводительница какая-то, - торопливо поправился он, заметив, как переглянулись его слушатели, - а просто быстро соображает, как что организовать, кому что поручить, кто чем должен заниматься... Новеньких встречает. Сюда же когда-то валила толпа, и не все со своими средствами, иногда приходит такой оборванный-голодный и с пустой мошной, всё потративший, чтоб только сюда добраться... Матушка Урсула прикидывала, кому сколько надо дать, чтобы все сбросились, и никто не остался голым и голодным. А так как за что-то отвечать и кем-то руководить всем страшно или лень, а тут так хорошо - за тебя все проблемы кто-то другой разгребает, то все и согласились, что пусть она будет как бы главной - ну, как в монастыре мать экономка.


- На тебя, как я погляжу, сбрасываться не пришлось?


- Я к походу подготовился, - кивнул Грегор с плохо скрытым самодовольством. - Сумку собрал, одежду выбрал покрепче, денег взял...


- А твои четыре сестры и еще живая мать в курсе, где ты и на что 'денег взял'? - уточнил Курт. - И кстати, а отец-то жив и знает ли, куда ты направился и с какими целями?


- Деньги были мои, - оскорбленно отрезал паломник. - Собственные. Семью я не грабил.


- Да все равно это было б не моим делом, даже если б и ограбил, - отозвался Курт со вздохом. - Увещевать тебя только б мог, да и все... Ну, слава Богу, что не придется. Так что ваша матушка экономка?


- Спросила, чего я так быстро, - все еще обиженно буркнул Грегор. - А я возьми и скажи - 'я это из Предела принес'... Она на меня так посмотрела, знаете, как смотрят на героя какого. Вроде как на паломника, который вернулся из Святой Земли, а там в плену побывал и собственной рукой уложил сарацинских воинов тыщу... И меня чего-то понесло. Сказал, что не случайно туда вошел, а решил войти в Предел сознательно, и что бродил там какое-то время, и что не с самого краешка, а глубже, а деревце, мол, прихватил, потому что оно мне просто под ноги попалось. Потом только сообразил, во что мне это выльется...


- И во что вылилось?


- Сначала на меня этот полоумный монах насел... Простите, майстер инквизитор, - осекся Грегор, запоздало сообразив, что конгрегатский служитель может оскорбиться столь нелестной характеристикой собрата во Христе. - Но он в самом деле был... не в себе слегка. Вы о нем спросите, и у своего сослужителя, который тут раньше был, тоже спросите, он вам скажет. Может, совсем безумным и не был, но не в полном уме точно... Повис на мне клещом и стал говорить, что меня Господь избрал для того, чтобы ввести их всех в Предел, и ни с кем ничего не случится. Надо было сразу сказать, что я наполовину всё придумал, но... Нет, я сказал. Но не сразу, сразу испугался: так все всполошились от моего рассказа, что я подумал, признаюсь - побьют вообще... А потом рассказал, потому что понял, хуже будет. Когда уже поползли слухи, что я в Пределе чуть ли не днями гуляю, я пошел к матушке Урсуле и ей сказал, как все было. Она-то поневоле общается со всеми, вот чтоб она всем и рассказала, что и как... Но теперь они думают, что я просто испугался, а потому вру. Но я в самом деле там случайно оказался, майстер инквизитор! И вашему сослужителю, который перед вами был, все это уже рассказывал.


- Все-таки личный разговор - он куда доходчивей, чем сухой отчет, - улыбнулся фон Вегерхоф. - В отчете и про маму с сестрами не было... Видно, в прошлый раз ты об этом умолчал.


- В прошлый раз к слову не пришлось, - огрызнулся Грегор. - И какая разница-то? Это вообще тут ни при чем...


- Ни при чем, - согласился стриг, не сдерживая усмешки. - Однако момент занятный.


- Я готовился в университет, - хмуро отозвался паломник. - Чуть время свободное - садился за учение, чтоб не прийти туда совсем дураком. Кашу варить - дело, конечно, хорошее, но в университете малополезное.


- Я так понимаю, на свое путешествие к объекту будущего tractatus'а ты спустил те средства, что тебе откладывали на этот самый университет? - вкрадчиво предположил Курт и, не услышав ответа, нарочито серьезно кивнул: - А что, неплохой вклад. Если б ты этот tractatus написал, в любом университете тебя б с руками оторвали, да... Жаль, что это так в мечтах и останется.


- С чего это вдруг? - настороженно спросил Грегор, и он пожал плечами:


- Предположить, что тебе второй раз так повезет, было б уж очень самонадеянно. Допустить, что тебе повезет еще больше, и ты в своих исследованиях... то есть, в периодических случайных пересечениях границы Предела зайдешь еще дальше, и с тобой по-прежнему ничего не случится - не просто самонадеянно, а глупо. Ну, а тех, в поисках кого ты сюда явился - id est, тех, кто вошел и вышел, что-то там увидев - здесь, как я понимаю, ты не нашел. Иными словами, проев в этом городишке не награбленные у семьи деньги, ты просто возвратишься домой, получишь втык от отца, пару нелестных слов от сестер и матери, а в университет, если сильно посчастливится, пойдешь, как все, с экзаменом и уплатой, на общих условиях. И без tractatus'а.


- Еще посмотрим, - пробормотал Грегор уязвленно, и Курт охотно согласился:


- Посмотрим, само собою... Ты вот уже немного посмотрел. Что увидел?


- В каком смысле?


- В прямом, - уже серьезно пояснил Курт. - Когда был внутри Предела - что видел? Что-то необычное, не такое, как в лесу кругом, странное что-то - заметил? Все равно, что, и все равно, точно заметил или просто показалось, что заметил.


- Нет... - нерешительно и не сразу отозвался паломник. - Всё там было такое же...


- А если припомнить? И если честно?


- Да честно! Всё такое же, только вот сушняка много, вся и разница. Никакие голоса там не завывают, призраки не бродят, ангелы не летают...


- А воздух? Не было чувства, что он там не такой, как везде? Например, слишком холодный или слишком стоячий? Или, быть может, было просто чувство, что что-то не так? Такого - ничего не было?


- Я ж не ваш expertus, откуда у меня такие чувства?


- Я тоже, однако бывали места, в которых и простой смертный сразу понимает, что что-то в мире вокруг не такое, как должно быть.


- Нет, там точно ничего такого не было, - уверенно возразил паломник. - Лес, как и везде, листики шуршат, птички поют, ветки скрипят, воздух как воздух, земля как земля.


- Птицы... - повторил Курт задумчиво. - Животных видел?


- Каких?


- Любых. Кабанов, коз... Мышей. Ежей. Да хоть строфокамила. Хоть какую-то живность.


- Нет... А что? Это что-то значит?


- Увидел бы - значило б, - вздохнул Курт. - Как я понимаю, из всей вашей братии ты один такой... непоседливый и везучий? Других людей, побывавших внутри и вышедших живыми, среди вас нет?


- Были бы - сейчас бы об этом все шумели, и солдаты ваши только и успевали б ловить стремящихся в Предел... Нет, никого больше нет. Говорят, что еще задолго до меня была парочка приятелей, которые вроде как входили внутрь и вышли оттуда с камнем, который заживлял раны. Говорят, был это обычный камень, вот какие под кустами валяются, а полежал в Пределе - и стал волшебным. Правда, те, кто тех парней знал, тоже давно ушли, а из тех, кто остался, нет никого, кто лично видел или их, или камень, никто не может сказать, правда это или нет.


- Но ты думаешь, что правда.


- Вот и пошел сюда для того, чтобы узнать, правда ли... Да, я так думаю, - серьезно кивнул Грегор. - А если и не всё правда - то хотя б отчасти. С чего-то же такой слух пошел?


- Например, с того, что два проходимца выкопали из-под ближайшего куста булыжник, всем рассказали, что он волшебный, и продали его какому-нибудь бедолаге, свалив отсюда прежде, чем тот понял, как его облапошили, - предположил Курт и, встретив взгляд паломника, снисходительно вздохнул: - Неужто сам не знаешь, сколько по миру гуляет частиц Креста или лоскутов одеяний всех святых вплоть до Крестителя? Чем этот ваш Предел хуже в глазах мошенников? Такой же удобный способ нажиться. А пострадавший, дабы не стать посмешищем, сделал таинственный вид, подтвердил всем, что камень вот только что вылечил ему грыжу, и тоже уехал от греха подальше. Не кажется, что это более вероятная версия?


- Как я понимаю, ни одного обладателя чародейственной вещи, взятой из Предела, ты лично не встречал, - подытожил фон Вегерхоф, когда заметно поникший паломник так и не ответил, и тот молча мотнул головой. - И никого, кто прошел бы внутрь дальше, чем ты, тоже не видел... Что ж, Грегор, должен заметить, что твой tractatus грозит стать самым увлекательным чтением в категории 'Современные сказки Германии'.


- Вы инквизитор Гессе? - отвернувшись от стрига, спросил Грегор. - По приметам похожи. Это вы?


- С утра был я, - не став скрывать недоумения от столь резкой смены темы, отозвался Курт. - И что это значит?


- Что мне надо просто сидеть тут и ждать, - явно довольный своей идеей, охотно пояснил паломник. - Я читал все шпигели[38] о вашей службе - все, какие мог найти. И вот что я думаю: если вы здесь - всё вскоре выяснится, все тайны раскроются, чем бы это ни оказалось, и мне надо просто быть здесь, когда вы станете героем очередного выпуска. А tractatus и по теме вашего расследования написать можно, получится очень душеспасительно.


- Твой отец, часом, не торговец? - хмыкнул Курт и, не получив ответа, вздохнул: - А теперь без шуток, Грегор. Я понимаю, что молодая кровь кипит, душа просит приключений и тайн, а беззаботная юность шепчет, что ничего плохого с тобой не случится, однако и в самом деле - сия идея это самое лучшее из того, что приходило в твою голову с момента, как ты покинул родительский дом. А именно - просто сидеть на месте и не делать лишних движений. In optimo[39], разумеется, тебе бы стоило собрать вещи, остаток денег и возвратиться к родителям и сестрам, но на это, как я понимаю, тебя уговорить не удастся.


- Теперь, когда здесь вы? Еще чего... А это ваш новый помощник? Правда, что всех ваших помощников убивают, и поэтому вы всегда один?


- Это ты тоже вычитал в одном из шпигелей? - уточнил Курт с сомнением.


- А что? Неправда?


Фон Вегерхоф едва заметно дрогнул губами в усмешке, бросив на парня взгляд мельком, однако вмешиваться не стал, хотя мог бы напомнить, как предрекал в свое время, что распространяемые Конгрегацией брошюрки все равно никогда не перебьют народной молвы.


Так называемые 'шпигели', впрочем, нельзя было назвать полностью идеей Конгрегации: эти листки и брошюры, рассчитанные на простонародье, плохо читающее либо не знакомое с грамотой вовсе, издавались и прежде - немногочисленные мелкие типографии, состоящие из пары работников и владельца, а то и вовсе объединяющие в одном лице того и другого, делали свой небольшой, но стабильный доход на заказах от соборов, монастырей и епископов. Конгрегация, само собою, тоже старалась не отставать, выгодно отличаясь от конкурентов тем, что типографии и работников имела собственные, однако способ производства этих, прямо скажем, одноразовых печатных трудов был непомерно затратен, долог и сложен, учитывая требуемые объемы. Некоторую массовость в руки Конгрегации дал брат Гюнтер Лейтнер, чье изобретение, некогда неумело присвоенное неким Гутенбергом[40], позволило поставить производство выпусков шпигелей на поток. И разумеется, первым претендентом на главную тему оных брошюр (после житий святых и проповедей) стал легенда Конгрегации Молот Ведьм.


Курт, имевший сомнительное удовольствие присутствовать при обсуждении текста первых двух выпусков, готовящихся к печати, покинул собрание под всеобщий хохот и несущиеся вслед подначки, хмуро сообщив не в меру развеселившимся членам Совета, что читать эту унылую галиматью все равно никто не станет. О том, что ошибается, он догадывался, но даже не предполагал, насколько...


- Нет, неправда, - ответил Курт, наконец, поняв, что паломник все еще ждет его реакции. - И сомневаюсь, что такую чушь написали бы в шпигеле.


- Значит, я это просто слышал где-то, - почему-то с сожалением вздохнул Грегор. - Но неважно. Важно, что вы тут, и мне надо просто не упустить момент.


- Боюсь тебя разочаровать, Грегор, но расследование веду не я: я здесь всего лишь в роли в своем роде adjutor'а, главным же следователем по-прежнему остается майстер Бекер.


- Ваш этот майстер Бекер зануда и хам, - буркнул паломник, и Курт безучастно уточнил:


- А я, надеешься, буду весельчак и сама обходительность? Сейчас, скажем, ты несколько перестал следить за языком, говоря о моих сослужителях, и как полагаешь, я это просто так оставлю? В темницу я тебя, само собой, не посажу, но затрещину в воспитательных целях отвесить не постесняюсь.


- Простите, - явно искренне смутившись, вздохнул паломник. - Просто этот... ваш сослужитель сюда сразу явился, сообщив, что считает всех тут еретиками и рано или поздно это докажет, и если все думают, что они не еретики - то докажет и им самим.


- И в чем он неправ? Разве что в одном: версию, что собравшиеся в этом лагере - всего лишь скучающие или разочаровавшиеся в жизни глупцы, он рассматривает особняком, а я полагаю, что с версией 'еретики' это связано неразрывно.


- А я что, тоже еретик?! Я же вообще сюда не шел охотиться за ангелами, я ведь из любознательности и...


- ...и чтобы написать tractatus, - с подчеркнутой серьезностью договорил Курт. - Да, на ересь и разочарование не тянет, а вот на глупость - вполне. Впрочем, как знать, tractatus-то еще не написан, посему впасть в ересь ты еще имеешь все шансы.


- А я его вам сначала отдам, для рецензирования. Если что-то будет не так - вы меня поправите ведь?


- Ловкий малый, - заметил фон Вегерхоф с одобрительной усмешкой. - К тексту можно будет приписать 'Одобрено лично Куртом Гессе' и продавать любому университету на выбор. Озолотиться можно, не говоря уж о поступлении в привилегированном порядке.


- Мне деньги не нужны, - оскорбленно возразил паломник, и стриг кивнул:


- Да, пока ты еще не проел последние. Потом твое мнение о земных благах, поверь мне, претерпит занятные изменения... К слову, о деньгах и еде, Грегор: хотелось бы пообщаться с вашей матушкой Урсулой. Полагаю, она знает тут всех, и если есть кто-то, слышавший или видевший более прочих, она не может не быть в курсе, а мы бы предпочли сразу поговорить с нужными людьми, а не опрашивать всех подряд, раз за разом слыша 'я ничего не видел'.


- Она в городе сейчас, как будто. Собиралась, когда я уходил. Что-то там кончилось у женщин, то ли соль, то ли хлеб, то ли сковородки... Словом, вы завтра лучше приходите, поздним утром. Ранним она всегда занята, днем молится или с кем-нибудь разговаривает, или лечит.


- Она врачевательница?


- Травница... - неуверенно ответил Грегор. - Да и вообще... Простуду, там, вылечить, или сказать, чем от живота или от головы помочь. То есть, от боли, в животе или голове. Всякие там порезы замотать правильно, переломы сложить, зуб вырвать... Такое вот. И вечером она обыкновенно опять занята, а потом опять молится или с кем-то беседует, а матушка Урсула сильно не любит, когда ее отвлекают. Нет, она женщина не злая, не подумайте, просто набожная уж очень. Мне кажется, - понизив голос, сообщил Грегор, - что у нее когда-то семья была. Ну, знаете, муж, дети, как у всех... А потом что-то случилось, болезнь или еще что, и осталась одна. И с тех пор она вот так, ударилась в благочестие и о других заботится. Но это просто мое соображение, я не знаю, что там на самом деле.


- Или она просто всю жизнь так и была одна, а теперь обоз ушел, и все, что ей осталось - заботиться о посторонних людях и самозабвенно ударяться о благочестие. Или набожность повихнула ей разум, и здесь она пытается создать новый орден, в котором займет место настоятельницы, дабы получить если не любовь, то признание.


- А вы, майстер Гессе, не слишком хорошего мнения о людях, да?


- А говорил, что все шпигели обо мне читал.


- Там про вас по-другому было написано...


- Однажды я видел, как на стене портового склада было написано 'Schwanz', он даже был там нарисован - видимо, для вящей убедительности; но представь себе, когда я туда заглянул -- на складе были лишь тюки и корзины... Не верь всему, что написано. Кроме Писания, - уточнил Курт и, подумав, добавил: - Да и ему - с осторожностью.


- Это вы сейчас ересь сказали? - осторожно осведомился Грегор. - Про Писание?


- Про Писание - это factum. А то сочиняют потом, обчитавшись его, разные беспокойные умы всякие tractatus'ы, а нам - разгребать последствия... Спасибо за подробные ответы, Грегор, - не дав собеседнику задать следующий вопрос, подытожил Курт, завидев впереди окраины лагеря паломников. - Мы с тобой еще, несомненно, побеседуем, однако ты уже очень помог.


- А потом расскажете, что нашли в Пределе, майстер Гессе? - нетерпеливо спросил Грегор, и он серьезно кивнул:


- А как же. Непременно, во всех подробностях. Напишу отчет в двух экземплярах и передам тебе лично, с детальными пояснениями, примечаниями и дарственной надписью.


Харт поджал губы, одарив майстера инквизитора почти по-детски обиженным взглядом, невнятно попрощался и ускорил шаг, направившись к тропинке, ведущей к лагерю.


- Однако ты сегодня превзошел сам себя, - негромко констатировал фон Вегерхоф, глядя вслед паломнику. - Не угрожал, не распускал руки и даже почти не хамил, и даже (c'est incroyable![41]) поблагодарил свидетеля за ответы... К слову, напрасно ты сам не читал ни одного шпигеля, чтиво занятное и, прямо скажем, увлекательное местами. Ульмская история особенно хороша, удалась.


- Не скажу за рукоприкладство, но норму по угрозам и хамству я все еще могу выполнить, - предупредил Курт хмуро и, проигнорировав глумливую ухмылку стрига, развернулся от лагеря прочь.

Глава 7



'...имя ему было Куно Краузе. Я сказал бы, что, приди мне на ум описать свершенные им преступления - пергамент не стерпел бы написанного, и вспыхнул бы, и сгорел бы, но архив хранит протоколы допроса и суда, и терпит, и повествует нам, а посему я не стану вновь перечислять сии жуткие зверства. Однако пергамент и бумага - хранители ненадежные, подверженные тлену и разрушению, и нельзя исключить людскую беспечность и злонамеренность, ведущие к утратам и уничтожению, и вкратце изложу самую суть, дабы ты, мой неведомый читатель, мог понимать, с чего или, если вернее, с кого начиналось всё то, что нынче ты, быть может, почитаешь бытовавшим извека.


Краузе, нечестивец, чернокнижник и убийца невинных, допрашиваем был братом нашим Альбертом Майнцем, после чего раскаялся и слезно молил суд определить ему кару в виде казни в огне'...


***


Германия, 1373 a.D.


- Я понимаю, что шутка 'у Майнца еретики со слезами на костер просятся' может поднадоесть за такое-то время.


На то, как Сфорца произнес 'ermüdigend', Майнц поморщился, однако смолчал, лишь тяжело вздохнув. Справедливости ради стоило отметить, что немецкий кардинала становился все лучше, говорил он уже без запинки, бегло, вот только избавиться от акцента папский нунций, похоже, не сможет уже никогда.


- Однако, - продолжал тот настойчиво, измеряя келью размашистыми шагами, - прежде чем затевать такое дело, стоило бы посоветоваться.


- Знай я, что так п-повернется - непременно сделал бы это, - сдержанно кивнул Майнц, и его обычное заикание стало чуть заметней, как всегда в минуты волнений. - Но откуда мне было знать? И да, Гвидо, п-представь себе, мне надоело отправлять на смерть людей, что пришли к раскаянию, и мне т-тошно оттого, что я сумел пробудить в них человечность и совесть, но не умею убедить не избирать легкий путь. Я de facto убиваю их: избавляю от погибели душу, взамен ведя к п-погибели телесной.


- Не всем довольно воли и упрямства, чтоб искупить прошлое долгой жизнью, а не скорой смертью, - кивнул Сфорца, остановившись посреди кельи и вперив в собеседника укоризненный взор. - Но эксперименты с Божьей благодатью, Альберт, это уж слишком.


- Не п-передергивай, - болезненно поморщился он, ощутив в очередной раз неприятное покалывание в груди. - Я всего лишь хотел дать шанс раскаявшемуся зверю перейти в мир иной человеком, чадом Божьим, п-пришедшим к примирению с самим собой.


- Cazzo di caccare[42]... - устало вздохнул кардинал и, подумав, уселся на табурет напротив. - Хорошо, рассказывай дальше. Очередного запросившегося со слезами ты отчего-то решил на костер не отправлять, а запер вместо этого в одиночной келье. А потом вы на пару затеяли еретические игрища.


- Я могу дальше не рассказывать, - сухо отозвался Майнц. - К чему тебе с-соучастие в ереси?


- Давай, кудесник недобитый, вещай дальше, - поморщился кардинал, и тот продолжил:


- Да, п-поначалу я сам не решался принять эту мысль. Однако она не давала мне покоя, я думал об этом ежечасно, всё вспоминал, как он с-сказал это...


- Что он, ad vocem[43], сказал? Если в точности. Чтоб потом я знал, как пересказывать всю эту дичь Бенедикту.


- 'Если б мне довелось здесь, на грешной земле, испытать те с-страдания, что выпали погубленным мною, я так не стремился бы в мир иной, где оных страданий мне будет дано сполна, и душа моя, быть может, успокоилась бы'. Я запомнил это ad verbum[44].


- Ты прежде делал такое? Во времена... - видеть Сфорцу смущенным инквизитору доводилось нечасто, и сейчас он невольно улыбнулся от того, как осторожно тот пытался подобрать нужные слова.


- Нет, когда предавался малефиции - не делал. Я и вовсе не знал, что с-сие числится в моих умениях, лишь со временем заподозрил, что отчасти в этом могут заключаться причины моего успеха на поприще спасителя душ. Осознаю, что раскаяться глубоко может всякий, а сила п-переживания этого раскаяния от многого зависит; так же и в простой плотской любви или ненависти, тебе ли не знать - одни любят тихо, другие пылко, одни ненавидят холодно и молча, другие же пропускают любое чувство сквозь с-себя, напитываясь им, точно губка... Но когда один за другим вот так истово, так горячо проникся раскаянием один, после другой, т-третий, десятый... Они делали это...


- Одинаково, - подсказал кардинал тихо, и Майнц кивнул:


- Да. Само собою, слова были разные, они держали себя по-разному, но было чувство, что все они п-после моих допросов, после суда - испытали потрясение одинаковой силы, каковое изменило их, вселило в них мысли, коих прежде не бывало. И вот п-после слов Куно я подумал: а что, если это я воздействую на них так? Если я не просто с-способен ощутить в человеке против себя собрата по дару, если не просто вижу, когда оный дар применен был во зло, если эта с-связь обоюдна? Если я, умея раскрыть душу подозреваемого для себя, могу ее не просто видеть, но и показать ему же самому? Если вот так невольно я заставляю их проживать все то, что они совершали, но не заново, самими собою, а другими - теми, кому они п-причиняли зло?


- И этот Куно был удобным случаем проверить теорию...


- И спасти его душу от отчаяния, - строго уточнил Майнц. - И вот я предложил ему попытаться. Я откровенно с-сказал, что поручиться за успех не могу, что сие мне самому внове и кончиться это может чем угодно, что пытаться мы будем вместе, и он согласился. Мы произвели всё в той же келье, где он заключался; это была обитель, в которой когда-то я сам спасал свою душу, меня там знают и помнят, и отец настоятель охотно принял к себе кающегося грешника и дозволял мне навещать его часто.


- И как это выглядело?


- Жутко, - коротко отозвался Майнц. - К счастью, к выкрикам, доносящимся из келий, в обители п-привыкли. Братия там порой попадается... экспрессивная.


- Небось, решили, что ты устроил ему инквизиторскую исповедь со всеми прелестями, - с заметной нервозностью хмыкнул Сфорца. - И что же? Он очнулся примиренным и освобожденным от отчаяния?


- Скорее наоборот. Погруженным в него всецело. Но ты п-прав, примиренным... Или, скорее, смирившимся. И было у меня чувство, Гвидо, что он видел нечто, чего не видел я, и понял что-то, чего я не понимаю.


- Бога?


Над тем, как почти серьезно спросил это кардинал, Майнц даже не улыбнулся, лишь отозвавшись:


- Или сатану.


- Причем в себе самом.


- Да. Потому я и не говорю, что он п-примирился с собою или Господом, а именно смирил себя и... Я не знаю, как это сказать.


- Ты - и вдруг не знаешь?


- Мне прежде не доводилось такое описывать. Словом, мне стало понятно, что его путь раскаявшегося малефика завершился, но он начал какой-то иной путь, с-свой, который я пока п-понять и увидеть не могу. Он попросил меня и дальше оставить его в обители. Я полагал, что там Куно и поселится, когда найдет мир в себе, либо же будет искать этот мир до конца жизни, но...


- Ну, он там, как я понимаю, остался, - язвительно заметил Сфорца, когда собеседник запнулся, подыскивая слова. - И из убийц скакнул в святые чудотворцы. Майнц Гроза Еретиков стал Майнцем Делателем Святых.


- Учитывая обстоятельства, я бы п-поумерил остроумие, от греха, - одернул тот и продолжил, когда кардинал умолк, как-то торопливо и с плохо скрываемым беспокойством осенив себя крестным знамением: - Два года он провел в той к-келье. Братия, поставленная в известность относительно его персоны, говорила, что он лишь изредка принимал пищу и воду и, похоже, почти не спал. Он молился - постоянно. И скажу тебе, п-при каждой следующей нашей встрече все более на кающегося грешника походил я, а на инквизитора - он.


- Давай сразу о главном. Ты пошел на малефика и зачем-то рассказал ему об этом. О том, зачем ты вздумал ломиться в дом опасного колдуна в одиночку, мы поговорим после.


- Со мной были городские с-стражи, - невесело улыбнулся Майнц, и кардинал кивнул:


- Это и есть в одиночку. Сии вояки что есть, что нет их - разница невелика.


- А что мне было делать, Гвидо? Вот воплотим нашу безумную идею, создадим академию инквизиторов, воспитаем в ней п-подобных тебе бойцов - и тогда, быть может, если доживу, я стану ходить на малефиков в окружении воинов. А покамест что есть, то есть... И да, я сказал ему, что мне предстоит. Если точнее, он, глядя на меня, спросил, что за дело меня ожидает и отчего 'словно туча надо мною'.


- Прямо так и сказал? Про тучу?


- Да, - многозначительно кивнул Майнц. - И я ответил, что с-сегодня попытаюсь избавить мир от человека, каковой наверняка забыл слова 'покаяние', 'человечность' и 'совесть', но может повернуться так, что он направится по жизни далее, а мой п-путь прервется. Куно помолчал и сказал: 'Буду молиться о вас. Господь должен вас оградить'.


- 'Должен'... В каком тоне он это сказал?


- Верно мыслишь, - вздохнул инквизитор. - Именно так, к-как обыкновенно говорят, к примеру, о бюргермайстере и его обязанностях. 'Бюргермайстер должен повесить новый колокол'. Выглядел Куно при том так же уверенно, как член городской знати, который вознамерился идти к бюргермайстеру требовать колокол - безмятежно, покойно. Тогда я решил, что ему нет п-причин тревожиться обо мне, ведь кто я ему? Даже не духовник и не друг...


- И вот вы вломились к этому малефику, и малефик?..


- Ударил в нас.


- Это когда вот так? - Сфорца изобразил руками нарочито живописный пасс и издал звук, похожий на шипение лопнувшего кузнечного меха; Майнц мимолетно улыбнулся:


- Да, это когда вот так. Нас должно было размазать по стенам, но... П-представь себе человека, который бросил во врага камень, и вот этот камень не полетел дугою, а повалился к ногам метнувшего. Так это и выглядело.


- In altre parole[45], было бесспорно ясно, что что-то пошло не так?


- Да.


- У него могло просто не получиться?


- Нет.


- Даже у самого лучшего бойца однажды может не выйти самый простой, ученический удар.


- Гвидо, к-кто из нас expertus в сверхнатуральном?


- Просто уточнил, - примирительно отозвался Сфорца. - И ты решил, что это молитвы твоего подопечного сработали как... защита? Он что ж, Dio me lo perdoni[46], Божью силу заключил в реторту и употребляет по своему усмотрению? Или ты впрямь сотворил нам святого, а теперь позвал меня, чтобы спросить, что с ним делать?


- Для начала, - помедлив, возразил Майнц, - я п-призвал тебя, дабы предложить, что делать, а не спросить об этом. Святой ли он... Я не знаю. Но то, что мы с ним с-сотворили, явно не прошло даром, и он уж точно более не грешник в отчаянии, он... нечто иное.


- Ты хоть понимаешь, что это звучит так, будто ты говоришь о каком-то неведомом существе, родившемся от черного козла?


- Главное, что ты п-понимаешь, о чем я говорю, - вкрадчиво произнес Майнц, и кардинал умолк, поджав губы и смятенно глядя в угол кельи. - Я не знаю, как воплотится наша задумка, - вымолвил инквизитор тихо. - Не знаю, что у нас выйдет, чего мы добьемся, а что п-придется отложить на годы, десятилетия или вовсе позабыть как невозможное. Но такие люди не должны попасть в руки нынешних властителей душ.


- И тихо прожить свою жизнь, разумеется, не должны тоже, - с усталой иронией добавил Сфорца. - Да, безусловно, я понимаю, о чем ты говоришь. Полагаешь, что он не уникален? Что такие будут еще?


- Я не знаю, - развел руками Майнц. - Знаю лишь, что мне с-самому недостало то ли любви к Господу, то ли глубины осознания свершенных мною грехов... И потому я не могу, как в иных случаях, судить по себе, не могу с-сказать, свидетелем и соучастником чего я стал. Не смогу повторить его путь, чтобы испытать все на собственной душе. Я могу лишь п-предполагать, сопоставлять, теоретизировать... Быть может, на такое способны лишь одаренные, некогда использовавшие свой дар во зло, а после искренне и глубоко раскаявшиеся - глубже и искренней, нежели я. Быть может, Господь п-прислушивается к ним более, чем к прочим, потому что они обладают более тонким, чувственным душевным устройством и могут достучаться до Него.


- Еретик, - буркнул кардинал хмуро.


- А быть может, - не ответив, продолжил собеседник, - для этого и не нужно ничем обладать. Лишь душой, с-стремящейся к раскаянию, благу и миру.


- Стало быть, ты желаешь ставить эксперименты в будущем над теми раскаявшимися малефиками, что будут попадаться тебе?


- Я ценю твою прямолинейность, однако же звучит это не слишком к-красиво, Гвидо.


- Va bene, - кивнул тот, - я скажу иначе. Ты намерен в будущем не отправлять на костер просящихся туда со слезами, а убеждать их искупать злодеяния не смертью, но жизнью... В надежде, что таких чудотворцев обнаружился еще с полдюжины?


- Звучит все равно не слишком хорошо, но viscera causae[47] такова.


- Особый отряд молитвенников... Заманчиво.


- Одна п-проблема, - выразительно проговорил Майнц, и взор кардинала, уже мечтательно возвысившийся к потолку, вопросительно обратился на него. - У меня есть большие сомнения к-касательно использования таких молитвенников по нашему произволению. У меня пока нет верных свидетельств и очевидных доказательств, однако чувствую, что подобное заступничество Куно или п-подобные ему (коли таковые отыщутся) не будут или не смогут предоставлять, как телохранитель - свои услуги и меч.


- Не смогут или не будут? Это важно.


- Я не знаю. Если не ударяться в ересь вовсе, то, полагаю, с-скорее именно не смогут. Полагаю, Куно просто понял в тот момент, что его молитва обо мне будет чего-то стоить и по какой-то причине возымеет действие.


- Это любопытно, - произнес Сфорца задумчиво. - Понимаешь, что ты сейчас сказал?


- Смотря что ты услышал.


- Я услышал, как ты сказал 'Господь почему-то решил, что меня стоит поберечь, и мой подопечный понял это'. Касательно использования сих персон в будущем, если и впрямь их обнаружится более одного, могу лишь сказать, что лучше такое заступничество, чем никакого, а вот вопрос 'почему он решил, что Господь защитит Альберта Майнца' куда более интересен.


- Не броди вокруг, Гвидо, говори п-прямо.


- Лично мне нравится думать, что начатое нами дело чего-то стоит и отчасти получает благословение свыше, - улыбнулся Сфорца почти самодовольно. - Ведь ты - существенная, немаловажная часть нашего плана, и без тебя он пусть и не обречен на провал, но грозит вылиться неведомо во что. Стало быть, защищая тебя - Господь защищает и всех нас.


- В гордыню не впади, - предупредил инквизитор строго, и кардинал столь же серьезно кивнул:


- Это как водится.


***



- Abyssus, - произнес отец Бенедикт безвыразительно, и Сфорца с подчеркнутым удивлением шевельнул бровью:


- Что?


- Ты действительно считаешь, что это самое лучшее название для обители, в которой в добровольном заточении и отречении от мира будут заключаться по сути святые?


- Ты сам сказал. Заточение, отречение, заключение... И адские муки, каковые они пробуждают в разуме и душе и проживают ежедневно. Как еще ты намерен назвать это место - Locus amoenus[48]?


- И никто не подвергает сомнению, что это дозволительно вообще?


К брату Теодору обернулись все разом, и какое-то время над собранием висела тишина. Монах, введенный некогда в круг заговорщиков Майнцем, обыкновенно был молчалив, вечно собран, точно в уме его непрестанно решались сложные подсчеты и задачи, а за все время сегодняшнего обсуждения, кроме приветствия при встрече, это и вовсе были его первые слова.


- Что именно? - осторожно уточнил отец Бенедикт, и Теодор обвел собравшихся рукой:


- Всё это. Ваша мысль заточить в одиночных кельях раскаявшихся злотворцев и использовать их силу, неведомо как и от кого обретенную... Это ли не ересь? Это ли не малефиция?


- Мне к-казалось, ты веришь в меня, - тихо сказал Майнц. - Когда бывало так, чтобы я ошибался и принимал одно за другое?


- А кто непогрешим? - вопросом отозвался Теодор. - И можешь ли ты сам за себя поручиться, что не пришло время твоей ошибки, а все прочие с охотой поверили тебе, потому как уж больно заманчиво все это?


- Меня частенько называли дураком, но еще никогда столь благожелательно, - буркнул Сфорца недовольно. - Вы это к чему, брат мой?


- Я предлагаю не спешить с такими решениями. Предлагаю обдумать...


- Четыре года думаем, - не слишком учтиво оборвал Сфорца. - Сколько можно думать-то?


- Хоть сорок лет, - упрямо возразил Теодор. - Решение слишком важное, ошибка будет стоить слишком дорого. Надо взвесить все еще раз, еще раз перепроверить...


- Как?


- Как угодно. Хоть бы и с участием отцов инквизиторов.


- Альберт, - мрачно произнес Сфорца, не отрывая взгляда от строптивого собрата во Христе, - напомни своему приятелю с плохой памятью, что у нас тут заговор против Инквизиции, вообще говоря.


- Гвидо, - укоризненно одернул отец Бенедикт и вздохнул: - Теодор, он выразился излишне резко, но он прав. Ты здесь, я здесь, все мы здесь - именно потому что нынешнее состояние Инквизиции мы полагаем неприемлемым и нуждающимся в исправлении. Как ты воображаешь себе их участие? И вспомни, что они говорили об Альберте во время оно, а после вообрази, что скажут они о наших планах.


- И все же я против.


- Мы это учтем, - сообщил кардинал с дипломатичной улыбкой, и Теодор нахмурился:


- Это означает, что вы не намерены меня слушать и сделаете по-своему?


- Ты неправ, - мягко произнес Майнц. - И ты с-сам это увидишь.


- Стало быть, не намерены, - кивнул тот и, помедлив, поднялся. - Я не могу в этом участвовать. До сего дня все то, что говорилось, я мог бы сказать и сам, и все то, что делалось, мог бы сделать сам, но то, что говорится теперь и что будет делаться - этого я сказать и сделать не могу. Простите, братья.


- Теодор...


- Я покидаю ваш круг. И я не могу вам позволить сгубить себя, людские души и остатки той святой службы, что еще пытается противоборствовать малефиции. Прощайте.


- Это означает, что он накляузничает на нас инквизиторам, - холодно сообщил Сфорца, когда дверь закрылась за бывшим сообщником. - Думаю, все понимают, чем это грозит?


- И ведь это я его п-привел, - уныло пробормотал Майнц. - Он прав, непогрешимых нет, только вот моя ошибка была не такой, как он думал...


- Самобичеванию предашься после, и я не останусь в стороне и непременно тебе этот твой ляп припомню, - оборвал его кардинал и, решительно поднявшись, выглянул в окно. - Ждите здесь, я решу нашу проблему.


- Гвидо!


- У тебя есть другие предложения, Бенедикт? Ты что намерен делать - уломать, разжалобить, подкупить? Сдаться и сидеть в ожидании инквизиторов? Или бежать?.. Ждите здесь.


- Нет, - жестко выговорил Майнц, преградив ему путь к двери. - Даже не думай.


Кардинал замялся, нетерпеливо переступая на месте, точно боевой конь, рвущийся в драку, однако отпихнуть с дороги собрата по заговору явно не решался.


- Давай не станем проверять, что пересилит - навыки кондотьера или умения одаренного, - произнес он с расстановкой. - Давай я попытаюсь тебя убедить; только быстро, время уходит. Ты сам понимаешь, что выхода нет. Любое иное решение погубит всё.


- Это решение тоже.


- Это решение погубит, быть может, мою душу, на которой и без того пробы ставить негде, посему вас это тревожить не должно.


- Уверен? Вспомни, что мы задумали. К-какое дело начинаем. Ты хочешь начать его с кровавого жертвоприношения?


- Да полно тебе, я сам люблю метафоры в проповедях, но сейчас не до того.


- Никаких метафор, Гвидо. Мы начинаем войну с мраком и х-хаосом, с тьмой и злобой, мы всерьез рассчитываем на покровительство Господне, и начало такого пути ты хочешь обозначить маркой братской крови? Сейчас цена вопроса не к-куриальная интрига, и речь не о кардинальском чине в обход правил, - чуть мягче продолжил Майнц, когда кардинал отвел взгляд. - Мы просто не можем себе этого п-позволить. Да, я понимаю, что впереди у нас множество непростых решений, двусмысленных поступков и однозначно неблагих деяний. Но начинать с такого - нельзя. Если ты это с-сделаешь, а мы одобрим, это будет первым шагом к краху, ты не душу свою погубишь, а наше дело.


- И что ты предлагаешь? - хмуро поинтересовался Сфорца. - Плюнуть и рассчитывать, что передумает?


- Нет, - качнул головой Майнц и, вздохнув, кивнул: - Ждите здесь.


Когда он вышел, кардинал еще минуту стоял напротив двери молча и неподвижно, глядя на закрывшуюся створку с нескрываемым беспокойством и некоторой опаской, и, наконец, медленно развернулся к остальным.


- А вы, отец Альберт, здесь вместо мебели? - раздраженно поинтересовался Сфорца, и сидящий в самом углу старик тяжело вздохнул.


- Осознаю, - выговорил он медленно, - что тебя гложет тревога и одолевает досада, а посему не стану оскорбляться. Однако ж ты и прав отчасти, хоть твои слова и вырвались в минуту гнева, не будучи обдуманными... Будет для всех лучше и для дела лучше, если мой голос будет звучать нечасто и не решительно, если только речи не пойдет о судьбоносных решениях, и хорошо будет, если в нашем круге я буду орудием, помощником, пусть и мебелью, но не решателем.


- И чем вот это - не судьбоносно?


- К чему мне было мешаться, если Альберт всё сказал и без меня?


- Вот говорят, что очутиться меж двумя людьми с одним именем - к удаче, - буркнул кардинал, пройдя к табурету и усевшись, - но меня, чую, Господь за что-то покарал двумя Альбертами... Так вы с ним согласны? Думаете, что мой способ решения проблем наложит проклятье на наше дело?


- Как ты это сказал славно - 'способ решения проблем', - улыбнулся отец Альберт. - Хорошо звучит, легко. Бенедикт, правда же?


- Да идите вы оба... - устало отмахнулся Сфорца и, вздохнув, спросил: - Как полагаете, что он задумал? Рассчитывает убедить собрата по обители? Надавит на дружбу? Соврет, что мы откажемся от своей идеи?


- Сомневаюсь, - откликнулся отец Бенедикт многозначительно, и вокруг вновь повисла тишина.


Никто более не произнес ни слова; кардинал так и сидел, поминутно косясь на дверь и нервно хмурясь, отец Бенедикт смотрел себе под ноги, медленно перебирая розарий, а отец Альберт, казалось, и вовсе пребывал где-то далеко, перестав замечать и окружающих, и само время.


Когда Майнц открыл дверь, Сфорца вздрогнул, рывком поднявшись ему навстречу, однако остался стоять все так же молча, глядя на сообщника вопросительно и нетерпеливо.


- Всё.


Голос инквизитора был сухим, как валежник, едва слышным, слабым, точно у истощенного тяжелой болезнью человека, да и выглядел он так, будто вышел из уединенной кельи после полугодового строгого поста и ночного бдения.


- Он не был членом никакого заговора, - все так же тихо и надтреснуто продолжил Майнц. - Он не знает ни о чьих п-планах. Все его отлучки из монастыря по моим просьбам были связаны исключительно с моими расследованиями. В этот раз он явился п-по собственному почину, дабы убедить меня оставить мое с-служение и возвратиться в обитель, ибо здоровье мое оставляет желать лучшего. Ему не удалось, и сегодня он двинется в обратный п-путь. Более он ничего не вспомнит.


Во все той же тишине Майнц медленно прошел к лавке у стены, тяжело уселся и с усилием отер лицо ладонью.


- На чем мы остановились... - произнес он, ни на кого не глядя, и, так и не услышав отклика, сам себе ответил: - Ах да. Abyssus. П-подходящее прозвание, считаю, однако делать его официальным именованием я бы остерегся. Далее п-по плану что?


- Нам нужен святой покровитель, - так же негромко сказал отец Бенедикт, и инквизитор кивнул:


- В самом деле. Без него никак.


***


'Прозвание для сей обители 'бездна' явилось как-то само собою, хотя и не было принято всеми единочаятелями тотчас, однако же после вдумчивой дискуссии все согласились, что надо так. Ибо что лучше отражает самую суть этого места? Что более передает ту глубину, что лучше отразит ту беспросветность, в каковую добровольно ввергают себя бывшие грешники, ныне наши братья во Христе?


Надобно заметить, что и сама мысль о основании сей обители не была принята всеми единодушно. Один из братьев, привлеченных Альбертом Майнцем, возмутился и усомнился, сказав, что нет в Писании и трудах Отцов Церкви ничего о подобном средстве избавления от греха, что покаяние должно свершаться в душе мыслью и верою, а все то, что брат Альберт совершает над жаждущими адской кары на земле, суть ересь и недопустимо.


После недолгого обсуждения сей брат решил покинуть тогда еще тайное собрание будущих отцов Конгрегации, а уходя, сказал, что не может терпеть сие, и хотя по-прежнему горит братской любовью к присутствующим, во имя их же блага и спасения душ полагает необходимым раскрыть их планы и предоставить оные на рассмотрение отцам инквизиторам. Все это вызвало немалое смятение в наших рядах, и Его Преосвященство Сфорца даже рвался принести в жертву свою бессмертную душу, взяв на нее грех посягательства на жизнь служителя Господня. 'Пусть гибнет моя душа, - воскликнул он горячо, - но я не позволю уничтожить то, что спасет многие души!'. Брат же Альберт и брат Бенедикт смирили его, ибо нельзя начинать благое дело неблагим, и не принесет успеха добро, окропленное невинной кровью.


Тогда Альберт Майнц, догнавши в пути возмущенного брата, сам взял грех на душу свою, но грех меньший, ибо не тронул ни жизни его, ни души, а лишь обратился к новому своему умению открывать сердце и вникать в разум. Так он сделал в памяти брата бывшее небывшим, и долго каялся потом за то, однако время показало нам, что деяние его было благом, и я убежден, что Господь отпустил ему сей грех'...



***


Констанц, 1415 a.D.



Отец Альберт подошел к окну, не зажигая света, и остановился, глядя на вечернюю улицу. Уже почти стемнело, но с приходом Собора Констанц перестал засыпать; то и дело кто-то куда-то бежал или шел, или церемонно ехал верхом, или пара девиц совсем не благочестного вида, не скрываясь вовсе, неспешно семенила мимо, хихикая и полушепотом переговариваясь. Вавилоном этот город за годы Собора не назвал лишь немой...


- Нехорошее подобие, - сам себе тихо сказал старик у окна. - Нехорошее...



Глава 8



Утро традиционно началось с разминки - сначала прямо в постели, не вставая, покрутить рукой, помассировать сустав, потом сесть и согнуть-разогнуть ногу; подняться, наклониться, поднять-опустить руки, наклониться, присесть, наклониться... Недовольный организм неохотно, но привычно просыпался, оживал, смиряясь с неотвратимо наступающим рабочим днем, настойчиво намекая, что лечь все-таки следовало пораньше, а не сидеть за отчетами допоздна. Тем паче, что такое служебное рвение совершенно очевидно было отговоркой для себя самого: попросту майстер инквизитор, поминутно поглядывая в темнеющее окно, дожидался возвращения Мартина, застрявшего в лагере паломников что-то уж очень надолго.


Возвратился тот ближе к ночи, проскользнув в выделенную ему комнату еле слышно, и судя по мгновенно воцарившейся тишине, спать улегся сразу же, всю отчетную деятельность, видимо, отложив на утро.


Предположения подтвердились, когда Мартин обнаружился в общей комнате за столом с чернильницей; три исписанных листа лежали поодаль, несколько смятых черновиков валялись рядом, а на листе перед собою инквизитор задумчиво выводил невнятные линии. Фон Вегерхоф молчаливой статуей сидел в стороне у окна с книгой на коленях и игнорировал происходящее с обычной невозмутимостью.


- Поздно вчера вернулся, - заметил Курт, пройдя к оставленному хозяйкой столовому бочонку с пивом и, подумав, нацедил себе половину кружки. - На что-то наткнулся?


- Нет, ничего особенного, - не отрывая взгляда от бумаги, отозвался Мартин. - Просто походил по лагерю, перекинулся парой слов с кем получилось, а потом сходил в город к местному священнику. Паломники пожаловались, что он отказался принимать у них исповедь, и попросили посодействовать.


- И как прошло?


- Нормально, - пожал плечами инквизитор. - С немецким у святого отца неплохо, я справился. Все оказалось ровно так, как я и думал: он попросту испугался связываться с вероятными еретиками, но раз уж сам служитель Конгрегации не просто позволил, а даже и велел стать блюстителем их душ - противиться не стал и в ближайшие дни навестит их в лагере, а также согласен принять любого, кто не станет этого дожидаться и явится к нему сам.


- О чем-то еще с ним говорил? - осведомился Курт как можно беспечнее, стараясь следить за голосом, дабы ненароком не перейти к начальственному тону. - Помимо этого.


- Да, всё в отчете, - кивнув на сложенные в сторонке листы, отозвался Мартин, все так же глядя в страницу перед собой.


Курт отпил половину налитого пива, поставил кружку на стол и, не садясь, подтянул к себе отчеты. В первом излагалась беседа с неким Йенсом Гейгером, приправленная столь щедрыми замечаниями следователя о несомненной еретичности singulatim[49] Гейгера, in universum[50] паломнического сообщества и in potentia - всего мироздания, что Курт не сдержал понимающей усмешки. Второй лист заключал в себе краткое изложение довольно бессодержательного опроса остальных паломников, а в половину третьего втиснулась вся беседа со святым отцом, в реальности занявшая, судя по позднему приходу Мартина, не один час. Отец Конрад сокрушался о происходящем, о смущенных умах, о несомненной испорченности человечества и грядущей гибели всего живого, ибо грех катится по миру, подобно чуме, проказе и египетским казням. Ничего важного или хотя бы любопытного по делу он сообщить не мог, так как ни к Пределу, ни к лагерю паломников ни разу даже не приближался.


- А как тебе этот Харт? - оторвавшись, наконец, от созерцания исчерканного листа, спросил Мартин. - Александер пересказал вашу беседу... Что о нем скажешь? Как думаешь - лжет или вправду побывал в Пределе случайно, а все эти слухи - лишь слухи и есть?


Курт бросил взгляд на стрига, каковой, даже не поведя ухом, все так же сидел неподвижно, погруженный в чтение, и медленно присел к столу, отложив отчеты.


- Не могу сказать, - ответил он не сразу. - Отговаривается мальчишка убедительно, и чисто в теории - да, все могло быть и так, как он говорит.


- Чисто в теории, - повторил Мартин; он многозначительно кивнул. - Он был как-то слишком довязчив, тебе не показалось? Возможно, это ложное впечатление, ибо я не присутствовал, а лишь слышал пересказ...


- Нет, впечатление верное. Как я понял из твоих отчетов, паломники не склонны особенно запираться и на контакт идут охотно, однако Харт даже при этом излишне...


- Жизнерадостен, - подсказал фон Вегерхоф, не поднимая головы от книги. - И общителен.


- Да, - кивнул Курт, и Мартин ответил таким же понимающим кивком:


- О чем и я. Быть может, он все-таки нашел какой-то способ обходить ловушки? Он и не скрывает, что находится в лагере вынужденно, что не связывает себя с прочим сообществом, что он сам по себе и его интересует то, что внутри. Не может ли он быть как-то с этим связан, а его открытость - лишь попытка подобраться поближе, дабы быть в курсе расследования?


- Скажем так, - снова не сразу отозвался Курт, усевшись поудобнее. - Тип 'Грегор Харт', а если точнее - тип 'молодой общительный участник событий, благодушно настроенный к следователю', гипотетически может оказаться одним из четырех подтипов. Первый - это подтип 'игрок'. Восторженный юный помощник, в нужные моменты глуповатый, глядящий в рот и готовый помочь, а в один прекрасный момент он оказывается предателем или соучастником.


- Подтип 'Бруно' считается отдельно?


- Да, Бруно все-таки не был так уж благодушен, скорее настроен был и вовсе враждебно. Его я отношу к типу 'невольный участник событий, действующий под давлением обстоятельств'; не наш случай. Второй подтип - 'реальный помощник'. Id est, то, как он выглядит, и есть истина. Он в самом деле может оказаться чрезмерно задорным искателем приключений на свою голову, жаждущим не столько помочь, сколько огрести этих приключений как можно больше. Впрочем, помогают такие тоже искренне... Из-за чего обыкновенно плохо кончают. Один такой пополнил список тяготящих мою совесть потерь в расследовании лет пять назад.


- Ротенбург, - кивнул Мартин. - Молодой неуёмный вояка из местной стражи, пытался помогать в расследовании, твой поклонник, погиб при задержании малефика, потому что влез, когда не просили. Читал.


- Что именно читал?


- Отчет, а что же еще?


- Наплюй, - отмахнулся Курт, услышав, как издевательски хмыкнул стриг.


- Ладно... - с заметной растерянностью согласился Мартин и предположил: - Третий подтип - это 'обманутый'?


- 'Добросовестно заблуждающийся', да. Вляпался в историю, введен в заблуждение истинным виновником и является в своем роде шпионом, не осознавая этого. Используется втёмную. Также случалось несколько раз за время моей службы. И четвертый подтип - просто жизнерадостный придурок. Никому помогать особенно не желает, но и не отказывается, тяга к приключениям умеренная или отсутствует, увлечения сменяются, как погода весной - внезапно и радикально, отвратительно позитивен и любит весь мир. Эти тоже частенько плохо кончают, потому как мир обыкновенно взаимной любовью не отзывается. Возможны комбинации подтипов, разумеется.


- И к какому варианту склоняешься?


- Ни к какому, - пожал плечами Курт. - Мало данных. А твоя версия?


- Помесь игрока с придурком, - уверенно предположил Мартин. - Я общался с ним трижды в свой первый приезд в Грайерц, и по итогам у меня сложилось ощущение, что чего-то он недоговаривает. Он явно нацелился попасть в Предел, причем не на пять шагов от границы, а всерьез, вглубь. Зародилось ли это желание в нем уже здесь, после случайного удачного входа, или ради этого он и прибыл - не знаю, но убежден, что такой план в его голове зреет.


- Он может оказаться также и типом 'охотник' - id est, попросту изображать из себя взбалмошного солнечного идиота, играя эту роль для усыпления бдительности, но и каких-либо крамольных мыслей при том не иметь, а вовсе даже наоборот.


- И такое может быть... В любом случае, к нему стоит присмотреться.


- Это его имя у тебя там? - кивнув на исчерканный лист, прямо спросил Курт; Мартин, помедлив, передвинул табурет и пересел поближе, положив лист напротив:


- Да. Вот, посмотри.


На желтовато-серой бумажной поверхности разместились несколько прямоугольников и кругов с надписями, соединенные между собой линиями и стрелками.


- Я для себя называю это 'нарисовать Луллия', - улыбнулся Мартин. - Или, как я это назову потом, когда все-таки соберусь, наконец, обсудить с Висконти, 'метод Луллия'. Или 'логическая карта Луллия'. Второе мне нравится больше, звучит как-то солидней. Я все еще испытываю эту систему, но мнится мне - я на верном пути. Это выглядит довольно наивно и, прямо скажем, по-детски, однако в последних трех расследованиях я именно так строил свои рассуждения, именно так фиксировал выводы, каковые после попадали в отчеты, и должен сказать - это вправду работает.


- Схема разумной связи? - уточнил Курт. - По Раймунду Луллию? Кое-что из макаритского учебного багажа, разумеется, вылетело у меня из головы по недостатку использования, однако подобных схем я у него что-то не припомню.


- Это не совсем она, - с заметным смущением пояснил Мартин, - идея лишь взята за основу, а я ее доработал... или напротив - упростил. Его схемы связи ведь так и остались просто забавными игрушками, он не пошел дальше и не объединил их с древом понятий[51], например, не довел дело до конца.


Курт услышал, как стриг закрыл книгу, отложил ее и приблизился к столу, заглянув через его плечо.


Вверху листа расположился большой круг с надписью 'Лес', от которого шли две линии-стрелки к прямоугольникам, помеченным 'Предел' и 'Грайерц', также соединенных между собою линией, над которой расположились крупные q над o[52], многократно обведенные. От 'Предела' уходили три стрелки к прямоугольникам поменьше: 'Паломники', 'Сгинувшие', 'Минотавр'. Отдельная, жирная от сильного нажатия линия вела к кругу с четко выведенным 'Грегор Харт'. 'Паломники' соединялись с 'Минотавром' линией, также помеченной вопросительными 'q-o', как и пунктир, ведущий от все тех же 'Паломников' к кругу с надписью 'Пропавшие'. Справа, соединенный обоюдными стрелками от 'Предела' и 'Паломников', расположился квадрат с крупными буквами 'ПРИЧИНА' и еще одной пометкой вопроса. Тонкая, неуверенная линия уходила от него и к прямоугольнику 'Грайерц'.


- Крайне любопытно... - проронил фон Вегерхоф задумчиво. - И настолько логично, что сам себе кажусь дураком: почему не догадался до столь простой вещи?


- Потому что, как верно заметил Мартин, это очень по-детски, - отозвался Курт со вздохом. - А мы ведь люди взрослые, серьезные, все размышления сооружаются стройным текстом или, на худой конец, краткими тезисами, а тут почти пояснения с картинками; это ж для малышни из приходской школы, нам ли до такого опускаться... Этакая мыслительная inertia.


- А чем 'сгинувшие' отличаются от 'пропавших'? - уточнил фон Вегерхоф, и Мартин кивнул:


- Да, сперва я всех исчезнувших обозначил как пропавших, однако при составлении схемы понял, что различие есть. Есть те, кто совершенно доподлинно пропали в Пределе (первые пострадавшие или паломники, прямо сообщавшие о своих планах туда войти), их я обозначил как 'Сгинувшие'. А есть те ('Пропавшие'), кто пересекать границу Предела не намеревались, но и по домам явно не разъехались: те, о ком упоминается в моих отчетах - 'вещи оставлены, сами пропали, всегда говорили, что в Предел ни ногой'. В чем отличие между этими двумя группами, я еще не решил, я даже не знаю, есть ли оно; я понимаю, что таков человек - вчера он говорил одно, а сегодня внезапно решил другое... Но коли уж такое разделение есть, я решил, что стоит его отметить.


- Справедливо... - согласился Курт и указал на верхний прямоугольник: - 'Лес' у тебя над всем, и над Пределом, и над городом?


- Он место действия и объединяющий factor.


- От Грайерца, однако, у тебя немного связок.


- Всего три, да, но самые главные: причина, лес и Предел. Вот, - водя пальцем по линиям, пояснил Мартин, - от Предела исходит все то, что мы сейчас имеем, от странных трупов до странных людей. Сам Предел исходит от леса. Но если, sic dicta[53], лес и Предел здесь именно потому, что здесь Грайерц? Если источник проблем в городе, а все остальное - Предел, паломники и странные события - вторично?


- А если нет?


- А если нет - на этот случай стрелки двусторонние. То есть, связь леса, Предела и города с нашим таинственным виновником я обозначил, но чему отдать лавры первопричины, что к чему привело - пока не решил. С одной стороны, паломники, сколь бы странные люди в их рядах нам ни виделись, подтянулись позже - когда главное событие, 'причина', уже свершилось. Alias[54], с Пределом паломников можно бы считать и не связанным вовсе, а связано с ним нечто внутри - в лесу или Грайерце...


- 'Sicut canis qui revertitur ad vomitum suum'[55]... - негромко проговорил стриг, и Мартин многозначительно кивнул снова:


- Да, а это с другой стороны. Среди явившихся сюда искателей Христа в кустах - вполне может оказаться и тот, по чьей вине все произошло. Зачем он явился (если явился) - исправить содеянное или докончить недоделанное, воспользоваться плодами сотворенного или еще зачем - мы не знаем, но исключать его присутствие, разумеется, нельзя. Причем нельзя исключать его наличия и среди паломников, и среди горожан... Хотя на второе я почти не ставлю, ибо ни разу со дня поднятия тревоги никого из горожан поблизости от Предела не видели, они и вовсе стали избегать соваться в лес лишний раз. Разве что он есть среди пропавших в первые дни, причем направился туда осознанно, и паломники отчасти правы, и там, в Пределе, действительно что-то есть, и люди не погибают, попадая туда... Но это уже фантазии. Я пока ставлю на то, что условный виновник, если он здесь, среди паломников.


- И у тебя под подозрением Харт? - подытожил Курт, постучав пальцем по кругу с именем непоседливого ходока. - Или он вынесен в отдельную категорию только потому, что бывал в Пределе?


- И потому что он странный, - договорил Мартин. - Здесь, само собою, странные все, однако Грегор необычен даже на их фоне.


- Тем, что входил в Предел, - повторил Курт, и тот, помявшись, вздохнул:


- Да.


- Прибью на месте, - пообещал он безучастно, и Мартин удивленно поднял брови, воззрившись на собеседника с нескрываемой растерянностью. - Ты меня понял, - кивнул Курт все так же сдержанно. - А я - понял тебя. Посему скажу сейчас, пока сия идея не водворилась в твоем разуме окончательно и не выродилась в нечто непотребное. Нет, майстер инквизитор Бекер, воспользоваться талантом или везением Грегора Харта, дабы осмотреть Предел изнутри - дурная, пакостная, отвратительная по своей сути идея, каковую стоит выбросить из головы раз и навсегда. Это - понятно?


- Но постой, если он и вправду умеет...


- M'est avis[56], кто-то перетрудился, - констатировал фон Вегерхоф с подчеркнутым сочувствием, не дав ему договорить. - Такое рвение, несомненно, похвально, да вот беда, Мартин: о том, как оценили твое прилежание, ты не узнаешь, ибо пополнишь собою список 'Сгинувшие', да еще и завалишь расследование... К слову, а поименный список пропавших и сгинувших у тебя имеется? Среди отчетов такового не нашел.


- Виноват, - смятенно пробормотал Мартин, разом сникнув. - Список есть, но приложить его к отчетам забыл: хотел перед отъездом уточнить пару имен, а после запамятовал и оставил лежать в сумке, вместе с ходовыми записями по делу...


- А так называемая 'матушка Урсула'? - спросил Курт, кивнув на расчерченный лист. - Она у тебя в отчете упоминается, но здесь никак не обозначена.


- Я пока не знаю, куда ее отнести и насколько стоит фиксировать на ней внимание: о том, что эта женщина в каком-то смысле является комендантом лагеря паломников, я слышал, но с нею самой поговорить не сложилось - сначала я с ней не пересекался в лагере, а потом нашлось это тело, и все завертелось... А потом меня отозвали. Собираешься с ней увидеться?


- Да, сегодня намерен. Харт сказал, что поздним утром ее обыкновенно можно застать на месте... Список пропавших точно не потерял?


- Нет, лежит вкупе с прочими записями по делу. Перепишу начисто и приложу к отчетам сегодня же.


- Дашь потом списать, - распорядился стриг, уселся к столу и, придвинув к себе схему, деловито зашарил в бумагах в поисках чистого листа. - А я пока срисую себе твою луллийскую карту juste au cas où[57]. Тебе, Гессе, рекомендую сделать то же самое: в наши карты будем вносить поправки по ходу расследования, а после сравним, что у кого выходит.


- Мы условились, глупостей не будет? - не ответив, спросил Курт, и Мартин вздохнул:


- Не будет. Обещаю, что не полезу в Предел один.


- Ты кого вздумал одурачить этой казуистикой - завзятого казуиста? Ты не пойдешь в Предел вообще, Мартин. Один, с Хартом, с армией ангелов или при поддержке войск Империи. Да?


- Я не пойду туда без твоего одобрения, - замявшись на мгновение, отозвался тот. - Так - сойдет?


- Учитывая, что я его никогда не дам - да, сойдет... Александер, ты что скажешь? Ощущал подле этого непоседы что-то необычное? В одном Мартин прав - к парню стоит присмотреться, и хотелось бы понять, есть ли в его везении доля закономерности.


- Если б я что-то почувствовал - ты уже об этом знал бы, - заметил стриг, не поднимая головы, тщательно выводя 'Грайерц' в аккуратно начерченном прямоугольнике. - Однако сам понимаешь, это мало что значит. Если его талант - дремлющий...


Фон Вегерхоф не договорил, и майстер инквизитор лишь молча и понимающе вздохнул. Да и сам вопрос был задан скорее pro forma, нежели в надежде на четкий ответ: о том, насколько все на самом деле сложно в системе, при начале его службы кажущейся стройной и простой, теперь не знали разве что малолетние курсанты да обыватели - первые потому, что узнают позже, на старших курсах, а вторые - по соображениям безопасности, ибо по части поднятия и раздувания паники обыватель был непревзойден.


Да и сама информация все еще требовала дальнейшего изучения и классификации; знаменитое 'scio me nihil scire[58]' за последние годы прочувствовалось как никогда четко и Советом, и expertus'ами, и следователями. Как заметил однажды Висконти, пребывая в особенно дурном расположении духа, от осознания того, сколько на самом деле еще остается неизведанным и непонятым даже там, где все казалось изученным и разложенным по полкам, немудрено и впасть в ощущение, что стоишь на краю бездны и пытаешься разглядеть пылинки в ее глубине. И порой, как верно добавил Бруно, начинает казаться, что все наоборот, и это бездна разглядывает тебя.


И небезосновательно, подумал, но не сказал тогда Курт.


Имя Петера Ульмера с известных пор утвердилось как nomen appellativum[59], а последствия открытия, сделанного благодаря его словоохотливости, отзывались и по сей день. Малефик, сумевший в детские годы укрыть свой сверхобычный талант от конгрегатских expertus'ов, отучившийся десять лет в академии святого Макария, получивший Сигнум следователя и четыре года отслуживший, не вызывая подозрений... От одной мысли, что это не исключение, а явление пусть не повсеместное, но не такое уж исключительное, в Совете ненадолго воцарилось нечто, похожее на смятение. Смятение имело вид ежедневных внеочередных заседаний, длящихся часами, что на фоне начавшейся войны в Гельвеции и немалой вероятности вмешательства австрийского герцога грозило перевести ситуацию в категорию 'тихая паника'.


Сфорца существовал на лекарственных зельях, как лампа на масле, и были минуты, когда Курт ожидал, что грядущее утро встретит его известием о кончине последнего из старых наставников. Висконти, кажется, постарел разом лет на десять и напоминал призрак, обреченный скитаться по темным коридорам или восседать за столом, по временам издавая обессиленно-злобные стоны или нечто невнятное на итальянском, от чего Сфорца болезненно морщился. Бруно словно высох, став похожим на вяленого леща, и все время, свободное от заседаний, проводил в тайной библиотеке академии; когда он спал и ел, Курт не представлял и опасался спрашивать. Лишь фон Вегерхоф выглядел хоть и угрюмым, но посвежевшим: так как в сложившихся условиях на вес золота было любое бесспорно лояльное существо, могущее претендовать на звание expertus'а, Совет постановил, что стриг обязан держать себя в пике формы столько, сколько потребуется, и всеми дозволенными способами.


Вся выстроенная отцами-основателями Конгрегации система контроля и отбора пусть не рухнула, но зашаталась и основательно накренилась. По итогам допроса Ульмера стало ясно, что четкое разделение на простых смертных и одаренных, каковых при наборе в академию сортировали штатные expertus'ы, уже не имело смысла. Специалисты могли почувствовать человека, обладающего даром, могли ощутить зародыш этого дара, но не могли сходу распознать того, в ком к проявлению дара была лишь склонность, каковая могла оставаться спящей всю оставшуюся жизнь, могла быть развита целенаправленной работой, а могла проявиться спонтанно. Да что уж там, до чтения протоколов допроса Ульмера специалисты и не подозревали о самом существовании таких персон...


И уж тем паче - не имели ни малейшего понятия о том, что даже простые смертные могут оказаться не столь уж простыми: как оказалось, какая-то внутренняя сила in potentia есть в каждом, сила in sensu не магическая и не имеющая ничего общего с явным даром сверхобычного, однако могущая продвинуть человека по пути усовершенствования (или, как робко оговаривались некоторые, наилучшего исполнения замысла Создателя) неведомо как далеко.


Массовая перепроверка, начавшаяся в рядах Конгрегации, первым делом прошлась по ключевым фигурам. Одним из первых на растерзание доверенным expertus'ам был отдан Хауэр, каковой так и не оставил попыток перешагнуть достигнутые пределы возможного. Свой знаменитый трюк со свечой, гаснущей от удара ладонью на расстоянии, он повторял теперь играючи, одним движением пальцев, а ударом ладони гасил уже пламя в очаге и сшибал со стола подсвечники и книги. На момент проверки Хауэр всерьез задумывался над тем, чтобы начать эксперименты над чем-то потяжелее подсвечника - например, над человеческим добровольцем. Проверенный тысячу раз еще при начале своего служения, после пояснений комиссии инструктор едва не впал в панику сам, заподозрив в себе, быть может, даже и одержимость, на первых испытаниях нервничал и срывался, отчего не смог повторить почти ничего из своих приемов, исключая самые простые.


Почти сутки ушли на разговоры и увещевания - прибывшие expertus'ы пытались объясниться и убедить Хауэра, что он ни в коем случае не подозревается в измене, черной магии, продаже души и желании ввергнуть вселенную в апокалипсис, а напротив, представляет собою невероятно ценный для Конгрегации экземпляр, понимание коего поспособствует упрочнению Империи и усилению собственно Конгрегации. Курт подозревал, однако, что наибольшее действие возымело обещание одного из специалистов по итогам исследований и выводов составить методичку, каковая послужит своего рода учебником для проходящих стажировку зондеров, что самоочевидно поднимет показатели на новый уровень, а Хауэру позволит воспитать помощника и преемника в короткие сроки.


Результаты проверки оказались поразительными. После, как выразился один из expertus'ов, 'тонкой настройки' своего восприятия специалисты сумели ощутить ту самую исходящую от их подопытного неведомую силу; она отличалась от магической, отличалась от дара, она вообще ни на что была не похожа, но совершенно бесспорно не имела в себе ничего негативного. Сила Человека, с нескрываемой гордостью констатировал инструктор, выслушав выводы присланной комиссии. По словам все того же expertus'а, была в этой гордости немалая доля гордыни и даже надменности, но ввиду обстоятельств Хауэра нельзя было не извинить, тем паче, что гордился неутомимый экспериментатор не собою самим, а родом человеческим in universum[60].


Вторым под прицел овладевших новым методом исследователей попал Курт. Expertus'ы едва ли не буквально тянули из майстера инквизитора жилы четыре дня, заставляя производить мысленные усилия и физические действия, при которых, по их ожиданиям, должен был подать знак спящий в нем дар либо отозваться та самая сила человеческая, каковой теперь так гордился инструктор зондергрупп. Баснословное везение Молота Ведьм еще были готовы списать на счастливые случаи и даже, в самом деле, на покровительство Всевышнего, однако его невероятная устойчивость к воздействиям на разум всегда не давала сослужителям покоя, и вот, наконец, появилась возможность узнать ее природу, хоть немного приблизиться к разгадке, разглядеть...


Ничего.


Это было все, что сумели найти в легенде Конгрегации. Ничего. Nullus. Пустота. Если кто и соответствовал словам 'простой смертный' в полном их смысле - так это майстер инквизитор Курт Гессе.


Нет, нечто редкостное в нем определенно имелось, но это нечто давно уже определили и классифицировали и враги, и свои: упорное, маниакальное контролирование любого чувства, любой эмоции, любой возникшей в голове идеи, отслеживание в самом себе причины каждого движения души и разума, резона каждой мимолетной мысли и любого желания в любой мелочи, вплоть до выбора блюда к завтраку. Ничего сверхобычного в этом не было, и если та самая сила человеческая и имелась в подопытном Гессе, то вся она ушла в этот рассудочный контроль, каковой, видимо, и вставал каменной стеной на пути любого поползновения пробраться или прорваться в его разум.


Бруно, осунувшийся и какой-то словно истаявший, попытался отпустить по этому поводу пару шуток, однако вышли они столь неприятными и плоскими, что духовник оставил все попытки острить, лишь заметив напоследок, как Империи сильно посчастливилось, что гроза малефиков и обывателей Молот Ведьм в довесок к прочим своим сомнительным талантам не наделен еще и даром применять их с удвоенной силой.


Сам ректор академии был проверен также, тоже оказавшись, как бесстрастно выразились expertus'ы, 'пустышкой'; некая сила духа в нем определенно присутствовала, однако ни в какие особенные таланты, кроме 'тошнотворного благочестия', как охарактеризовал это Курт, выливаться не спешила. Висконти, Сфорца, Фридрих, коего засунули под лупу тотчас же после победного возвращения из Гельвеции, все до единого зондеры и доверенные лица Совета - все оказались в той или иной мере 'человечески сильны', но за пределы тривиальной 'силы духа' той или иной степени это не выходило. По мнению кое-кого из expertus'ов, успевших перед отъездом из горного лагеря заразиться новыми идеями воспрянувшего инструктора, подобное могло означать всего лишь, что девиз 'человек может всё' попросту не дал ростка в их душе по недостатку веры в человечество и себя самих.


Звучало это, как заметил Висконти, довольно обидно, но, похоже, близко к истине.


После ревизии внутреннего круга волна проверок и перепроверок пошла по академии, от младших курсов, где подрастали воспитанники, до предвыпускных курсантских, а также и далее, вплоть до давно вышедших на службу следователей, курьеров, помощников и даже executor'ов. Академия тихо волновалась, курсанты перешептывались, нервно шутя о внезапной начальственной паранойе, служители на местах явно были в напряжении, но привычка доверять руководству делала свое дело - информация не выходила за пределы отделений, а в самих отделениях, кроме недоумения, не возникало никаких неуставных эмоций.


Когда сообщили о двух обладателях спящего дара - одном курьере и одном помощнике следователя - Висконти побелел лицом, а Бруно устало и обреченно засмеялся, обративши очи горе и уже в сотый раз повторив ставшую присказкой фразу про не дожившего до этого дня отца Бенедикта. До этой минуты, как понял Курт, в сердце членов Совета все еще теплилась надежда, что полученная от Ульмера информация или неверна, или верна лишь отчасти, или была неверно понята, или же Конгрегацию просто миновала calix iste[61].


Еще двоих нашли среди воспитанников младших курсов и одного - среди выпускников-следователей. Всех пятерых взяли под контроль: курьера, помощника следователя и выпускника-инквизитора отозвали со службы и передали в руки expertus'ов, воспитанников перевели на особые курсы, предупредив, что новые ученики - явление до сих пор не изученное, а потому методы развития и обучения предстоит вырабатывать на месте, причем безотлагательно и при том осмотрительно.


Проверки прошли в ближнем окружении Императора и наследника, что заняло несколько больше времени, ибо от проверяемых приходилось скрывать смысл и суть производимых действий и задаваемых вопросов. К невероятному облегчению Совета, среди близких к венценосным особам персон не нашлось ни единого одаренного.


Переведя дыхание, Совет засел за решение главного вопроса: что делать? О том, чтоб сделанное открытие достигло слуха подданных, не шло и речи: никто не сомневался, что в случае выхода этой информации за пределы конгрегатских умов прежняя охота на ведьм, шумевшая по Германии до инквизиторской реформы, покажется милой тихой забавой. Добрые благонравные обыватели, прознав о том, что потаенный дар может крыться в ком угодно, от соседского мальчишки до собственной тёщи, да притом еще и проявиться внезапно и от любого чиха, в мгновение ока начнут находить этот дар во всех кряду, а в умах и обществе воцарится даже не паника, а хаос. Быть может, местами и в смысле совсем не иносказательном, потому как не воспользуется этой анархией только дурак, а противники Империи и Конгрегации, при всех их периодических ляпах, дураками не были, и исправить ситуацию без большой крови не сможет уже никто.


Главных тем оставалось две: как вычислять теперь обладателей такого дремлющего дара и что с ними делать. Специалистов, оказавшихся способными обнаруживать 'спящих' потенциальных собратьев, во всей Конгрегации нашлось четверо, причем далеко не в юных летах, и вопрос подготовки помощников, а потом и смены, встал ребром. Следовало научить expertus'ов распознаванию затаившегося, непробужденного дара, но как это сделать - никто пока не представлял: сами специалисты свои приемы нащупали методом тыка и теперь вместе со служителями архива подбирали термины и формулировки, дабы вербально выразить все то, что понимали и делали по сути на одной интуиции. Обучение воспитанников и курсантов, уже ощутивших в себе сверхобычные способности, уже понимающих, что с ними происходит, было отработано и проверено годами, схемы же работы со 'спящими' приходилось создавать с нуля.


И если в случае со служителями, нынешними или будущими, еще оставался определенный простор для экспериментов и некий запас времени, то в работе с населением обнаружилась явная lacuna: тайное оружие Конгрегации, expertus'ы, могущие почувствовать присутствие человека, обладающего каким-либо даром, вдруг оказалось не то чтобы бесполезным, но явно утратило прежнюю действенность. А так как помимо носителей непробужденных талантов существовали и умеющие эти таланты утаивать, и те, чья сверхнатуральная природа, как у того же недоброй памяти Ульмера, сама по себе подразумевала необнаружимость в её спокойном, 'не рабочем' состоянии, дело принимало и вовсе скверный оборот.


Сейчас, здесь - да, именно присутствие фон Вегерхофа было самым логичным и могущим поспособствовать расследованию, и стриг был прав: если кому и удастся почувствовать последствия или, если посчастливится, сам процесс осуществления того, что звалось магией крови, так это скорее всего ему. Однако 'если' и 'скорее всего' было не слишком большим подспорьем, и рассчитывать приходилось более на силы следователей, нежели на умения сопутствующего expertus'а...


- Словом, ясно, - подытожил Курт, решительно поднимаясь. - Первые итоги слишком разрозненны, чтобы делать какие-то выводы, однако обнадеживает, что хоть какие-то итоги имеются вообще.


- Не всё сразу, - философски отозвался фон Вегерхоф, дописав последнюю букву, и придвинул схему Курту: - Держи.


- После срисую у тебя, - отмахнулся он нетерпеливо, - а сейчас идем. Хочу наведаться в лагерь и пообщаться с их 'матушкой Урсулой', и хорошо бы, чтоб ты был рядом. Как знать, вдруг всей этой кодлой заправляет тихая славная бабуля-малефичка, да еще и так, что никто ни сном, ни духом... Случаи бывали. Вдруг она нормальная, привычная-обычная ведьма, тогда с тобою мы ее раскроем за минуту.


- Les rêves deviennent bien réalité, - хмыкнул стриг, однако тоже поднялся, аккуратно складывая лист со схемой, - la grande question est leur quantité[62]... Завтрака не дождемся?


- У меня нет аппетита с утра, а ты перебьешься, - снова махнул рукой Курт. - На крайний случай - перекусишь кем-нибудь из паломников. Должна же от них быть хоть какая-то польза.


Глава 9



Сегодня лагерь казался куда более оживленным, хотя между домиками и шалашами все так же бродила тишина, однако теперь она изредка нарушалась то тихим смехом, то окликом, то отголоском чьего-то разговора. Поодаль, у одного из шалашей, окруженного тюками, покосившимися дешевыми сундуками и бочонками, две девочки складывали в один из сундучков ложки и миски, рядом крепкая плотная женщина тщательно укрывала куском полотна огромный котел - завтрак, по-видимому совместный, в лагере явно недавно закончился.


- За такую дисциплину любой capitaine любого лагеря отдал бы правую руку, - чуть слышно заметил фон Вегерхоф. - Каждый занят своим делом, никаких драк, распрей, гуляний, и даже мухи летают безмолвно и строем...


- Полагаешь, любой хауптманн мечтает стоять во главе сборища еретиков, авантюристов и мошенников? - усомнился Курт и кивнул на женщину у котла: - Не это ли наша матушка-управительница?


- J'en doute[63]. Матушки-управительницы крайне редко моют котлы и вообще что-то делают сами, на то они и управительницы: они организовывают, указывают и распределяют...


- Стало быть, спросим у нее, где эта указательница и распределительница.


Двое детей, как раз управившихся с утварью, распрямились и настороженно застыли при его приближении, один из них что-то пробормотал одними губами, и женщина с котлом обернулась, прямо глядя на гостей лагеря. Вблизи стало видно, что она относительно молода, лет тридцати; сетка морщинок у глаз и губ не столько старила ее, сколько придавала какой-то солидности и серьезности.


- Майстер инквизитор Гессе с помощником, - констатировала она, не дав Курту раскрыть рта, и пояснила с едва заметной улыбкой: - Грегор мне рассказал. Попросил этим утром никуда не уходить из лагеря.


- Матушка Урсула?.. - уточнил фон Вегерхоф, не скрывая удивления. - Я думал...


- Что я буду горбатая и ворчливая старуха? - еще шире улыбнулась та и, обернувшись к молчаливым девочкам, коротким кивком отпустила их прочь. - Тут меня все называют матушкой, даже старики, сложилось уж так... Я не спорю. Не обидное прозвание, так что уж тут.


- Грегор, стало быть, сказал, что я хочу поговорить с тобой? - уточнил Курт, она кивнула:


- Он очень хотел, чтобы я вам рассказала, что он на самом деле не ходил в Пределе.


- А он не ходил?


- Я ему верю, - пожала плечами Урсула. - Грегор мальчик суматошный и беспокойный, глупости делает порой, но он хороший. Страдает вот только от ветра в голове... Ну да это пройдет с годами.


- Как знать, некоторые так и живут до преклонных лет с этим самым ветром в мозгах вместо разума, - заметил Курт серьезно. - Впрочем, большинство до этого не доживает, и если этот хороший, но беспокойный мальчик не возьмется за ум, он рискует подтвердить мои слова... Стало быть, ты уверена, что в Предел он тогда и впрямь попал случайно, ненадолго и единожды?


- Я ему верю, - повторила Урсула. - Но я, конечно, не могу сказать, что уверена, просто мне кажется, что он говорит правду.


- А ты сама не пыталась?


- Нет, - с напряженной полуулыбкой качнула головой она. - Мне бы хотелось, не скрою, но нет, опасаюсь. Я жду.


- Чего?


- Знака. Знамения... Приглашения.


- От кого? От Предела?


- Сначала, когда Грегор сказал, что долго был внутри, я и многие тут подумали, что это и был такой знак, что Предел пригласил нас войти... Но потом, когда он признался, что просто не устоял перед искушением приукрасить свою заслугу, стало ясно, что мы обманулись, и Предел по-прежнему не пускает нас.


- Тебя не смущает, что ты говоришь о нем, точно о живом существе? - многозначительно спросил фон Вегерхоф, и Урсула тихо засмеялась, отмахнувшись:


- Да полно вам, майстер помощник инквизитора, это ведь просто слова такие. Чтоб проще было. Вот как крестьянин, бывает, накопит денег и перебирается в город, чтоб жить 'как люди', а через год-другой возвращается, и что он говорит? Что город его не принял. Это же не потому что каменные стены или улицы ожили и изгнали его, ведь верно? И даже не городской совет выгнал и не соседи, а просто он не прижился там, потому что всё чужое и непривычное, или он по дому стосковался, по простору, или еще по какой причине... Вот и мы так же говорим о Пределе.


- А на самом деле?


- Так мы не знаем, что на самом деле, - развела руками Урсула. - Потому так и говорим. Если сказать, к примеру, что это Господь или ангелы не пускают - а вдруг это не так? Или так, но не совсем? А мы уже так говорить привыкнем, начнем думать всякое... Для чего ж плодить ересь-то на пустом месте? Поэтому говорим просто 'Предел'. Что-то в Пределе. Или кто-то.


- И намерены, как я понимаю, сидеть в этом лагере до тех пор, пока не узнаете, что это или кто?


- А вы, майстер инквизитор?


- У меня работа такая.


- И вы будете здесь, пока не найдете, в чем исток и причина?


- Разумеется.


- Стало быть, тогда и мы всё узнаем, - снова улыбнулась Урсула и тут же погасила улыбку. - Грегор еще сказал, что вы хотите расспросить меня о собравшихся здесь людях... Что вы хотели узнать?


- В первую очередь меня интересуют такие же непоседы, как Харт - те, кто пытался заступать за метки и, быть может, проходил еще дальше, после чего возвращался в добром здравии.


- Таких нет, - вздохнула Урсула с явным сожалением. - Все, кто пытался войти внутрь, исчезали без следа.


- А может случиться такое, что кто-то все-таки входил и выходил, но тебе не рассказывал? Например, подтвердился слух о волшебных предметах в Пределе, и кто-то нашел способ до них добираться, а теперь тайно выносит их по одному...


- Может быть... - неуверенно проговорила она и, подумав, качнула головой: - Хотя навряд ли. Вы же знаете, майстер инквизитор, как оно бывает: всегда же тянет похвалиться хотя бы кому-то, а где знает один - знает и другой, а там и слухи идут... Да и тяжело что-то скрыть здесь - все у всех на виду. Нет, не думаю, что кому-то это удалось.


- Грегор сказал, что по прибытии в ваш лагерь слышал историю о двух парнях, которые все-таки вынесли что-то. Ты их знала?


- Нет, я эту историю тоже услышала уже тут, когда пришла. Я здесь почти что с самого начала, но поселилась всё ж не первой, до меня были люди, которые приходили и уходили - кто через день-другой, кто через пару недель... Не все здесь наши друзья, некоторые в Грайерце проездом - едут по святым местам, к примеру, или просто по своим делам, а сюда заворачивают из любопытства. Подходят к Пределу, смотрят на метки, слушают рассказы, а потом уезжают.


- 'Друзья'? - переспросил Курт; Урсула кивнула:


- Мы так зовем друг друга. Нельзя же назвать нас братьями и сестрами - мы ведь не орден или какая-то община вроде монастыря, просто много людей, у которых общие чаянья, общие помыслы... Потому так и говорим - 'друзья'. Это много решает проблем - к примеру, мы условились, что никто не разбирается, кто кем был до того, как появился здесь, никто не рисуется положением или прожитыми годами... Перед тем, что там, в Пределе, перед Господом - мы все одинаково мелки и неразумны. Если кто-то хочет в мире и согласии бытовать здесь - он принимает, что все мы просто друзья, товарищи по исканию откровения.


- А если кто-то не хочет?


- Здесь нет стражи и никто никого не неволит, - снова улыбнулась Урсула. - Вот, скажем, Грегор. Я знаю, что он тишком подсмеивается над нами, что сам не сильно верит в то, что Предел скрывает в себе Господне откровение, и знаю, что прибыл он сюда просто любопытства ради...


- Трактат писать, - подсказал Курт, и та усмехнулась:


- Да, он так говорил. Как про диковинку какую. Но никто не силится его убедить или заставить что-то признать. Решит так Господь - он сам все поймет, а нет - так и нет, стало быть. Главное, что Грегор не мешает тут никому, никого не обижает, в городе ведет себя прилично и не создает дурной славы, что вот кто-то из паломников буянит... И так со всеми. Вашему предшественнику, я знаю, уже рассказывали, что среди нас нет единства в истолковании, чего же мы ищем и ждем, мы еще сами между собою все это обсуждаем, думаем; бывает - что и спорим, но все это с уважением друг к другу. Потому что как же существовать еще, когда мы сами по себе, тесным сообществом, если не в мире и согласии? Вот и ищем согласия, пытаемся. А кто не желает его искать - тот скоро сам всё бросает и уходит, потому что Предел ему не открывается, среди нас он чувствует себя чужим, а в одиночку искать истину то ли страшно, то ли леность мешает.


- Похоже на всю нашу жизнь, - вздохнул фон Вегерхоф, и Урсула с явным одобрением кивнула:


- И верно, да. Люди на дарованной им Господом земле существуют ведь таким же сообществом, отделенным от внешней тьмы, от потустороннего мира, и так же ищут откровения, знака, истины... Всем бы понять, что мы заодно, что весь мир людей - друзья и соратники в битве с врагом рода человеческого... А нет, не выходит. Всё поглощает суета, все силы тратят на стяжание земных благ и почестей... И о том, что с собою их не возьмешь и не предъявишь на Последнем Суде - не думают.


- А все вы - что предъявите?


- Не знаю. Но мы об этом думаем... Некоторые из нас, - уточнила Урсула. - Прочие, как я верю, глядя на остальных, задумаются со временем, пусть и отыщут для этого, быть может, свой путь.


- А если не найдете? - спросил Курт и уточнил, когда собеседница непонимающе нахмурилась: - Если Предел так никого и не впустит. Если его тайны так и не раскроются, не выйдет оттуда Господь Иисус, не возникнут ангелы, если ничего больше так и не произойдет. Если я и мои сослужители не сумеем разобраться в том, что здесь происходит, и Грайерц останется просто одним из таинственных мест мира... Что тогда?


- Тогда получится довольно неловко, - улыбнулась Урсула, - ведь многие продали все, что имели, чтобы оказаться тут.


- Да уж, обидно будет, - хмыкнул Курт, и блюстительница лагеря паломников тихо рассмеялась в ответ:


- Поэтому все мы надеемся получить если не откровение, то хотя бы ответы, майстер инквизитор, и по этой причине рады вашему присутствию - вашему и ваших собратьев. Пусть мы получим не те ответы, каких ждем, но хоть какие-то.


- Но все-таки уверены, что верные ответы - ваши?


- Иначе нас бы здесь не было, - все с той же с улыбкой кивнула Урсула и пояснила уже почти серьезно: - Это как в любви, знаете? Признаешься кому-то в своем чувстве и ждешь ответа, и хочешь получить хотя бы какой-то, чтоб уже не мучиться, но в глубине души веришь, что ответ будет тот самый, нужный. Иначе бы и спрашивать в голову не пришло. Вот и мы здесь так же, майстер инквизитор. Будем вам безмерно благодарны, если вы раскроете все тайны прежде нас, даже если тайны эти окажутся не тем, ради чего все мы здесь собрались... Но до той поры будем верить, что мы правы, и Предел - это...


- Что? - подстегнул фон Вегерхоф, когда блюстительница лагеря замялась.


- Потому я и запнулась, майстер помощник инквизитора, что не знаю, как это сказать, - смущенно отозвалась Урсула. - Разве что так: 'Предел - это что-то, что Господь хочет нам показать или сказать'. А уж отчего не показывает и не говорит прямо сейчас... Того мы не знаем.


- Кое-что уже показал, как я понимаю, - возразил Курт. - Тело в могиле, найденное майстером Бекером. Он точно не из твоих подопечных?


- Точно не из моих, - попыталась ответно улыбнуться Урсула и нервно передернулась: - Я его не видела, но уж одних пересказов хватило... Я не знаю, порождение ли это Предела, если вы про то меня хотели спросить, и даже мыслей нету, откуда бы оно могло взяться. Обитать поблизости такое создание точно не могло, мы бы заметили...


- Уверена? По словам майстера Бекера, один из здешних детей слышал мычание в глубине леса до дня или в день предположительной смерти этого существа.


- Боюсь, что дети... иногда могут быть очень... впечатлительными, - мягко выговорила Урсула. - И не всегда сами знают, где правда, а где выдумка. Особенно когда напуганы. Но даже если и правда, то это единственное, что кто-то из нас видел или слышал, а ни до того, ни после - ничего необычного мы не наблюдали. Кроме самого Предела, понятно... А хотите, майстер инквизитор, я созову всех, и вы зададите вопросы об этом существе всем сразу? И вообще любые вопросы, какие желаете.


- Я пока узнал все, что хотел, а новые вопросы еще не придумал, - улыбнулся Курт, и Урсула тоже отозвалась улыбкой, неловко махнув рукой в сторону:


- Тогда я пойду, да? Одна из наших девочек очень просила с ней сегодня поговорить, и я подозреваю, что придется мне быть наставительницей в понятном вопросе...


- О да, это дело неотложное, - с подчеркнутой серьезностью согласился Курт. - Спасибо за ответы, можешь идти.


- Если вам надо будет еще что-то спросить или мало ли что, вы приходите вот так с утра или совсем к ночи, майстер инквизитор, я в эти часы обыкновенно здесь.


- Всенепременно, - кивнул он, и Урсула, снова улыбнувшись на прощание, направилась к одному из домиков-шалашей.


- Занятная особа... - пробормотал Курт, глядя ей вслед, и фон Вегерхоф понимающе хмыкнул:


- Ah oui, je le vois[64].


- А вот грязные намеки попрошу оставить. Я, если помнишь, без минуты женатый человек, а потому вышедшие из крестьян предводительницы еретиков меня не прельщают...


- Впрочем, ты на этом расследовании вовсе сам на себя не похож; не Предел ли это так на тебя влияет?


- Хотя надо заметить, - пропустив вопрос мимо ушей, продолжил Курт задумчиво, - что для своих лет наша матушка недурно выглядит. Как полагаешь, питание подножным кормом сказывается или предгорный воздух?


- 'Из крестьян'... - тоже не ответив, повторил фон Вегерхоф. - Уверен? Тут сейчас каждый выглядит, как крестьянин... Или тебя заинтересовал пример 'непринятия', приведенный ею?


- И это тоже... - рассеянно отозвался Курт, всматриваясь в окружающий лагерь кустарник, и стриг уточнил, проследив его взгляд:


- Что?


- Это человек?


Фон Вегерхоф сделал шаг в сторону, встав позади, и, вглядевшись в листву, кивнул:


- Да. Сидит на взгорке, спиной к нам, не двигается, смотрит в сторону леса. Чем заинтересовал?


- Спорю на месячное жалованье, что знаю, кто там... Рыжий?


- Не переоценивай меня, видеть сквозь предметы я не умею... Но кажется - да. Слегка. Это о чем-то говорит?


Курт удовлетворенно кивнул и, не ответив, зашагал вперед, к сидящему спиною к лагерю человеку. Фон Вегерхоф разразился показательно тяжелым вздохом, пробормотав что-то о полнейшем отсутствии воспитания у отдельных представителей Конгрегации, и двинулся следом.


- Йенс Гейгер, - констатировал Курт, когда до человека на земле оставалось несколько шагов, и тот обернулся, взглянув на служителей отстраненно, будто в пустоту; взгляд собрался лишь спустя несколько секунд, и паломник медленно кивнул, отозвавшись мимолетной усмешкой:


- Не знаю, чем я стал столь знаменит, что новоприбывшие служители Инквизиции знают мое имя, но это настораживает. Да, я Йенс Гейгер. Что я сделал?


- Гессе, - коротко представился Курт, увидев в глазах напротив мгновенное удивление, тут же скрывшееся за дипломатичной полуулыбкой. - Как раз сегодня утром я читал отчет о твоей вчерашней беседе с моим сослужителем ровно на этом же месте... Это твой пост, на этом взгорке, или ты сюда уходишь помолиться?


- Боюсь разочаровать вас, майстер инквизитор, но нет, мое пребывание здесь обусловлено приземленными причинами. Я просто ухожу, чтобы побыть в одиночестве, подальше от шума, и... подумать, наверное. Или даже отдохнуть от мыслей.


- Шум? - переспросил Курт, нарочито удивленно обернувшись в сторону лагеря. - Это в вашем-то болоте?


- Так вам видится со стороны, - добродушно пояснил паломник. - После больших городов вам, верно, кажется, что здесь тишина и покой... Но если б вы пожили так месяц-другой, со временем начали бы уставать от неизменного присутствия множества людей в вашей жизни, во всей - от завтрака до... кхм... к примеру, молитвы.


- А мне казалось, что здесь собрались друзья, - заметил фон Вегерхоф с сомнением. - Люди, которых объединяет вера, идея, цели...


- Друзья, - согласно кивнул Гейгер. - Однако и с друзьями, согласитесь, порою устаешь общаться день и ночь, неделя за неделей, и хочется уединения... Потому я здесь. Достаточно близко, чтобы услышать, если потребуется моя помощь и меня кликнут, и достаточно далеко, чтобы побыть наедине с собою.


- И как давно ты начал сюда уходить?


- Не знаю...


- До того, как майстер Бекер обнаружил то странное тело в лесу, ты уже сиживал здесь?


- Да. Это как-то связано?


- Ничего странного не видел, не слышал? Поблизости от лагеря или, быть может, пару раз забредал подальше в лес, чтобы побыть в еще большем одиночестве?


- Бывало, что и забредал по разным необходимостям, но нет, не видел и не слышал. На минотавров точно не натыкался, - снова улыбнулся Гейгер, - на кентавров тоже, равно как и на циклопов... А вы уже выяснили, что это за существо и откуда взялось?


- Пытаюсь, - кивнул Курт сдержанно. - Поэтому любая информация будет к месту. Если, сидя здесь, ты увидишь или услышишь что-то необычное...


- Разумеется, тотчас же расскажу, - заверил Гейгер. - Это ведь и в наших интересах тоже, майстер инквизитор.


Курт молча кивнул и, не прощаясь, развернулся и двинулся из лагеря прочь.


- И куда теперь? - поинтересовался фон Вегерхоф, когда обиталище паломников осталось далеко позади; он пожал плечами:


- Домой. Я без завтрака.


- Недоволен уловом? - осторожно уточнил стриг, когда молчание затянулось, и Курт неохотно отозвался:


- Для первого дня неплохо... А у тебя ничего? Необычные ощущения, подозрения, предположения?.. Жаль, - подытожил он, когда фон Вегерхоф качнул головой, и до самого Грайерца не проронил больше ни слова.



Мартин обнаружился все в той же комнате, за тем же столом, над тем же листом со схемой, только стопка отчетов была потолще - он явно достал из сумки составленные прежде и теперь перечитывал их, хмурясь каким-то мыслям и задумчиво покусывая перо.


- Как успехи? - спросил он, не поднимая головы, и Курт коротко отозвался:


- Средне. А у тебя?


- Думаю.


Фон Вегерхоф остановился, подождав продолжения этой увлекательной беседы, и, не дождавшись, отошел к окну, снова усевшись и взявшись за покинутую этим утром книгу. Курт подошел к столу, окинув взглядом отчеты и схему, и заинтересованно хмыкнул:


- Однако. И ты тоже.


- Что? - уточнил Мартин непонимающе, и он постучал пальцем по соединенному с прямоугольником 'Паломники' кругу, в центре которого красовалось уверенно выведенное 'Йенс Гейгер':


- И тебя он заинтересовал? Чем?


- Он странный.


- Узнаю семейные черты... - пробормотал фон Вегерхоф едва слышно, однако к столу не подошел, и Курт раздраженно отмахнулся, уточнив:


- Чем? Мне, положим, тоже показалось в нем кое-что не вполне обычным, но было бы любопытно сравнить.


Мартин вздохнул, отложив перо, и кивнул на стопку листов:


- Один из отчетов я переписал, добавил в него то, что вызывало сомнения, но поначалу я не знал, стоит ли обратить на это внимание... В разговоре с Гейгером я процитировал из Книги Премудрости - 'Via peccantium complanata lapidibus, et in fine illius fovea inferi[65]'. И знаешь, что он мне ответил? Усмехнулся - 'Вот так сразу 'ад'?'. Он понял, что я сказал. Сразу, не напрягаясь, не пытаясь вспомнить знакомую фразу, услышанную, может, десять лет назад на проповеди... Просто понял. И еще он походя, не думая, употребил слово 'минотавр'.


- А я сегодня услышал от него слова 'обусловлено причинами', - добавил Курт и, помедлив, присел рядом, глядя на вычерченную Мартином схему. - А также он снова упомянул 'минотавров', а плюс к тому 'кентавров тоже, равно как и циклопов'. Прямо скажем, для бродячего паломника без любопытного прошлого lexicon не самый типичный.


- В теории, в наше время всякое может быть, - с сомнением произнес Мартин. - За последние годы многое изменилось. Приходские школы множатся, университеты растут, смена прежней экономики требует новых знаний и умений, рыцари постигают языки и кредитно-процентные премудрости, торговцы разбираются в богословии, крестьяне уходят в города, непреодолимые преграды между сословиями пусть медленно, но непреклонно истончаются, разные stratum'ы перемешиваются... Да и конгрегатское участие приносит плоды... Словом, я вполне допускаю, что это может быть самый обычный горожанин, попросту нахватавшийся того и этого, наобщавшийся, скажем, с торговцем из бывших благородных землевладельцев, а то и сам из них, а то и имеющий священнослужителя в близких друзьях, и даже на досуге почитывающий разные книги просто так, не по долгу службы или учебы... В теории все это может быть.


- Есть такое, грамотных нынче развелось - ступить некуда, - тяжело вздохнул Курт, и Мартин кисло улыбнулся, тут же посерьезнев. - Однако ты прав. 'В теории'. И начитанные крестьянские детки мне попадались, и худо-бедно цитирующие латынь горожане...


- Но.


- Да. 'Но'. Здесь уж как-то все слишком...


- ...странно.


- Да.


- Семейная идиллия, - констатировал фон Вегерхоф, не поднимая взгляда от книги. - В выводах вы так же единодушны?


- А твое участие в расследовании так и будет выражаться исключительно в комментариях не по делу? - отозвался Курт; стриг пожал плечами и аккуратно перевернул страницу книги.


- Я не инквизитор, мое участие, ce contexte[66], должно выражаться исключительно в присутствии на месте... И отчего же не по делу? Всего лишь отметил, как это замечательно, когда следователи не спорят, не меряются рангами и версиями...


- Хреново это, - пробормотал Мартин и, спохватившись, пояснил: - Не слишком полезно для дела. Не спорить о версиях - хорошо к концу расследования, а если такое в начале... Стало быть, или один заблуждается, или оба, или версия тупиковая.


- Или ее нет вовсе, - продолжил Курт и, подумав, вздохнул: - И это, боюсь, наш случай.


- А если просто взять его за грудки и прямо спросить, кто такой? - задумчиво предположил Мартин. - В конце концов, что мы теряем? О том, что мы подозреваем во всех смертных грехах каждого из их братии, включая его самого, он не просто догадывается, а знает доподлинно, посему вопросу не удивится, и мы его не спугнем. Соврет? Даже не сомневаюсь, наверняка соврет, но мы, быть может, сумеем что-то вычленить из его вранья: на моей памяти еще никому не удавалось солгать так, чтобы в его лжи не было ни granum'а правды.


- Не возражаю, - кивнул Курт и, подумав, придвинул к себе схему и пустой лист. - Дай-ка скопирую, пока это древо не разрослось еще в десяток ветвей... А потом, пожалуй, выйду в город. Сомневаюсь, что здесь удастся узнать что-то новое и полезное, но ad imperatum следует.


- Отлично, - одобрил Мартин и после короткой заминки добавил: - Заодно сможешь навестить графа Грайерца. В твое отсутствие являлся посыльный от него: граф хотел бы, если это не слишком затруднит майстера Гессе, разделить с майстером Гессе трапезу, и своим согласием майстер Гессе очень обяжет, хотя, разумеется, граф ни в коей мере не хочет обременять майстера Гессе и отвлекать от расследования.


- Как это мило с его стороны, - заметил Курт безучастно, вычерчивая фигуры на пустом листе. - Стало быть, я встречу полное понимание, если откажусь.


- Напрасно, - подал голос фон Вегерхоф, на мгновение отведя взгляд от книги, и он вздохнул:


- Знаю... Но сегодня мне не до него. Разве что нагрянуть к нему на ужин...


- Полагаю, граф тебя радушно встретит хоть посреди ночи, - серьезно заметил Мартин. - По городу с тобой идти?


- Сам решай, - пожал плечами Курт, аккуратно выводя 'Предел' в начерченном прямоугольнике. - Не знаешь, чем пока заняться - идем, вдруг что-то из увиденного или услышанного наведет на мысль. Есть куда приложить силы еще - действуй. Я тут тебе не указ, расследование это - твое, тебе и вожжи в руки.


- Тогда я хотел бы внести еще одно предложение, - кивнул Мартин, и Курт поднял взгляд от листов перед собою, глядя на него выжидающе. - Предел как таковой и минотавр... Мы не знаем, связаны ли эти два явления, и если да - то как, напрямую или косвенно. Я бы предложил не развеивать силы и поделить, если так можно выразиться, расследование пополам: искать истоки и причины самого Предела буду я, а след минотавра - вы. Тем паче, что Александер здесь именно из-за него, а вы уже работали вместе. Шаг за шагом будем двигаться каждый по своей линии, и убежден, что рано или поздно мы сойдемся в одной точке. Или в близких, на худой конец. Разумеется, не стоит пренебрегать уликами или сведениями, если они будут касаться 'не своей' части расследования, но...


- Не возражаю. На мой взгляд, разумное разделение... К чему отнесем визит к господину графу?


- К дипломатии, - многозначительно отозвался фон Вегерхоф. - Сим я намекаю, что вести себя в гостях кое-кому стоит поучтивей. Это преданный Императору человек, который ухитряется обитать в непосредственной близости от вражеской границы, вдали от центра Империи, всецело осознавая степень возложенной на него ответственности и до сих пор не требуя за свою службу каких-либо привилегий. Уж привилегию не быть мишенью для сомнительных острот и несомненного хамства он точно заслужил.


- Для острот я слишком устал, а для хамства недостаточно зол, - отмахнулся Курт, снова склонившись над чертежом. - А к вечеру буду еще и голоден, посему в гостях у господина графа буду слушать, молчать и жевать.



Глава 10



То, что Курт громко назвал 'выходом в город', состоялось тотчас после позднего завтрака: переступивши порог занимаемого дома, майстер инквизитор в сопровождении фон Вегерхофа сделал три шага вперед и остановился, бросив взгляд вправо и влево от себя. Если б не небольшая изогнутость единственной улицы городка, весь Грайерц был бы как на ладони: утоптанная ногами полоса земли с одной стороны уходила к тупику, а с другой - расходилась на две узкие тропинки, ведущие к замку графа и церкви святого Теодула, стоящей за пределами городских стен. Более ни поворотов, ни переулков, ни боковых улочек в Грайерце не было.


- Самый быстрый осмотр города на моей памяти... - пробормотал он, и стриг усмехнулся:


- Отчего столько недовольства в голосе? Стоило бы порадоваться.


- Не люблю маленькие городки.


- Ты никакие не любишь. В больших тебе слишком людно, в маленьких подозрительно, а в деревнях все поголовно ведьмы или еретики.


- В чем я неправ?


- Oublions ça[67], - вздохнул фон Вегерхоф, отмахнувшись. - С чего начнем, майстер Гессе?


- Скажем, вон с того дома, - кивнул вправо Курт. - Там, если верить отчетам Мартина, остался бытовать одинокий некогда отец семейства, чьи жена и сын пропали в Пределе.


- Только будь любезен, в присутствии оного отца охарактеризуй ситуацию несколько более соболезнующе, - попросил фон Вегерхоф. - Идем. Надеюсь, твой свидетель дома.


Курт не ответил, лишь кивнув, и направился к приземистому домику, отстоящему от их временного жилища буквально в паре дюжин шагов.


Свидетель был дома. Молодой, но сильно потрепанный горожанин обнаружился в проходной комнате, окруженный деревянными заготовками, горами стружки и старыми инструментами, и судя по сияющему свежим деревом табурету у стены, без работы хозяин дома оставался нечасто.


Вопросам майстера инквизитора он явно не обрадовался, буквально вломившийся в его дом и жизнь служитель Конгрегации откровенно раздражал молодого вдовца, и положа руку на сердце - нельзя было его за это упрекнуть: спустя столько месяцев горечь потери лишь начала притупляться, а эти расспросы бередили старую рану. Фон Вегерхоф, чьи услуги переводчика все-таки потребовались, пытался, как подозревал Курт, смягчать формулировки майстера инквизитора в меру сил и познаний; познаний ему самоочевидно не хватало, судя по тому, как тот запинался и поджимал губы, выбирая слова, однако к концу разговора стриг в какой-то степени подладился под особенности местного говора, вычислив для себя какие-то закономерности языка и произношения. Частью Курт и сам понимал ответы недовольного свидетеля, теряя нить смысла лишь в отдельных фразах, однако вопросы задавать предпочел все же через переводчика, не рискуя самостоятельно возводить эти диковинные языковые конструкции.


Да, действительно, прошлым летом сын пропал без вести. Да, жена предположила, что пропал он в лесу, потому как мальчик частенько туда наведывался. Зачем? Просто так, ему там нравилось. Приносил временами ягоды или грибы, или кислые дикие яблоки. Часто приносил, хотя яблоки эти все равно никто, кроме него, не ел, странные у него вкусы были, дети - они часто странные, наверняка же майстер инквизитор и сам знает... Да, искать его ушла жена. Нет, что вы, никто не посылал одинокую женщину в лес, сама пошла, хотя говорили же ей - подожди немного, соберемся с соседями вместе и пойдем кучей, чтоб наверняка уже. Но нет, ушла. И тоже пропала, да. Да, искал обоих, вместе с соседями искал. Не нашел ничего. Нет, в Предел тогда никто не попал, так вышло, Бог охранил, не позволил. В другой стороне искали, а там и стемнело, а на другой день искать не пошли: узнали, что там парочка пропала, оба соседские, все их знали, вот же горе-то было у родителей. Тогда и подумали, что что-то в этом лесу неладно.


Сам был в лесу потом, да. Когда соседей пропавших искали, дровосеков, братьев. Страшно было, конечно ж, а куда деваться... Не верилось еще тогда, что там что-то этакое, думали - зверь какой завелся или разбойник. Нет, в тот раз ничего странного не случилось, а вот потом ходили - было странное: от того леса до луга идти-то долго, а тут вдруг все разом из леса оказались на этом лугу, и скоро так, будто какая неведомая сила перенесла. Нет, больше ничего не было. И звуков никаких странных не слышал, и не видел никого и ничего. Нет, когда господин граф приходил лес проверять, не присутствовал, побоялся туда соваться снова. Конечно, майстер инквизитор, заходите еще и спрашивайте, если что...


- Непродуктивно, но занятно, - констатировал фон Вегерхоф, когда господа конгрегаты вышли из дома на другом конце городка, выслушав почти дословно такую же историю уже в пятый раз. - Однако, зная тебя, не могу не заметить, что у этого есть одна положительная сторона: написание отчета по итогам опросов займет крайне мало времени.


- Обошли всех, - подытожил Курт, не ответив. - Всех, кто как-то связан с пропавшими - родичей, друзей... И остались, с чем были. Ощущение, что этот минотавр из ниоткуда возник за минуту до своей смерти и был единственным сверхобычным явлением в этом лесу.


- Не считая самого Предела, - уточнил стриг. - Так может, из Предела он и пришел? Быть может, это один из сгинувших в нем, и именно там с ним случилось нечто, но он успел покинуть границы Предела и умер уже за нею? А похоронил его кто-нибудь из паломников, опасаясь внимания Инквизиции.


- Пока все выглядит именно так... Идем-ка вон в тот дом.


Фон Вегерхоф обернулся, бросив скептический взгляд на указанный майстером инквизитором домик, и осторожно уточнил:


- Ты выбрал следующего человека для допроса наугад? Пытаешься седлать свою хваленую интуицию?


- Подъемную ставню видишь? А уж запах ощущаю даже я, держится еще с утра. Это лавка. Дом и лавка, пекарская, хозяева живут, пекут и продают в одном месте. Если наши паломники что и закупают у местных беспременно - так это овощи и хлеб, а стало быть, надо использовать возможность узнать, как эти ребята выглядят со стороны. Не с моей или твоей точки зрения, не в общении с майстером инквизитором Бекером, а в повседневности, глазами обывателя.


- Fi, - с показательным разочарованием вздохнул стриг. - Как скучно. А я уж надеялся узреть воочию одно из твоих знаменитых озарений, каковые за годы службы должны были достичь невиданных высот...


- Идем, - повторил Курт, направившись к лавке с закрытой ставней. - И лучше молись, чтобы больше никогда моих озарений не видеть: обыкновенно они случаются именно в те моменты, когда уже пора подтягивать не логику, а зондеров.


В дом пекаря он вошел первым, без стука и оклика, непроизвольно потянув носом: запах выпечки и впрямь был все еще густым и явственно ощутимым, и несмотря на недавний завтрак - пробуждающим аппетит. Пухлая румяная женщина неопределенных лет, сама похожая на большую булку, возилась у дальней стены, укладывая в тряпичные мешки нераспроданный хлеб, а сквозь распахнутую дверь кухни было видно, как елозит по полу короткой метелкой мальчишка лет восьми.


К вошедшим женщина обернулась с заранее заготовленной радушной улыбкой, каковая тут же сменилась недовольной миной и, при взгляде на Сигнум, настороженностью. На приветствие фон Вегерхофа она ответила по-немецки, но так старательно выговаривая слова, словно говорила на чужом или позабытом наречии.


- Сюда матерь моя приехала с мною и отцом с-под Кёльна, - пояснила хозяйка на прямой вопрос майстера инквизитора. - Мне было, как вот Карлу сейчас, что-то помню, как говорить. И тут еще люди есть с Германии, только их мало, и на большом немецком они мало говорят. Я Фрида, я и муж здесь хлеб делаем. А вы пришли хлеб брать или говорить про это дьявольское место?


- Мы говорить. А ты там бывала? Или муж, сын?


- Да что вы, зачем? - удивленно и чуть испуганно возразила та и, помявшись, уточнила: - Ну сын был. Случайностью. Как раз тем годом, как оно появилось, Карл там в подлесе брал чернику. Нам господин граф разрешает. Так он там ходил, ходил, а потом взял и оказался с другой стороны подлеса, куда ходить надо только через поле или лес, а по подлесу никак. Обратно домой к вечеру только добрался. И все, больше мы туда не совались, никто. И еще ж стали говорить, как люди там пропадают...


- А потом и эти паломники появились, - договорил Курт, и Фрида кивнула:


- Да, а потом чужаки приехали. Сейчас-то ясно, безобидные, а тогда мы ох как сторожились.


- Безобидные, точно? - уточнил он с сомнением. - Как я погляжу, к ним все тут спокойно отнеслись...


- Ни, не все, - отмахнулась хозяйка, - что вы. Кому-то и не нравится. Чужих-то кто ж любит... Но уж не пугаются, как прежде. Или вот наш святой отец, он считает, что еретики это.


- А ты как думаешь?


- А мне что, я не святой отец. Разве я в таких делах смыслю? Ведут себя пристойно, не надоедают, платят за все, как сказано. Молитвы знают, дурные слова не проповедуют... Может, прав святой отец, а может, нет, того не ведаю. Вот вы, майстер инквизитор, сюда приехали, вы и скажете, правый он или нет.


- За всё платят? Всегда-всегда?


- Всегда, - кивнула Фрида. - Бывает, правда, что от них приходит кто-то, чтобы помочь, и тогда я им за работу даю хлеба. Но то я сама предложила. Этой зимой заболели я и Карл, муж управлялся один, а одному ему было тяжко, и я предложила: пусть эти люди помогают, и всем выгодно.


- Такой маленький городок, - с сомнением заметил Курт, - и столько работы, что мужчине одному тяжело напечь хлеба?


- Так мы не только соседям на продажу печем, к нам и от господина графа человек приходит, - с заметной гордостью возразила Фрида. - И много берут.


- В замке нет собственной пекарни?


- Есть, а как же. Пекарня есть, только ихний повар... - хозяйка запнулась, подбирая слова, и договорила: - Муж лучше делает. Булки его графские жена и сынок очень любят, такие никто не может. А делать их долго и тяжело, работы много, много времени, вот для того помощь и нужна была.


- Ясно. Но когда паломники приходят именно покупать - они всегда дают, сколько скажешь? Ни разу в долг не просили и не торговались?


- Сколько говорю - столько дают, - кивнула Фрида. - Но мы с ними честно: как всем продаем, так и им.


- Часто приходят?


- Часто, раза два за неделю. Берут самый дешевый, они предупреждают, что придут, так я тогда нарочно такого пеку побольше. Сегодня вот приходили.


- А вчера?


- Нет, тогда бы сегодня не пришли, - с расстановкой, словно неразумному, пояснила Фрида. - А сегодня были парень молоденький и женщина.


- Урсула?


- Не помню, как ее звать. Она один раз сказала, да давно, я и забыла. Молоденькая, длинная и тощая, чисто палка. Она часто приходит.


- Урсула - это женщина, которую те паломники считают своей матерью-экономкой и распорядительницей, лет тридцати с небольшим, плотная такая, но невысокая. Мне говорили, что она часто бывает в вашем городке.


- Ах, вон кто! - закивала хозяйка. - Видала ее, бывало. Только редко. Она поперву пришла договориться, что я буду им продавать хлеба, потом еще приходила, но я давненько ее не видала. Всё другие приходят.


- И вчера ее тут тоже не было?


- Не было. А чего?


- А кто и что еще продает паломникам? Хлеб у вас с мужем, я так понимаю, они берут давно и постоянно, а что еще и у кого они покупают всегда?


- Овощи, - не задумавшись, ответила Фрида. - У Габриэлей. Реже, чем у нас хлеб, но все равно часто. В лесу же растить не будешь, и господин граф не позволят, а мяса не едят они, постятся. Вот и берут у нас хлеб дешевый, а у Габриэлей овощи. Это если выйдете из двери, так направо пятый дом, это Габриэлей дом.


- Чем тебя так заинтересовали овощи? - осведомился фон Вегерхоф, когда майстер инквизитор, распрощавшись, вышел на улицу. - Как верно заметила хозяйка, это вполне логичная пища для постящихся.


- Овощи меня не интересуют, меня интересует наша распорядительница еретиков, - отозвался Курт, отсчитывая дома справа от хлебной лавки. - А если точнее - интересует, зачем она так часто наведывается в город, если, скажем, за хлебными запасами уж точно ходит не она.


- И если выяснится, что торговец овощами видит ее так же редко...


- Да. Куда или к кому она, в таком случае, приходит?


- Есть версии?


- Еще нет. Сначала поговорю с Габриэлями.


Говорить с Габриэлями вновь пришлось стригу: никто из довольно внушительного семейства немецкого не знал вовсе. Глава дома с грехом пополам понимал задаваемые ему вопросы, однако отвечал исключительно на той самой местной смеси наречий, от которой у Курта уже через минуту начинало свербеть в зубах. К счастью, разговор вышел коротким и почти полностью повторил беседу с супругой пекаря: да, паломники всегда и за все платят исправно и без торга, приходят регулярно, нет, матушку Урсулу здесь в последний раз видели давно, пару недель назад, а то и того больше.


- А теперь версии есть? - поинтересовался фон Вегерхоф, когда Курт, выйдя, в задумчивости остановился посреди улицы, и неуверенно предположил, так и не услышав ответа: - Быть может, любовник?


- Экие срамные помыслы.


- Или просто тайком бегает в трактиры завтракать колбасками.


- Трактир тут единственный, и уж там бы ее давно заприметили и давно уж всем об этом растрепали бы. Разве что ради колбасок по утрам она и завела себе того самого любовника. Женщины - коварные существа, ради хорошего завтрака пойдут на всё.


- Стало быть, версий у тебя нет.


- Когда мое знаменитое озарение меня постигнет, ты узнаешь об этом первым.


- Планов на дальнейшие допросы и осмотр города у тебя нет тоже, - продолжил фон Вегерхоф, и он с подозрением нахмурился:


- К чему клонишь?


- Навести графа. Поверь, это совсем не страшно, уж точно ничуть не страшней рейда в замок со стригами. В конце концов, у вас много общего: он так же, как и ты, торчит в какой-то дыре, затыкая собою брешь в обороне, разница лишь в том, что тебя перетыкают из дыры в дыру, а у него дыра своя собственная, постоянная и неизменная. Если подумать, ему даже хуже тебя... Autrement dit[68], общие темы для беседы у вас найдутся.


- Сомневаюсь, - хмуро буркнул Курт, с тоской бросив взгляд на видимую отсюда верхушку замковой башенки. - Однако увидеться с графом все равно следует: он тоже свидетель.


- D'autant plus[69], - наставительно кивнул фон Вегерхоф. - А за ужином, обсуждая судьбы Империи и мироздания, и узнать можно куда больше, нежели просто заскочив на минутку и задав пяток вопросов в лоб... Словом, я прогуляюсь по городу и за городом; как знать, вдруг замечу что-либо необычное, а ты тем временем нанеси визит верному служителю Империи. И постарайся не спалить замок.



Путь к замку занял не более двадцати минут - при том, что Курт шагал намеренно неспешно, обозревая домики по обе стороны неширокой улицы и разглядывая прохожих горожан и изредка встречающихся солдат, не занятых в оцеплении Предела. Поднимаясь на замковый холм, он несколько раз останавливался и оборачивался, отмечая, что с каждым шагом окрестности просматриваются все лучше и дальше, а с верхушки холма подле стен уже можно было разглядеть опушку леса, скрывающего в себе лагерь паломников. Из верхних окон башен наверняка отлично виделась вся округа - от гор вплоть до тех самых, упоминаемых многими свидетелями, лугов у дальнего края леса. Кто бы и когда бы ни строил эту крепость - место он избрал со знанием дела...


Замок со дня своего возведения достраивался не одним поколением его обладателей; стена и донжон явно были возведены первыми (хотя и стены совершенно очевидно местами достраивались и перестраивались), и лишь после сооружались прочие башни, включая привратную, из которой на майстера инквизитора воззрился страж, на удивление не сонный и нимало не удивленный визитом.


- Майстер инквизитор Курт Гессе! - рявкнул привратник куда-то внутрь двора, и господин следователь поморщился от резкого звука, недовольно отметив про себя, что в случае опасности этому хранителю замкового спокойствия, скорей всего, даже не потребуется пользоваться рогом.


- Итак, меня ждут, - констатировал он сдержанно, когда навстречу вышли двое - еще один страж и кто-то из прислуги, молодой нервный парень с каким-то болезненным, словно помятым лицом.


- Господин граф предупредил, что вашего визита надлежит ждать сегодня, майстер инквизитор, - с готовностью отозвался он и, мгновение помедлив, уточнил уже не столь твердо: - Или завтра. Словом, в ближайшие дни.


- Стало быть, я не побеспокою его светлость, - подытожил Курт, и парень поспешно закивал:


- Да, конечно! То есть, нет, разумеется... Прошу вас, - сам себя оборвал он, широко поведя рукой, и двинулся вперед первым, посекундно оборачиваясь, дабы убедиться, что гость не отстает.


Отстать, впрочем, было мудрено: Грайерц был лаконичным, как афоризм, с минимумом свободного места и хитрых поворотов. Крепость, издалека кажущаяся крохотным игрушечным замком, изнутри производила совсем иное впечатление: знатоком майстер инквизитор не был, но за время службы довелось насмотреться на немалое число замков, крепостей и цитаделей, и здесь, внутри этих стен, нельзя было не увидеть, что это укрепление, случись что, встанет на пути противника если и не незыблемой твердыней, то уж точно станет серьезным препятствием.


Зальчик, в который майстера инквизитора провели из двора замка, тоже был небольшим - быть может, лишь чуть больше приемной комнаты в обычном доме какого-нибудь городского толстосума, и света из узкого окна, утонувшего в толще стены, с лихвой хватало для приемлемого освещения. Судя по витающим в воздухе ароматам, неподалеку располагалась и трапезная зала, в коей либо только что завершился, либо вот-вот должен был начаться поздний обед.


- Вы крайне вовремя, майстер инквизитор, - доверительно сообщил сопровождающий, подтвердив самые худшие опасения. - Господин граф велел ожидать вас постоянно и готовить для вас место к каждой трапезе, и вот вы явились как раз к обеду. Если позволите, я проведу вас сразу в трапезную, сообщу господину графу о вашем прибытии, и он вскорости присоединится к вам.


- Позволю, - уныло согласился Курт, следом за парнем проходя в чуть более просторную залу. - Спешить мне вроде как некуда.


Трое слуг, суетящихся вокруг стола, при его появлении на миг замерли, уставившись на гостя, точно на диковинку, и тут же спохватились, смятенно и вразнобой пробормотав приветствия и с утроенным рвением продолжив свое занятие. Курт изобразил лицом самое душевное благожелательство, на какое был сейчас способен, и неспешно уселся на место, указанное сопровождающим.


- Господин граф скоро будет, - торопливо повторил тот и почти бегом выметнулся в дверь.


Курт вздохнул, попытавшись усесться поудобней и расслабиться. В одном фон Вегерхоф был прав: маленькие городки он не любил, в том числе и потому что его персона неизменно становилась центром мироздания для всех, от местных правителей до последнего нищего. Проявляемое внимание варьировалось от любопытства до панического ужаса, зачастую мешая не только работе, но и бытию. Сейчас центр мироздания ощущал на себе взгляды в целом привычные - любопытствующие и настороженные; пялиться открыто слуги опасались, но от того, чтоб поминутно коситься на гостя, удержаться не могли. Это уже стало чем-то обыденным и рутинным, а вот подобное внимание со стороны хозяев замка явно потребует серьезных моральных усилий и повышенной дипломатичности...


Когда в трапезную залу торопливо вошла невысокая пухлая дама лет сорока, Курт почти физически ощутил изошедшую от слуг волну облегчения, привычно попытавшись представить, как бы это увиделось и услышалось фон Вегерхофу, Альте или любому другому существу, наделенному чем-то большим, нежели просто опыт и внимательность. Отчасти стриг был прав: легкая толика зависти и вправду имела место, словно бы у кого-то из его коллег во владении был некий инструмент, могущий помочь в расследованиях, какового инструмента ему по странной прихоти начальства не выдали.


- Майстер Гессе! - с несколько преувеличенным радушием провозгласила хозяйка замка, все так же поспешно и как-то неловко усевшись на предназначенное для нее место. - Мы рады вас видеть в нашем доме. Аксель вот-вот придет, задержали дела, но обед он не пропустит, тем паче с таким гостем.


- Польщен, - кивнул Курт, даже расстаравшись на улыбку: Магдалена фон Грайерц явно чувствовала себя не в своей тарелке не столько по причине статуса майстера инквизитора, сколько из-за столь явного нарушения этикета и приличий - она, замужняя женщина, вышла к гостю в одиночестве, в то время как владетель дома невесть где...


Когда в залу, громко топоча подошвами, вбежал встрепанный светловолосый мальчишка лет пяти, хозяйка встрепенулась, чуть привстав, ухватила отпрыска за рукав, подтащила его к себе, и, суетливо поправляя сбившуюся рубашку и вставшие торчком волосы, что-то укоризненно зашептала ему в ухо; какими именно аргументами графиня пыталась призвать чадо к порядку, Курт не разобрал, услышав лишь многозначительное 'Карл!'. Мальчишка притих, покосившись на молчаливую фигуру в черных перчатках, и майстер инквизитор мысленно усмехнулся, отметив, что все-таки дожил до того дня, когда им стали пугать детей.


- Никакого сладу с ним, - с неловкой полуулыбкой пояснила Магдалена, легким толчком направив отпрыска к его месту за столом. - Как не покалечился до сей поры - не знаю...


- Мальчишки, - пожал плечами Курт. - Сам не представляю, как мне удалось пережить собственное детство. Но все ж лучше, чтоб они растрачивали непоседливость в такие вот годы, чем начнут пускаться во все тяжкие, когда уже пора браться за ум.


- У вас есть дети, майстер инквизитор? - понимающе уточнила хозяйка, и он кисло улыбнулся:


- Двое. Уж взрослые. К счастью. Наверное.


- Со взрослыми тоже свои проблемы, - вздохнула Магдалена, и он невольно повторил ее вздох, пробормотав:


- И не говорите...


За столом воцарилась неловкая тишина, и даже Карл фон Грайерц сидел молча, переводя взгляд с матери на гостя и явно пытаясь понять, бранят сейчас именно его или нет.


- Майстер инквизитор, - нерешительно нарушила молчание Магдалена, и нельзя было не увидеть, что этот вопрос она готовила загодя, не раз проговаривая. - Скажите, все то, что происходит, может быть проклятием нашего рода? Моего или мужа?


- Нет, - уверенно отозвался Курт. - По крайней мере мой опыт говорит, что в подобном случае нечто происходило бы в пределах вашего замка или отдельной комнаты, или двора. Ни вы, ни господин граф не можете быть причиной происходящего - лично или опосредованно. Если вы чувствуете вину за вашим семейством - забудьте, это не так.


- Майстер Бекер уже говорил мне это, - с явным смущением пояснила Магдалена, - но когда я узнала, что здесь вы... Не поймите меня превратно, майстер инквизитор, я не хочу сказать, что не верю вашим сослужителям, но ваш опыт... А вот и Аксель! - отчего-то смутившись еще больше, воскликнула хозяйка с какой-то напускной радостью, и Курт неспешно поднялся навстречу графу фон Грайерцу.


От того, чтобы поморщиться, он удержался с трудом: мощный спиртовой дух реял далеко впереди владельца замка, явственно указуя на то, как тот провел вчерашний вечер, и безошибочно поясняя, почему задержался сейчас. Взгляд тучного приземистого человека в помятом платье был нарочито внимательным, и глаза в мелкую красную сетку с трудом удерживали мутноватый взор на одной точке более двух мгновений. Ступал фон Грайерц, впрочем, уверенно, не пошатываясь, хотя и совершал каждый шаг неторопливо и опасливо, будто по хрупкому стеклу, простертому над бездной.


- Майстер Гессе! - провозгласил он так же преувеличенно радушно, как и его супруга несколько минут назад, явно стараясь дышать в сторону от гостя. - Я и не ожидал, что вы примете мое приглашение вот так сразу, был готов ждать, ведь вы здесь заняты делом... Надеюсь, ради посещения моей обители вы не вынуждены были поступиться чем-то важным?


- Нет, господин фон Грайерц, что вы, - попятившись к своему месту, ответил Курт как можно невозмутимей. - У меня как раз образовался в некотором роде перерыв в делах. Кроме того, побеседовать с вами мне необходимо в том числе и в рамках этих самых дел.


- О да, - заметно сникнув, вздохнул тот и, добравшись до места хозяина за столом, с очевидным облегчением уселся. Застывший в отдалении слуга без каких-либо указаний тихо метнулся к столу, наполнил стоящий перед ним кубок почти до краев, и фон Грайерц под молчаливым укоризненным взглядом супруги опустошил его тотчас. - Да, - повторил он, прикрыв глаза и дыша сквозь зубы, пока слуга наливал снова. - По всему выходит, что я в этом деле среди свидетелей...


- Как я понимаю, увиденное вас поразило, - заметил Курт, и фон Грайерц хохотнул:


- Поразило... Да, вы это очень точно сказали, майстер Гессе. Я, знаете, в жизни многое видел, но то, что нашел ваш служитель...


Он запнулся, отведя взгляд, и, помедлив, снова выпил - на сей раз отпив лишь половину, и кивнул слугам, каковые выскользнули за дверь и явились снова почти тотчас, неся блюда с кушаньями. Замок, видимо, и впрямь крохотный, отметил мысленно Курт, и до кухни рукой подать...


- Я знаю, что вы сейчас обо мне думаете, - уже спокойней продолжил фон Грайерц. - Но хоть убейте, не понимаю, как вы смогли столько лет оставаться на этой службе и при том - в своем уме.


- Привычка, - пожал плечами Курт. - Кроме того, я знал, к чему нас готовили, и рос в осознании того, что подобные события и существа - такая же часть моей будущей жизни, как, скажем, необходимость платить за еду в трактире или дождь за окном. Неудивительно, что вы отреагировали на увиденное столь... эмоционально: вас готовили к иному и вся ваша предыдущая жизнь по сути прошла в другом мире, каковой с моим миром не граничил и не соприкасался. Ваше душевное состояние сейчас понятно и, если можно так выразиться, в каком-то роде нормально.


- Карл, покушай на кухне вместе с Паулем, - с беззаботной улыбкой повелела Магдалена; графский отпрыск, просияв, молча кивнул, выбрался из-за стола и с топотом унесся прочь. - Это сын нашего повара, - пояснила графиня фон Грайерц, оглянувшись ему вслед. - Они почти ровесники, любят играть вместе... Не стоит ему слушать все это.


- Всецело согласен, - кивнул Курт и, подумав, отложил себе изрядную порцию жаркого; неведомо, какие там у упомянутого повара удавались булочки, а мясо источало такой аромат, что пробудило бы аппетит, кажется, и у мертвого.


- Он и так уж наслушался, - буркнул фон Грайерц, осушив кубок, и тоже наполнил свое блюдо. - В этом городке, стоит кому вечером чихнуть, утром о том узнают все и каждый, а уж такие события... Что это было, майстер Гессе? Вы знаете?


- Существо в могиле? Увы, даже не предполагаю. К величайшему сожалению, у меня нет никаких версий относительно всего происходящего в вашем городе, и должен признаться, что с таким я сталкиваюсь впервые. Откровенно говоря, я надеялся, что вы сможете мне помочь.


- Я? - не скрывая удивления, переспросил граф. - Чем? Уж я-то в подобных делах не смыслю вовсе.


- Вы видели, как исчезло в Пределе животное, которое привели для проверки местности. Как это было?


- Как животное было убито неведомой силой, - поправил фон Грайерц мрачно. - Да, видел. Вспомните, как прачка полощет сорочку, майстер Гессе, а после выкручивает ее, чтобы отжать воду... Вот так сие и смотрелось. Будто та коза была мокрой сорочкой, а некто огромный и невидимый решил ее выжать.


- Останки упали наземь или исчезли?


- Мне показалось, что... - граф замялся, подбирая слова, и осторожно договорил: - Показалось, что она не просто исчезла, а свернулась внутрь себя. Будто ее скрутило в такой тонкий жгут, что он истончился и словно сгинул сам в себе. Я даже подумал тогда - как странно, крови нет совсем; не летело по сторонам ни крови, ни внутренностей, ни ошметков мяса.


- Любопытно... Скажите еще вот что, господин фон Грайерц, когда вы приблизились к Пределу, вы не ощутили ничего необычного? Какое-нибудь странное чувство, страх, беспокойство, напряжение?


- Нет. В тот день я был убежден, что имею дело с очередной народной легендой, что пропавшие животные и люди - жертвы забредших в мои владения разбойников, а все прочее присочинили простолюдины, как то часто бывает. Я был спокоен... Быть может, слегка раздражен тем, что приходится разбираться с такими глупостями самому.


- Id est, понять, где граница безопасного участка, вы сами не смогли бы, и остановились только потому, что вас дальше не пустили горожане?


- Да, кто-то из них сказал что-то вроде 'вон за тем деревом начинается', а когда я хотел пойти вперед, парочка парней ухватили меня за руки... - фон Грайерц задумчиво посмотрел внутрь вновь наполненного кубка и усмехнулся: - Знаете, майстер Гессе, а это было приятно. Не думал до того дня, что жители этого городка настолько беспокоятся о благополучии моей персоны.


- Вас здесь любят, - кивнул Курт и, подумав, уточнил: - По крайней мере несколько семей, с коими мне довелось побеседовать. По нашим временам это и впрямь поразительно; я бы и сам меньше удивился, обнаружь я здесь толпу смутьянов вместо горожан. Быть может, помимо вашего благого нрава и должного управления, именно отдаленность и замкнутость Грайерца и играет немалую роль: эти люди чувствуют себя с вами заодно здесь, на границе Империи, в замкнутом обособленном мирке, который стоит по сути на страже покоя огромного государства.


- Я здесь обитаю, точно в монастыре, - вздохнул фон Грайерц. - Вижу только эти стены и этих людей, коих в дословном смысле знаю по именам каждого, и новости большого мира добредают до наших краев с большим запозданием, а порою и в сильно искаженном виде... Подозреваю, если внезапно рухнет Империя - я о том узнаю только от осадивших замок врагов.


- Аксель! - укоризненно и испуганно ахнула хозяйка замка, и Курт возразил:


- В том самом большом мире этого жаждут многие и многие силы, посему отчасти ваш супруг прав. Да и без сил, направленных преднамеренно на уничтожение Империи, столь большому и сложному государству нелегко удержаться в целости изнутри и сохранить должное положение вовне.


- Об этом мы здесь порой слышим, - кивнула Магдалена, и фон Грайерц невесело усмехнулся:


- Вот это она верно сказала: слышим. Сюда приходят даже не новости, а слухи, а мы по обыкновению развлекаемся тем, что пытаемся угадать, что из них истина, а что - сплетни скучающего обывателя. За неимением иных развлечений - не самое унылое времяпрепровождение.


- Вы стережете границу Империи, - усомнился Курт, - и к вам не поступает проверенных сведений?


- Поступают, - уже серьезно ответил граф. - Только о том, что наверху сочтут важным. Мне сообщали о крестьянских волнениях поблизости, об основных этапах войны наследника с гельветами - опять же, поскольку сие близко... Сообщили и о грядущем соборе в Констанце, когда он лишь планировался, однако о том, что творится в глубине Империи, рассказывать особенно не спешат, просто время от времени является человек с письмом от моего сына, он и старается держать меня в курсе.


- Откровенно говоря, это довольно неожиданно. Не думал, что Его Высочество оставил без внимания столь очевидное...


- Если сведения, поступающие ко мне, верны, - мягко возразил фон Грайерц, - Его Высочество и без того нагружен работою, как последний каменотес. Его Величество, дай ему Господь здравия на многие годы, постепенно отходит от дел, а наследник не просто перенимает эти дела, но и взваливает на себя всё новые... Невозможно предусмотреть всё, подумать обо всем, решить разом все вопросы и забить все бреши. Еще один слух говорит, что с Его Высочеством вы состоите в дружеских отношениях, майстер Гессе?


- Есть такое, да.


- В таком случае, воспользуюсь моментом и попрошу вас при следующей встрече передать ему просьбу подданного, обеспокоенного судьбою государства, - улыбнулся фон Грайерц и, подумав, сам наполнил свой кубок. - Вряд ли удастся создать нарочитую армию гонцов и секретарей ради такого дела, но уж хотя бы в полгода раз присылать подобным мне стражам границ извещение о важных событиях в Империи, пусть и не связанных непосредственно с нашим участком границы - стоило бы. Впрочем, в мирные времена, полагаю, и раз в год хватило бы... Не у всех же есть сыновья, несущие службу в удачном месте.


- Можете не сомневаться, - заверил Курт, - при первом же нашем разговоре я скажу ему об этом первым же делом... Господин фон Грайерц, вы сказали, что 'в дословном смысле знаете по именам каждого' из жителей вашего городка, стало быть, уж в лицо-то знаете тем паче?


- Разумеется.


- А незадолго до всех этих событий, до той самой ночи с грозой, в Грайерце не появлялось незнакомцев? Любых - бродяг, торговцев, солдат в поисках службы, семейства проездом?


- Мне сложно судить, - неуверенно ответил граф и, помедлив, качнул головой: - Не знаю, майстер Гессе. Ведь я не каждый день гуляю по городским улицам, разглядывая жителей, посему не уверен, что смогу ответить вам четкое 'да' или 'нет': возможно, кто-то появлялся, но я этого не видел.


- В небольших городках обычно настороженно относятся к незнакомцам. Как полагаете, появись такие люди здесь, ваши горожане их бы заметили?


- Уверен - да. И да, понимаю, к чему вы ведете; думаю, этот факт припомнили бы, когда началась вся эта дьявольщина, а стало быть - нет, посторонних не было.


- Вы сказали 'дьявольщина', - заметил Курт, - id est, не разделяете чаяний паломников относительно Предела, но при всем том терпите их здесь?


Фон Грайерц поджал губы, глядя в свой кубок, вздохнул, явно осторожно подбирая слова, и, наконец, отозвался, с неохотой подняв взгляд к собеседнику:


- Я не знаю.


- Чего?


- Ничего не знаю. Я не инквизитор, не священник, не богослов, даже просто не то, что принято звать 'образованным человеком', майстер Гессе. По мне - так это место надо выжечь сплошь, и я смирюсь с потерей части имения, ибо слышал о ваших расследованиях и расследованиях ваших собратьев по Конгрегации, а потому знаю, что этому миру грозит нечто куда более страшное, нежели утрата куска леса с лугом. Но это лично мое мнение, мнение человека, далекого от всех этих высоких материй... И кто знает, что там? Да и как я могу силой гнать людей, кои явились не на ярмарку с уличными фиглярами, а на поиски... не знаю... Бога, откровения, смысла? Если они ошибаются - далее уж дело за вами, а я просто не могу хлопнуть плетью и сказать 'как смеете вы искать Господа, вон отсюда!'.


- Все же допускаете, что сия дьявольщина может оказаться чем-то иным?


- Я не знаю, - повторил фон Грайерц и невесело усмехнулся: - Единственное, что я мог в сложившейся ситуации - это повысить бдительность стражи и с утроенной силой следить за границей, ибо допустил также и то, что происходящее может иметь подоплеку не только мистическую, но и политическую. Однако уж сколько времени прошло, а французы или Австриец при поддержке дьявольских сил изнутри Империи и не думают вторгаться... Зато, как я понимаю, вторгаемся мы?


- С чего вы взяли?


- Это содержалось в последнем императорском послании, - улыбнулся граф. - Разумеется, там впрямую не было сказано, что Империя намерена атаковать Австрию, однако sapienti sat.


- Если герцог не вздумает вмешаться в ход собора, войны не будет, - отозвался Курт и, подумав, договорил: - А если вздумает - она уже началась. Вполне может статься, господин фон Грайерц, что, пока мы с вами здесь обсуждаем дьявольские силы, поиски Господа и политику наследника, оный наследник уже ведет войско по австрийской земле.


- Да... - вздохнул хозяин замка, с тоской бросив взгляд в маленькое окошко залы. - А я тем временем сижу в этой дыре, где, видимо, и состарюсь, в итоге отдав Богу душу от тоски и скуки, так и не взяв более меча в руки.


- Дай-то Бог... - чуть слышно пробормотала Магдалена.


- Знаю одного барона, каковой охотно поменялся бы с вами местами, - усмехнулся Курт. - С его точки зрения, ваше бытие - мечта любого благоразумного человека.


- Передайте вашему знакомому барону, что готов вручить ему свой титул, обменявшись с ним, если только Его Величество это одобрит, - печально хмыкнул фон Грайерц и снова разразился вздохом: - Вот таков человек, майстер инквизитор... Никто не доволен тем, что имеет, и всегда найдется некто, желающий иметь то, чем другой тяготится. Наверняка и вашему бытию кто-то завидует всей душой.


- А вы, я вижу, не очень?


- О нет, - решительно тряхнул головой фон Грайерц. - Я готов в гущу сражения, во главу войска, да хоть в пешие бойцы наравне с ополчением, готов быть порубленным на куски десятком врагов, но однажды затемно повстречаться с кем-то вроде того существа, что майстер Бекер откопал в моем лесу... Нет, майстер Гессе, вам я не завидую уж точно.


- Уверен, распорядись судьба так, что вам придется столкнуться и с чем-то пострашнее - вы со временем свыклись бы с этим, - возразил Курт. - Солгу, если скажу, что всё время своей службы бесстрашно шел навстречу потусторонним тварям и смеялся в лицо темным магам, пока они били по мне огнями и молниями.


- Скажу вам по секрету, майстер Гессе, я и обычной-то грозы побаиваюсь, - натянуто рассмеялся владелец замка. - Когда я был ребенком, ударом молнии убило лошадь, я это видел, и с той поры никакая сила не заставит меня нос высунуть из замка в такую погоду. В ту ночь, к слову, каковая предшествовала появлению Предела, я долго не мог уснуть, хотя сама гроза была не слишком-то долгой.


- В ту ночь грохотало уж больно страшно, - нерешительно возразила Магдалена фон Грайерц. - Мы с Карлом тоже никак не могли уснуть. Оно било и впрямь недолго, но так громко и сухо, без дождя, и я страшно боялась, что загорится лес.


- Без дождя? - переспросил Курт, непонимающе нахмурясь. - Постойте; в наших отчетах сказано, что свидетели говорят о ненастье с градом.


- Да, - кивнула хозяйка, - все так, майстер инквизитор. Град был, но это не ливень перешел в град, а просто сперва поднялся ветер, нагнало туч, потом была гроза, и только после ударил град. Вот как град начался - так вскоре утихла и гроза.


- А вы не выглядывали в окно, чтобы узнать, все ли в порядке с лесом?


- Да, два или три раза смотрела.


- Молнии били по всему небу или над определенным каким-то участком?


- Я сейчас не вспомню в точности... - нерешительно пробормотала Магдалена, прикрыла глаза, изо всех сил вызывая мысленную картину в памяти, и медленно кивнула: - Да, как мне показалось, било всё по одному и тому же месту в лесу.


- По тому, где после обнаружился Предел, я верно понял?


- А ведь и правда... Майстер инквизитор, а ведь в самом деле, именно там гроза и буйствовала. Что же это значит?


- К сожалению, - вздохнул Курт, - могу только повторить слова вашего супруга, госпожа фон Грайерц. Я не знаю.


Глава 11



Донесение от: март, 1413 a. D.



'Вам, кого я знаю, от меня, которого вы знаете, salvete[70].


Пишу вам сие письмо, а сам сокрушаюсь: не станут ли известия, мною здесь изложенные, уже не нужными и не злободневными, пока мое послание доберется до вас, уж больно споро развиваются события и стремительно переменяется все вокруг.


Как вам уже ведомо, три года тому назад злодей и развратник Косса избран был Папою конклавом в Болонье, и случилось это спустя менее года с того дня, как тот же Косса с помощью хитрости, угроз и подкупов созвал в Пизе Собор, на коем избрал себе в блюстители папского престола новую марионетку, тем самым преумножив раскол и подарив христианскому миру вместо двоепапия - троих Пап. Теперь же скажу о том, что вам не ведомо.


Избранный тогда Петр Филарг, принявший имя Александра Пятого, был уже стар и немощен, а посему и не было причин удивляться его внезапной смерти. Однако ввиду нравственного облика и истории бытия персоны, занявшей его место, слух, что Петр Филарг был отравлен Коссою, пошел тотчас же. Впрочем, я понимал, что та же молва пошла бы в любом случае, будь он виновен либо нет, лишь по причине того, что ожидать от этого ужасного человека можно всякого. Я осторожно (а посему столь долго) пытался вызнать и вычислить, есть ли в сей сплетне хоть толика истины, и наконец могу сказать, что слух правдив: избранный Коссой несчастный старик им же и был убит, когда занятое им место понадобилось самому Коссе.


Если мне будет позволено изложить здесь свои соображения, скажу следующее. Уже тогда, в Пизе, он сам мог бы стать Папою, всё для того было в его руках, но он предпочел выдвинуть Филарга - как я полагаю, это было так же, как порою пленных пускают перед собой по болоту, дабы увидеть, есть ли там тропа и где она, можно ли там пройти и не потонет ли любой, ступивший туда. Здесь же Косса решил испытать терпение христианского мира, пустив впереди себя несчастного старика. Если б мир взбунтовался и уничтожил нового Папу - сам Косса, как и всегда прежде, остался бы цел и невредим и сумел бы устроить свою судьбу. Если же мир принял бы такое (как и случилось) - стало быть, действие сие допустимо, и вот - он убрал прочь поставленного им Папу и взял себе его место.


Продолжу.


Так как еще Папа Григорий XII по сути вручил Сиену, Пизу и Болонью в руки Коссы, а Джан Галеаццо Висконти предпочел худой мир, а не добрую ссору, и не стал поднимать войско, дабы изгнать его, воцарилась наистраннейшая картина: миланский фогт, de jure правящий от имени Императора и на территории Империи, и папский легат, по сути безгранично правящий на части его земель. Долгое время обе стороны блюли столь хрупкий и диковинный мир, как бы не замечая, насколько сие противоестественно. И вот когда Косса поставил Папою Петра Филарга, и стало необходимым восстановить авторитет папства и возвратить себе Рим, пребывающий в руках короля Владислава, случилось нечто невообразимое: по Риму ударила армия нечестивца Коссы в союзничестве с Флоренцией, каковая все так же упрямствует и не желает избрать ни одну из сторон, и Миланом, от какового войско отправил сам фогт Висконти.


Здесь я пребываю в одиночестве и неведении, ибо вы не излагаете мне всех своих планов и толкований происходящего, и это верно, ибо нельзя мне знать многое, и посему прошу меня простить, ежели мои дальнейшие замечания окажутся наивными, ненужными или запоздалыми.


В те дни, сколь я мог судить по тому, что видел и слышал, Европа стала видеть, что Его Императорское Величество Рудольф вступился за избранного в Пизе Папу, поддержал руками своего фогта начинание Коссы и всячески ратует за возвращение Рима в руки именно пизанского понтифика. Таким образом, стало очевидно, что оба других Папы ни в коей мере не рассматриваются Его Величеством как вероятные блюстители римского престола.


Мне неведомо, было ли сие нарочитым ходом Его Императорского Величества, или то были действия под давлением обстоятельств, или же он искренне вознамерился отринуть двух понтификов, доведших мир христианский до отчаянья, и поставить всё на Бальтазара Коссу, но не могу не обратить внимание на то, что именно последнее предположение господствует, сколь я могу судить, в европейских умах.


Я изложил, а что делать с сими сведениями, решать вам'.


***


Приложение к отчету от 10 мая 1413 a.D.



К тому, что было мною рассказано о проведенном в Риме апрельском Соборе, кое-что я хотел бы присовокупить отдельной запиской, уже не по самому заседанию, а по сопровождающим его обстоятельствам. Все члены нашей делегации были свидетелями того, о чем речь пойдет ниже, и я бы взял на себя смелость рекомендовать опросить и каждого из них, дабы знать, как это было воспринято обычными людьми, не наделенными даром.


Итак, как я указал уже в составленном мною отчете, помимо прочих вопросов, обсуждаемых Папой Иоанном XXIII, Бальтазаром Коссой, было также и повторное осуждение ереси последователей покойного профессора Виклифа, какового многие все еще мнят светочем истинной веры и радетелем о чистоте христианства.


Куриальные служители, явные фавориты нового Папы (и, подозреваю, по его наущению) выказывали неприкрытые попытки приписать этому еретику, помимо собственно ереси, также и малефицию, перечисляя наиглупейшие слухи и очевиднейшим образом сочиненные байки. Так как мне было запрещено раскрывать принадлежность к Конгрегации, и я мог говорить лишь как служитель Церкви и представитель германской части Империи, я выступил против внесения подобных обвинений в протокол, сказав буквально следующее: 'Лица, заслуживающие доверия, свидетельствовали, а служители Конгрегации позже исследовали и подтвердили, что все упомянутое является ложью либо слухами, каковые были либо распущены чрезмерно ревностными осуждателями этого несомненно достойного осуждения еретика, либо сочинены вскоре после его смерти охочим до сказок людом'. К моему удивлению, меня поддержали представители Франции и Флоренции, а не только прибывшие со мною представители богемского и баварского регионов Империи, и так как общее мнение вскоре склонилось к сказанному мною, в протокол эти обвинения внесены не были, и осуждение было повторено лишь за ересь.


Однако вся та часть заседания, что была посвящена профессору Виклифу, проходила так и формулировки подбирались такие, что оные обвинения, хоть и не вносились в протокол и не носили характер официальных, как бы витали в воздухе все то время.


И вот, когда Собор завершился, кто-то выкрикнул, что надлежит Папе подать пример добрым христианам и предать огню сочинения покойного, и на площади перед собором Святого Петра уже горит костер. Тогда все присутствующие встали и спустились на площадь. Бальтазар Косса приблизился к огню, где его уже ждали несколько священников с книгами, после чего стал брать эти книги и бросать их в огонь, сопровождая свои действия громкой молитвой.


О произошедшем далее свидетельствую, что сие не было видением, навеянным каким-либо веществом, брошенным в костер, и не было мороком, посланным кем-либо прямо в разум присутствующих. Все было явственным, четко зримым, и я готов клясться чем угодно, что в тот день на площади перед собором я ощущал присутствие сил столь темных, что еще сутки после того мне потребовались, дабы полностью прийти в себя. Из-за внезапности случившегося я не успел вслушаться и всмотреться глубоко, но и того, что успел уловить, было довольно.


Итак, вот что было. Когда Бальтазар Косса намеревался бросить последнюю книгу, к нему приблизилось несколько кардиналов, итальянских и французских, каковые, очевидным образом проникнувшись торжественностью момента, сочли, что в столь же возвышенном духе пребывает и Папа. Они обратились к нему, предварив свои речи напоминанием о важности христианских добродетелей и того, сколь значимую роль играет в их насаждении Папа как высшее лицо и хранитель Церкви, а после призвали его отречься от прежней жизни и прежних грехов, каковые не только не были ни для кого тайной, но и не особенно скрывались самим Бальтазаром Коссой. Замечу, что по моему мнению он, напротив, упивался этой вседозволенностью и печальной известностью своих деяний.


И вот, выслушав своих кардиналов, Папа Иоанн ненадолго замер, и мне показалось, что сейчас он отчитает наглецов, а то и вовсе изобьет кого-нибудь той самой еретической книгой, что держал в руках. Однако он вдруг издал тяжелый вздох, изобразил своим видом сокрушение и обнял двоих кардиналов, стоящих к нему всего ближе. Потом отступил так, чтобы его было видно всем, и громко сказал, что они правы, и пришло время раскаяться и отринуть греховное прошлое, и что с этого дня более нет Бальтазара Коссы, каким его знали, а есть лишь Папа Иоанн XXIII, наместник Господа и хранитель христианства.


После этих слов, ad notam[71], множество присутствующих просветлели лицами, и, клянусь, они поверили ему! Впрочем, не стану отвлекаться на обсуждение и осуждение, лишь замечу, сколь наивными могут быть люди, все бытие которых зиждется на обмане, подкупах и злодействах.


Когда всеобщие восторги утихли, Папа бросил в огонь последнюю книгу и вознамерился уйти, однако тут в пламени за его спиною взметнулась огромная темная фигура. Описать ее четко не возьмусь, виделась она как нечто человекоподобное, но с огромными мышцами и головою и несколькими рогами, с чем-то похожим на пасть и горящие глаза. Также был слышен рык, от которого присутствующие зажали уши, а многие ослабли и пали на колена. Папа же повернулся к ней и после мгновенного замешательства осенил ее крестным знамением и закричал 'Изыди, порождение тьмы! Прочь, Сатана!'. Тогда рык повторился еще громче, а потом фигура как бы изогнулась и разлетелась клочьями пепла.


Здесь должен сказать, и в том поручусь всем своим опытом, и готов повторить и утверждать, что ни на миг, ни в чем и никак, не проявилось в происходящем каких-либо эманаций, кои можно было бы классифицировать как горние. При этом проявления потустороннего, сверхнатурального ощущались несомненно и четко, и были они вполне определенного свойства, а именно - бесовского.


Alias[72], заявляю, что и возникновение образа неведомого существа в пламени, и его видимое изгнание были явлениями одного порядка. С чуть меньшей уверенностью, но могу также заявить, что считаю то и другое произведенным одной и той же волей, а именно - Бальтазара Коссы, ныне известного как Папа Иоанн XXIII.


Мы пробыли в Риме еще два дня и на третий пустились в обратный путь, и за эти два дня рассказ о 'чуде у костра', как его вскоре стали называть, распространился далеко за пределы сей духовной столицы. К своему удовлетворению, я отмечал, что многие сему рассказу не верили, хорошо зная, кто такой человек, ныне ставший наместником Господа, а другие прямо говорили, что 'бес беса изгнал', подразумевая, что Антихрист-Папа договорился с самим Сатаною о случившемся представлении, дабы смутить верующих. Однако были и те, кто поверил в искреннее раскаяние Папы, полагая, что сие чудо было явлено Господом в ознаменование прощения его грехов и вручения ему силы и благословения Господнего.



P.S. Майстер Висконти, возьму на себя смелость выдвинуть предположение, что нашим агентам в Италии стоило бы обратить на это внимание. Однажды первое очарование пройдет, и люди одумаются, но все ж лучше бы, чтоб это случилось раньше, чем позже.


Рим производит удручающее впечатление. За время войн и его перехода из рук в руки, и периода de facto безвластия, и власти семей - некогда великий город превратился в скопище руин и трущоб, среди которых затерялись островки стабильности и состоятельности. Шайки подонков охотятся на прохожих, как хищники в своих владениях, порой даже и не дожидаясь темноты. По улочкам бегают дикие животные, я сам лично видел волчицу, охотящуюся на крыс. На этом фоне горожане пребывают в смешении отчаянья, равнодушия и ожесточения, и готовы, как мне показалось, сорваться во что угодно, от фанатичного благочестия до войны с кем угодно.


Этим должны воспользоваться мы, пока не воспользовался человек, воссевший на папский престол'.


***


Рим, август 1414 a.D.



Лис трусил по узкой сумеречной улочке, стараясь держаться ближе к стенам плотно стоящих домов, там, где тень почти скрывала рыжее юркое тело. Впрочем, он уже замечал, что обитающие тут люди все реже обращают на него внимание, если вдруг зазеваться и попасться кому-то на глаза; мужчины или дети постарше, бывало, подберут с земли камень или обломок какого-нибудь крупного мусора и с руганью метнут вслед, не особенно целясь, лишь так, попугать, а женщины и вовсе просто шарахались в сторону и отходили подальше.


Крысы здесь тоже были непуганые, нахальные и ленивые. Их было много, ловить их было легко, куда легче, чем лесных и полевых мышей, и лис уже не помнил, когда в последний раз по-настоящему охотился, долго выслеживая добычу и вкладывая силы в каждый бросок. Кажется, это было до того, как он покинул привычные места и перебрался сюда, в окрестности людского города. В городе было хорошо, сытно, на боках быстро нарос жирок, лапы довольно скоро забыли, как это - бегать подолгу, не уставая, бежать приходилось лишь изредка, когда в этих каменных лабиринтах лис натыкался на конкурентов - уличных собак или, что тоже пару раз случалось, одинокого волка. Однажды он учуял волчий запах издалека - серый мерзавец пристроился ужинать на его обычном месте, где меж стен двух домов образовалась хорошая, сытная помойка, где всегда можно было выкопать что-нибудь вкусное или ухватить зазевавшуюся крысу. Тогда он просто свернул на другую улочку, отправившись на поиски иного места для питания, но отметил, что это была бы уже третья встреча за лето. Нехорошо. Если эту территорию отхватят себе волки, придется исследовать новые места и новые улицы...


Людей он заметил слишком поздно, чтобы убежать или спрятаться, и двое мужчин остановились в трех прыжках напротив, глядя на лиса недобро, но не пытаясь чем-то кинуть или ударить. Он на всякий случай немного оскалился, вжался в стену задом и стал продвигаться вперед, всем видом показывая, что нападать не станет, но намерен пройти дальше. Мужчины покачивались, поддерживая друг друга, и от них несло тем самым духом, что всегда сопровождал людей этого города, когда они вели себя странно - громко смеялись, приплясывали посреди улицы или делали другие чудные вещи. Между ними и лисом уже было два-три человеческих шага, и он почти протиснулся мимо, как вдруг один из мужчин яростно затопал ногами и, взмахнув рукой, выкрикнул:


- Пошел вон, вонючка!


Он вздрогнул, рефлекторно тявкнув, и ринулся вперед, успев услышать позади гневное 'При Папе такого дерьма не было!'.



***


Сиена, август 1414 a.D.



- Горожане вспоминают Папу Иоанна и уже вслух, не скрываясь, чают его возвращения.


Он кивнул, продолжив перебирать бумаги, лежащие на столе. Ленца кашлянул и осторожно продолжил:


- Рим теперь делят не только Колонна с Орсини. Еще несколько семей решили, что могут отхватить себе по куску, и теперь рвут эти куски друг у друга, а Колонна с Орсини - у них.


- К слову, об Орсини.


- Да, - кивнул Ленца, не дожидаясь продолжения, какового, в общем, и не требовалось. - На рожон не лезут, однако идею 'при Папе было лучше' в народе подогревать продолжают. И как я уже сказал - у них это получается.


- Хорошо.


- Полагаю, - помолчав, продолжил Ленца, глядя на хозяина дома многозначительно, - и без их усердий сторонников вашего возвращения нашлось бы немало. Рим похож на большую помойку, а война семей уже вымотала всех.


- Отлично, - повторил тот, быстро пробежал глазами убористый текст на листе перед собою, поморщился, скомкал и бросил на стоящую рядом со столом жаровню, на которой уже скопилась внушительная кучка пепла. - Дитрих где?


- Фон Ним? - с заметной растерянностью переспросил Ленца. - Не знаю... Где-то в гостевой половине, думаю, или внизу.


- Пошли проверить. Ему нездоровилось вчера... Годы, годы никого не щадят...


- Почему вы так беспокоитесь о нем, он же просто секретарь?


- Люблю традиции, - улыбнулся Косса, на миг оторвав взгляд от бумаг на столе. - Он сидел в папской канцелярии при Урбане Шестом, при Клименте Седьмом, при Бонифации, Бенедикте, Иннокентии, Григории, Александре... Он как семейная реликвия. Как верный сторожевой пес, оберегающий тайны семейного поместья... А еще он следит за мной для конгрегатов. Или для богемца. Впрочем, это без разницы.


Ленца на мгновение замер, даже не пытаясь скрыть оторопелость, и через силу выговорил:


- Но почему вы тогда... Зачем?..


- Увидеть в траве гадюку - ерунда, куда страшнее, когда она исчезает из виду, - все с той же широкой улыбкой, сводящей с ума женщин Италии, пояснил хозяин дома. - Пусть смотрит. Пусть пишет. Пусть рассказывает. Что мне скрывать от Инквизиции, в конце-то концов, м?


Ленца смятенно опустил взгляд, кашлянув, но не ответил, хотя сказать и было что. Косса расправил плечи, прогнулся назад, разминая спину, и взял следующий лист из лежащих на столе.


- Пускай строят планы, опасаются, сочиняют небылицы и пытаются вообразить, на что способен такой страшный человек, какового в своих донесениях рисует их агент. Даже если он увидел или услышал что-то, чего я не хотел показать, это уже ни на что не влияет. Момент истины близится, и там все это значения иметь не будет... Давай, не мнись, - поторопил он, не поднимая взгляда на собеседника, и бросил на жаровню еще один смятый лист. - Ты же весь извелся. Что хочешь спросить?


- Зачем? - повторил Ленца тихо. - Зачем вам на Собор? Владислав мертв, Рим сыт по горло властью семей, стоит вам подойти к стенам - изнутри поддержат люди Орсини, из горожан сторонников уже набралось немало, армия Владислава не будет лезть из кожи вон при мертвом правителе, они уже почти разбежались из города... Зачем вы согласились на Собор? То есть... При ваших... гм... способностях - вам ничего не стоило выкинуть их из Рима ко всем чертям, ведь Владислава же вы...


Ленца запнулся, когда хозяин дома медленно поднял взгляд, улыбнувшись на сей раз едва заметно и холодно.


- При чем здесь я? Короля Владислава убила любовница. Этот гнусный захватчик Рима был развращенным грешником, за что и поплатился.


- Да, - поспешно согласился Ленца. - Разумеется. Но... Вы же могли бы войти в город в силе и славе. Зачем вам ехать в логово противника?


- Да, назначение Собора на германской территории было неприятной неожиданностью, - с показным вздохом согласился Косса. - Послов в следующий раз надо подбирать поумнее... Нет, мой милый Ленца, силы и славы сейчас недостаточно. Европа пресытилась силой, и славой никого нынче не удивишь, и даже если я стану на каждом шагу исцелять слепых и поднимать расслабленных, а путь мой будет освещать сияние ангелов, это уже мало кого впечатлит... Помнишь Бамберг?


- Да... если я правильно понял вопрос.


- Полагаю, правильно. Помнишь, что сделали тогда конгрегаты? Спасли мир! - патетически возгласил Косса. - Остановили Конец Света! Уничтожили Ангела Смерти!.. И что? Надолго им хватило 'силы и славы', и людской благодарности? Год-два, не больше. Еще один пример, уже из моего опыта: помнишь Рим?


- 'Чудо у костра'? - осторожно уточнил Ленца, и хозяин дома коротко кивнул:


- Оно самое. И что ж? Об этом поговорили день, два, неделю... И забыли вскорости, а после и вовсе открыли ворота Владиславу, помчавшись по улицам с призывом 'Долой Папу'. Люди мерзкие существа, Ленца. Сперва им подавай чудес побольше, а потом чудеса приедаются, и вот они уже сами не знают, чего хотят.


- В этот раз, похоже, знают...


- Вот, - кивнул Косса наставительно. - Вот теперь ты понял, о чем я. В этот раз они хотят чего-то простого, земного, понятного... А именно - юридически подтвержденного Папу. Одного. И легитимность этого Папы не подтвердят больше никакие военные победы, никакие чудеса, благие или устрашающие, только привычное, человеческое действо: несколько подписей на пергаменте. Европа устала, Европа хочет стабильности. Французы профукали все шансы, и первым призрак этой стабильности сумел поднять из могилы именно богемец. Или Конгрегация. Что, как я уже говорил, без разницы.


- Но если вы сумеете вернуть себе Рим, и оттуда...


- Да к черту Рим, - оборвал Косса раздраженно. - Сегодня римляне выкликают Папу и стонут о том, как было хорошо под его рукой, а послезавтра, если я вернусь в город, с тем же рвением восстанут против. Любое мое действие - пойми, любое - будет всего лишь оттягиванием времени и продолжением свары, которая длится вот уж не первое десятилетие. Просто очередной претендент на место единственного Папы сделает очередной ход, но не поставит мат.


- И вы полагаете, что сумеете в Констанце, на чужой территории...


- Должен суметь, - вновь не дав ему договорить, отрезал Косса. - Знаешь, как конгрегаты говорят? 'Debes, ergo potes'. Так вот я - должен. Там соберется почти вся Европа, и этот Собор будет куда значительней и солидней даже того, что я провел в Пизе. Его нельзя проигнорировать, нельзя просто отмахнуться, это будет самое масштабное собрание представителей Церкви и светских за последние лет сто. А если нельзя предотвратить нечто - это надо возглавить.


- Но конгрегаты...


- Конгрегаты не идиоты, Ленца. Помнишь, что я сказал о Дитрихе?.. То же самое они говорят обо мне. Сейчас у нас с ними есть общий враг: раскол, и они явно настроены сперва преодолеть его, а уж после выбрать время и вцепиться в глотку мне. Куда сподручней драться с одним сильным врагом, нежели с толпою слабых, но многочисленных, причем драться, видя этого врага, а они понятия не имеют, куда я спрячусь и что учиню, если меня согнать с тепленького местечка на папском престоле.


- Уверены?.. Не поймите меня неправильно, я не лезу в ваши решения и не пытаюсь их оспорить...


- Председательствовать на Соборе буду я, - выговорил Косса четко, и собеседник снова осекся, умолкнув. - Рудольф дважды повторил это моим послам и подтвердил сие письменно. Ему Папа нужен тоже, хоть какой-то, пусть хоть Антихрист, лишь бы он был легитимен и короновал его как Императора, чего до сих пор сделано не было, каковым фактом курфюрсты тычут ему в морду с самого начала его избрания. Григорий на Собор не приедет и уже почти готов отречься, Бенедикт боится нос высунуть из Перпиньяна, и я ставлю голову против твоей пуговицы, что и его в Констанце не дождутся. Я буду единственным из троих, кто появится на Соборе, и единственным, кто покинет его Папой, потому что это выгодно всем, и богемцу в первую очередь. Его ставленник, миланский фогт, уже предлагает мне огромную сумму за Пизу и Сиену, и я точно знаю, что он спешно собирает ее всеми доступными способами, дабы вручить сразу после того, как я возвращусь из Констанца. Более чем уверен, что задаток, который я, заметь, уже получил, он выпросил у своего племянника, а тот получил эти деньги от богемца, причем поставив в известность, на что они пойдут. Они уже сейчас инвестируют в будущее, в котором Папой буду я и никто другой. Деньги всегда были лучшим показателем серьезности намерений.


- А если...


- Да, Ленца, у меня есть запасной план. Но пусть они молят своего Бога, чтобы мне не пришлось его задействовать... Пергамент, - сам себя оборвал Косса, недовольно глядя на небольшой, чуть больше ладони, лист в своей руке. - Вот кто пишет донесения на пергаменте?..


Он наклонился к жаровне, бросив тонкую кожу не на нее, а прямо на угли, и спустя несколько мгновений по комнате пополз темно-серый дымок, неприятно щиплющий ноздри и горло. Ленца отодвинулся к другому концу стола, сдавленно кашлянув.


- Но почему не воплотить этот план прямо сейчас, не дожидаясь Собора? Зачем вам вообще играть по их правилам? Я просто не понимаю. Вы же можете...


- Могу, - кивнул Косса, когда собеседник замялся, пытаясь подобрать слова. - Но дай-ка я тебе скажу кое-что... Та неаполитанка, которая жила у тебя два года - ты мог получить ее, наложив приворот, просто подчинив разум, а то и безо всяких хитростей, не напрягаясь - удержав силой, ей некуда было бы бежать и не у кого просить помощи. Но ты потратил два месяца времени на то, чтобы ее очаровать, влюбить и совратить. Зачем?


Ленца пожал плечами, глядя на то, как нехотя удушливый дымок вытягивается в раскрытое окно, и уселся поудобнее, снова кашлянув.


- Так надежней, - отозвался он, наконец. - Все остальные способы чреваты непредсказуемыми последствиями, простая же человеческая привязанность при всей ее зыбкости - куда крепче.


- Ну вот тебе и ответ, мой милый Ленца. Ты выбрал сей путь всего лишь в отношениях с временной любовницей, а мне требуется навеки смирить целую Европу - со всеми ее князьями, королями, рыцарями, монахами, аббатами, епископами и обывателями. Я всё ж не старый безумец Мельхиор, я не желаю отдавать сей мир во власть иных сущностей, дабы они жрали его по частям или населили собою, этот мир нужен мне, мне самому. Целый и невредимый. А смогу ли я не подчинить, а удержать всё это в одиночку?.. Не мнись, - снова широко улыбнулся Косса. - Ответь, как думаешь.


- Нет? - нерешительно предположил Ленца, и он кивнул:


- Нет. Пока - не могу. Злоупотребление же силами, каковые мне доступны, скорее подчинит меня им, а не их - мне, и что ж это будет за властелин мира такой, сам себе не подвластный? Богемец мог бы подтвердить: плохой это будет властелин. Не властелинистый. Посему сейчас, здесь, мне и нужно, как тогда тебе с той неаполитанкой, пользоваться, как ты сказал, 'простыми человеческими' средствами. Они дадут мне власть, возможность и передышку для подготовки. Как там, к слову, камень?


- Мы над этим работаем, - быстро отозвался Ленца, запоздало поняв, что - слишком быстро, и напрягся, увидев, как пристально смотрит на него хозяин.


- Ленца, Ленца... - вздохнул тот почти с нежностью. - Позволь я у тебя кое-что спрошу?


- Конечно, - еще более поспешно согласился он, чувствуя, как позорно белеют щеки.


- Так вот, мой вопрос, - кивнул Косса все с той же улыбкой. - Вспомни, за что я убиваю. Не сторонних людей, стоящих на моем пути или покушающихся на мою безопасность, а тех, кто служит мне. За что?


- За... предательство и... неисполнение приказа...


- За предательство, - снова кивнул хозяин дома, с нажимом уточнив: - И за хроническую неспособность исполнять, что велено, иными словами, за глупость и бездарность. Убил я хоть кого-то, кто облажался единожды или даже трижды, во все остальное время прилежно и как должно делая свое дело?


- Эм... нет? - предположил Ленца с надеждой.


- Нет, - четко произнес Косса. - Ты работаешь на меня уже много лет, за эти годы ты доказал, что свое ремесло знаешь, а указания выполняешь, насколько хватает твоих сил. Хватает их не всегда, но вкладываешь ты их по полной. Иными словами, успокойся и не рисуй в уме страшных картин, милый Ленца, я не намереваюсь развеивать тебя в прах, ибо прекрасно понимаю, насколько сложная выпала на сей раз работа. И да: я не травил Фульво. Знаю, ты давно об этом думаешь. В моем кодексе нет понятия 'ненужный человек', я не избавляюсь от работников только потому, что они отработали своё здесь и сейчас: по моему глубокому убеждению, ненужных людей не бывает, и тот, кто кажется бесполезным сегодня, может спасти положение через двадцать или десять лет. К слову, вот тебе еще одна причина, по которой я не спешу. Сила, полученная, когда получивший к ее принятию не готов, идет во вред, припомни Каспара. Так по-глупому себя погубить по сути собственными руками... Кто знает, что случится со мною, если я потороплюсь? Быть может, так же утрачу здравомыслие. Быть может, возомню себя всемогущим, наделаю глупостей, среди которых будет и глупое избавление от людей, которых сочту более мне не нужными... А люди нужны даже богам, согласен?


- Да, - отозвался Ленца, чувствуя, что горло пересохло, а голос сел.


- Я предупреждал Фульво, что обжорство не доведет его до добра, - вздохнул хозяин дома, снова обратясь к бумагам на столе. - Но у всех свои грехи... А теперь растолкуй, будь так любезен, свое 'работаем над этим'. Детальностей хотелось бы, знаешь ли.



***


Донесение от: сентябрь, 1413 a. D.



'Вам, кого я знаю, от меня, которого вы знаете, salvete.


Мне неведомо, что случится раньше - дойдет ли до вас мое послание или же я сам появлюсь в Констанце вместе с делегацией Бальтазара Коссы, однако даже если мое письмо придет всего несколькими днями прежде меня, это уже будет, как мне думается, хорошо.


Отсюда, из папского окружения, до меня доходят сведения, каковые, быть может, и пришли уже к вам иными путями, и я лишь повторю то, что вам хорошо ведомо, а быть может, от меня будет узнано и нечто новое.


Созванный Его Императорским Величеством Собор привлек множество правителей и духовенства на свою сторону, и все они едут в Констанц без задней мысли, без черных планов, отбросив разногласия и на время отложив споры и вражду, ибо согласились между собою, что пришло время поддержать того, кто без страха решился взять в свои руки меч, дабы разрубить этот затянувшийся узел. Им уже все равно, кто станет Папой, но лишь бы он был один и признан всем христианским миром. Также и нечестивец Косса, как мне показалось, на время постановил вступить в союзничество с Его Величеством, ибо и самому ему действовать и стяжать чаемые власть и богатство в нынешних условиях стало невмочь.


В свете всего сказанного выше, Европа и особенно Италия полнится слухом, что Собор в Констанце своею волею низложит двух Пап и оставит на своем месте Бальтазара Коссу. И даже фогт Милана, как мне удалось узнать не без некоторых усилий, уже ведет переговоры с оным, дабы в будущем все же разграничить власть в Сиене, Пизе и Болонье, и Коссе обещана немалая сумма за передачу этой власти вновь в руки Висконти. Также есть сведения, что Джан Галеаццо Висконти прямо намекнул Коссе, что таков императорский план и есть, и сие придало тому воодушевления и развеяло последние сомнения в необходимости появления на Соборе.


Возможно, все это вам и без меня известно, но я не мог не заострить на сем внимания, и не могу не сказать, что за этим нечестивцем и безбожником следует надзирать как в самом Констанце, так и после, ежели в планах Его Величества и впрямь есть намерение оставить его на месте Папы. Что сотворит сей муж, обретя полноту власти, я не возьмусь и гадать, но готов и впредь исполнять порученное мне.


Последним же замечу, что лишь один из вознамерившихся явиться на Собор вызывает у меня опасения: правитель Австрии, чье имя в последние месяцы все чаще звучит в окружении нечестивца Коссы. К моей великой печали, я не смог разузнать, почему именно он столь поминаем здесь, и лишь могу предполагать, что есть у Коссы какой-то тайный сговор с австрийским герцогом на случай, если Собор повернется не так, как ему будет потребно.


Убежден, что и иными путями дошли до вас сии сведения, но я бы проклял себя сам, если б не сказал о том, что мне стало ведомо.



P. S. Душа моя напряжена и трепещет, предчувствуя неладное, и боится, и сжимается, как заяц в силке, но, Господь милосердный, как же я рад буду оказаться снова в Германии, вдохнуть ее воздух, услышать ее звуки! Годы мои уже таковы, что я и не чаял вновь ощутить под собою родную землю. И хотя невыразимо тяжко мне от того, какой для этого случился повод, не могу не возрадоваться'.



Глава 12



Приготовив завтрак, матушка Лессар вышла, оставив постояльцев; она поступала так всегда, возвращаясь лишь по окончании трапезы, чтобы убрать со стола, и никаких нарочитых указаний ей давать не приходилось - сию тактику хозяйка избрала сама, понимая, очевидно, что господа инквизиторы не слишком благосклонно отнесутся к присутствию чужих ушей.


На завтрак этим утром подали какую-то непотребную на вид мешанину из резаного мяса, яиц и растопленного сыра, которая, однако, наполнила дом такими ароматами, что в сторону стола косился даже фон Вегерхоф, прежде игнорировавший любой прием пищи с видом легкой брезгливости. Мартин же, напротив, ел нехотя и медлительно, больше ковыряясь в своей миске и изготовляя из снеди колодцы и валы, чем отправляя ее в рот.


- Если мне не стоит этого обнаруживать, - не выдержал, наконец, Курт, положив ложку на стол и распрямившись, - я сделаю вид, что не заметил, как тебе кусок в горло не лезет. А если размышляешь, стоит ли рассказать всем о том, что тебя тревожит, реши это поскорее, ибо от твоей постной физиономии аппетит начинает портиться у меня.


- Я уже почти решил, - хмуро откликнулся тот, не поднимая взгляда от возводимой из мясных кусочков башни. - Осталось лишь подобрать слова, от коих я не буду выглядеть мнительным дураком.


- Просто говори как есть, - подбодрил фон Вегерхоф. - Думаю, уж мы-то сумеем понять верно.


Мартин скептически поджал губы, не ответив, потом неторопливо и преувеличенно аккуратно положил ложку в миску и лишь тогда поднял взгляд.


- Мне снилась Альта, - ответил он, наконец. - Два раза. Оба - в мой второй приезд сюда. В первую ночь и в эту.


Фон Вегерхоф тихо кашлянул, с заметной заминкой переглянувшись с Куртом, и Мартин кивнул:


- Да, я знаю, что пришло вам в голову первым делом, и да, разумеется, я тревожусь о ней. Посему я и не сказал об этом в первый раз, и даже сегодня меня все еще одолевали сомнения.


- Как это было? - спросил Курт и уточнил, не услышав ответа: - Что происходило при этом? В каких обстоятельствах ты ее видел?


- Я не знаю, - отозвался тот и, повстречав удивленные взгляды, пояснил: - Я не помню, чтобы какие-то обстоятельства были вовсе.


- Не помнишь, или их не было?


- Их не было, - уверенно кивнул Мартин, на миг задумавшись. - Была только Альта и больше ничего.


- Никакой обстановки вокруг? Какое-то помещение, какая-то местность, здешняя или нездешняя? Ничего?


- Нет. Только образ.


- Какая она была? Ранена? Испугана? Взволнована?


- Печальна, - уже без запинки ответил Мартин. - Цела и невредима. И... Мне не показалось, что печалилась Альта из-за чего-то, случившегося с нею.


- Ей было грустно из-за чего-то, случившегося с тобой?


Инквизитор ответил не сразу; на несколько мгновений он замер, вновь опустив взгляд, потом вздохнул, распрямившись, и неспешно проговорил:


- Она назвала меня по имени.


- Позвала?


- Нет. Именно назвала, - Мартин снова умолк, подбирая слова, и медленно продолжил: - Однажды, когда мне было лет семнадцать, я подрался с сокурсником. Драку начал я: тот курсант неудачно пошутил о матери. Я знал, что он не со зла, что у него попросту дурацкое чувство юмора, из-за коего он уже не раз страдал, и можно было, надо было обойтись словами - при всем том парень он был понятливый и слова 'не делай так' был способен воспринять... Но меня сорвало. Нас разняли, устроили разбор. Наказывать не стали никого, да мы и помирились тогда же, на месте... Возможно, если б отец Бруно наложил на меня взыскание, я перенес бы это легче, но из-за отсутствия какой-либо кары мне было вдвойне погано. У Совета тогда точно были какие-то проблемы - это было видно по отцу Бруно и отцу Антонио, и я решил, что напрашиваться на исповедь, чтобы облегчить душу, будет крайне несвоевременно, ибо духовнику и без меня есть над чем попечалиться. Но выговориться хотелось, а потому я пошел к Нессель с Альтой. И вот, когда я рассказал о случившемся, Альта взяла меня за руку, прижалась головой к плечу и произнесла это - так вот тихо-протяжно 'Ма-артин'... Знаете, как это женщины умеют. Сразу и с состраданием, и с укоризной, и с такой вселенской грустью, что тебе тотчас делается и хорошо, и скверно разом, и не знаешь, то ли упрекнули, то ли пожалели, то ли этак вот иносказательно, единым словом, обозвали малолетним недоумком, по дурости лезущим в неприятности там, где не надо... Так вот. Эти две ночи, когда Альта снилась мне - она называла меня по имени. Тем самым печально-укоризненным 'Ма-артин'.


- И... - осторожно уточнил Курт, - у нее есть для этого повод сейчас?


- Я не натворил ничего, чего стоило бы совеститься, - качнул головой тот. - Я даже не сделал ничего, что было бы нестыдным, но просто тайным и о сокрытии чего беспокоился бы. Иными словами, здесь можешь подоплеки не искать. Историю же эту я рассказал лишь для того, чтобы передать ее чувство, ее состояние, каким я его увидел и ощутил.


- Гессе, ты всерьез? - тихо уточнил стриг. - Ты вправду устраиваешь сыну допрос, потому что ему приснилась сестра, отбывшая на войну?


- Взгляни на него, Александер, и сам скажи - он, вот лично он, считает, что это был просто сон человека, который тревожится о жизни сестры?.. Будь это не Альта, - продолжил Курт, когда тот не ответил, - я бы остановился на этой версии. И вполне вероятно, что именно она и верна. Но когда речь идет о такой женщине - опыт рекомендует мне рассмотреть все версии, в том числе (и в первую очередь) самые дикие... Итак, Мартин. Она не звала тебя за собой, не пыталась о чем-то предупредить или что-то рассказать, и в ее голосе была не тревога, а укоризна и жалость. Я верно понял?


- Да. Так, будто нечто, за что меня стоит укорить или пожалеть, уже свершилось... или она знает, что нечто свершится.


- Еретичненько, - заметил фон Вегерхоф со скепсисом. - Стоит напомнить, господа дознаватели, что мы тут все добрые католики и признаем свободу человеческой воли.


- А Исайю мы признаем? - мрачно уточнил Мартин.


- Приравнять эксперта Конгрегации к библейскому пророку - это сильно, - одобрительно заметил стриг. - Не знаю, было бы ей лестно или нет, однако замечу, что за более чем два десятка лет жизни Альта ни разу не проявила подобного дара.


- В архивах Конгрегации есть свидетельства людей, коих об опасности или иных важных событиях предостерегали их покойные или живые сородичи, не имевшие никакого дара вовсе. В случае живых предостерегателей чаще это были матери, но...


- Мартин, тебе ли я должен объяснять...


- Знаю, - не слишком учтиво оборвал тот, - и не склонен верить всему. И все же дыма без огня не бывает.


- В одном Александер прав, - вздохнул Курт, - у нас нет четких данных... Стало быть, так, Мартин. Сказанное тобою мы примем к сведению. Ты - будь осмотрителен. Вдвойне. Не шарахайся от каждого куста, но следи за собою, своими мыслями и действиями, а также втрое внимательней - за действиями окружающих. И если тебе придет в голову что-то сотворить, что-то такое, о чем нам с Александером стоило бы знать, но ты отчего-то решишь, что не стоит...


- Я. Не пойду. В Предел, - с расстановкой произнес Мартин. - Если вдруг за кустом внутри Предела мелькнет Иисус, Сатана или неведомый зверь - я сперва отыщу кого-то из вас, и мы вместе решим, как быть.


- Я сделаю вид, что поверил... Новости?


- Нет, никаких. А у тебя? Как прошел визит к фон Грайерцу?


- Кое-что узнал, однако не сказал бы, что это новость. Как я и подозревал, буревая ночь была, похоже, не совпадением, а предвестником появления Предела или побочным явлением оного, вроде искр, летящих из раздуваемых углей. Гроза, как утверждает супруга графа, бушевала над одной частью леса - там, где Предел позже и был обнаружен.


- Или и буря с молниями, и сам он - оба такие побочные явления. Может такое быть?


- Да все что угодно может быть, Мартин, - хмыкнул Курт. - Уж в той-то области, в какой лежит наша с тобою служба, тем паче.


- А есть ли вообще все эти явления воля разумного существа - человека или не совсем? Мы как-то свыклись уже с тем, что должно видеть чью-то руку за всеми событиями, каковые расследуем...


- И нельзя сказать, что ошибались при этом.


- Да, но здесь - так ли это? Быть может, это такой... - Мартин замялся на мгновение, выбирая подходящее слово, и договорил: - выплеск? Как в Бамберге. Что-то случилось... кто знает, быть может - даже и не здесь, а за сотню миль отсюда, а то и вовсе в каких-то вышних сферах... а нам здесь досталась отдача. Заметь, ни Фёллер, ни являвшиеся до него expertus'ы (двое!), не смогли найти в исходящих от Предела эманациях никакой окраски - ни темной, ни светлой, ни доброй, ни злой. Александер тоже говорит, что ничего не ощущает, лишь какую-то силу, суть которой определить никак нельзя... Быть может, и нет ее, этой окраски? Просто из-за чего-то что-то сдвинулось в сути вещей и...


- Минотавр, - коротко оборвал Курт, пояснив, когда Мартин непонимающе нахмурился: - Минотавр отлично укладывался бы в твою версию, ибо кто знает, что случится с тем, кого не сомнут ловушки при входе в Предел, и быть может, любой выживший возвратится наружу в виде полузайца или четвертьрыбы. Но есть одна деталь: могила. Кто-то его закопал, а стало быть, так или иначе с Пределом связан некто с руками, ногами, лопатой, чтобы копать, и головой, чтобы это придумать.


- Паломники. Кто-то из них нашел это создание и решил зарыть, дабы не будоражить инквизиторов, бродящих вокруг и сующих нос в их дела.


- А исходящая от могилы совсем не нейтральная эманация?


- Быть может, так начинает выглядеть сила Предела, если проявится в своем активном виде.


- И это вполне возможно, - кивнул Курт. - И в таком случае нам предстоит лишь убедиться в том, что твоя версия верна, объявить всех собравшихся еретиками, разогнать их по домам и упечь на покаяние, дать по шее самовольному могильщику за сокрытие от Конгрегации ценных сведений и оградить территорию на веки вечные или пока это неведомое нечто не рассосется само собою.


- Ты этой версии не допускаешь, верно?


- Допускаю, разумеется, - пожал плечами Курт. - Однако даже в этом случае хотелось бы знать, следствием каких таких потусторонних игрищ стало это... явление, dixerim[73]. Если не для устранения (ввиду недостачи возможностей), то хотя бы информации для. В назидание потомкам и во ублажение собственной любознательности.


- С этим спорить сложно, - улыбнулся Мартин и, вздохнув, поднялся. - У меня в планах посещение лагеря, хочу побеседовать с нашим странным знатоком латыни и минотавров. Вы со мной?


- Я, с вашего позволения, нынче сам по себе, - качнул головой фон Вегерхоф. - Хочу прогуляться вдоль Предела; меня вдруг осенила гениальная в своей простоте мысль: а что, если в этом заборе есть дыра? А за нею, как знать, может быть и коридор...


- Не увлекайся метафорами, - остерег Курт, тоже вставая. - Не слишком верю в твою гениальную мысль, но если вдруг ты такую дыру найдешь или тебе покажется, что ты ее нашел...


- Я. Не пойду. В Предел, - тем же тоном, что и Мартин, отозвался стриг с улыбкой. - Я, разумеется, своей жизнью тягощусь, но не настолько, чтобы столь экстравагантно свести с нею счеты.


***


- Не напрасно ли Александер ушел... - пробормотал Мартин, вставши на месте и оглядевшись. - Не знаю, что, но что-то у этих ребят приключилось.


- Откопали на сей раз циклопа, - сухо хмыкнул Курт.


Лишь сейчас, присмотревшись, он понял, наконец, что не так, отчего поселение паломников этим поздним утром показалось оживленным и взбудораженным, хотя, казалось, все было, как всегда - все тот же малолюдный спокойный лагерь, безмятежные люди, все та же тишина... Но у одного из самодельных домиков стояли трое, негромко что-то обсуждая, и еще двое чуть в стороне, и две женщины у шалаша справа рассказывали или доказывали что-то друг другу громким шепотом, и здесь, в этом месте, одно лишь это порождало ровно то же впечатление, что и толпы на городской площади.


- И детей нет, - заметил Мартин чуть слышно. - Обыкновенно в это время я видел их играющими.


- Расходимся?


- Пожалуй, стоит. Кричи, если что.


- Absis[74], - отозвался Курт и, развернувшись, направился к женщинам у шалаша.


Мартин остался стоять на месте, оглядывая лагерь. Несмотря на это сомнительное оживление, стан паломников выглядел вместе с тем пустым - даже, пожалуй, еще более, нежели в иные дни, и казалось, что здесь не осталось никого, кроме этих семерых. Тишина, и без того вечная хозяйка поселения, сегодня была словно еще глубже, будто в этих домиках не осталось ни единого живого человека.


Он медленно двинулся вдоль границы лагеря, краем глаза отметив, как разом смолкли женщины, когда к ним приблизился отец, и тихо, словно тени, исчезли пятеро мужчин. Проходя мимо собранного из остатков повозки, ткани и кож жилища, Мартин остановился, приоткрыл занавес и, бросив взгляд в пустое нутро самодельной кельи, направился дальше, уходя от лагеря глубже в лес.


Взгорок, на коем обыкновенно восседал созерцатель Гейгер, сегодня был пуст, поблизости от поселения не наблюдалось ни одной живой души, и Мартин свернул в сторону, уходя все дальше, в сторону границ Предела, прислушиваясь к ровному птичьему щебету и едва слышному шороху ветра. Дойдя до метки - некогда яркого, а сейчас грязновато-бурого обрывка ткани, он снова приостановился, пристально всмотревшись в заросли по ту сторону, и, медленно развернувшись, двинулся влево, вдоль рубежа Предела.


На солдата оцепления он наткнулся через минуту, с удовлетворением и долей зависти отметив, что тот не спит под кустом, не играется с ножом, сидя на траве, и не считает ворон, а приближение майстера инквизитора заметил еще до того, как майстер инквизитор увидел самого стража. Такому терпению Мартин завидовал всегда; засады, выжидания, да и просто любое бездействие раздражали его и выматывали, и сколько наставники ни пытались с этим бороться, единственное, чего им удалось добиться - это натренировать курсанта Бекера не поддаваться этому раздражению и не делать глупостей.


- Salve, - кивнул он, когда солдат, увидев Сигнум, подчеркнуто уважительно вытянулся на месте. - Что-то случилось за время твоей смены?


- У меня ничего, - отозвался солдат недовольно, - а вот кому-то сегодня явно будет втык... У этих придурков из лагеря пропал кто-то. Парень, что ли, какой-то. Они считают, что он ушел в Предел, и наши это прозевали.


- Могло такое случиться?


- Так-то могло, - неохотно подтвердил тот. - Лес же. А нас мало. Ходим вот вдоль границы, на месте не стоим, слушаем, смотрим... Но не поручусь, что проскользнуть мимо совсем уж невозможно, майстер инквизитор, сами понимаете...


- Еще как понимаю, чай не городская площадь, - улыбнулся Мартин. - И ветер этот... Я пока шел - раза три дернулся, все казалось, что кто-то идет по кустам. Потом уж перестал обращать внимание...


- Вот-вот, - многозначительно подтвердил солдат. - А только ведь все равно сомневаюсь, что этот их парень пропал в Пределе, потому что у них такое уже бывало - месяц назад женщина заблудилась, через три дня отыскали случайно, кто-то валежник собирал, далеко зашел и нашел ее, а зимой, мне рассказывали, семейная пара заплутала. Но тем больше повезло - к вечеру сами вышли на лагерь, по следам. Наверняка были и еще, просто я о том не знаю... Вот я и думаю, что эти их пропавшие - не в Предел они полезли, кишка тонка, просто где-то в лесу теперь полно трупов, а сегодня прибавится еще один. Ну или отыщут тоже через дня три, если посчастливится.


- Не исключено... - задумчиво оглядевшись, согласился Мартин. - Сюда съехались, как я понимаю, крестьяне да городские, лесная глушь им непривычна...


- Вот я так и сказал.


- Кому?


- А один из этих паломников еще ранним утром сюда подходил, спрашивал, не задержали ли мы эту душу заблудшую. Я так и сказал: хранить вас нам негде, поймали бы - попросту спровадили бы обратно, посему ищите в лесу. Вот ищут.


- То-то я смотрю, в лагере безлюдье, - понимающе кивнул Мартин, и страж вздохнул:


- Ну а что, люди ж, хоть и еретики. Тревожатся за своих.


- Ты так убежденно назвал их еретиками.


- А вы, разве, не так же думаете, майстер инквизитор? Только доказательств не нашли пока?


- Думать я могу как угодно, но решать будут именно доказательства, - улыбнулся Мартин и двинулся дальше, прощально махнув рукой: - Бывай. Пойду поищу.


- Заблудшего или доказательства? - с усталым смехом спросил солдат ему вслед, и он, не оборачиваясь, отозвался:


- А что первым найдется.


Первым нашлись двое паломников - мужчина и женщина; сначала далекое 'Густаааав!' донеслось из зарослей, а через минуту показались и они - плетущиеся по лесу с видом скучающих горожан, гуляющих по улице. Завидев майстера инквизитора, оба на миг встали на месте, кукольно дернувшись и явно намереваясь свернуть в сторону, однако, разумно рассудив, что сие действо будет неверно понятно, с неохотой пошли навстречу.


- Не нашли? - сочувственно спросил Мартин, и мужчина, помедлив, покачал головой:


- Нет...


- И уверены, что не найдете. Ведь так? Полагаете, что он ушел в Предел?


Тот снова помолчал, переглянувшись со своей спутницей, и вздохнул:


- Не первый он уже, майстер инквизитор. Не всем достаёт сил и терпения ждать, не все считают, что молитва - это не потеря времени, а тоже действо.


- Это он так говорил? О потере времени?


- Говорил, - повторив вздох мужа, кивнула женщина. - Молодой он... таким скорых деяний хочется, порывистые... Говорил всегда, что не попробуешь - не узнаешь. Вот и попробовал... Но ищем все-таки. Потому как вдруг отыщется...


- Сообщите, если найдете, - всеми силами постаравшись, чтобы это не прозвучало как приказ, попросил Мартин, и оба закивали с таким видом, словно иное и не приходило им в голову.


Вслед неспешно бредущей парочке он смотрел еще минуту, по скованным и дерганым движениям обоих видя, что паломники всеми силами сдерживают себя, чтобы не ускорить шаг и не скрыться из виду как можно скорее. Шли оба прямиком в лагерь и свою поисковую миссию явно полагали завершенной; видимо, версия заблудившегося собрата и впрямь не воспринималась ими всерьез.


Еще один паломник повстречался вскоре - так же неторопливо шествующая фигура показалась меж древесных стволов, через несколько мгновений исчезнувши в кустарнике. Его Мартин окликать или настигать не стал; еще минуту он стоял на месте, прислушиваясь и озираясь, бросил взгляд за спину, где остался не видимый отсюда стан паломников, и зашагал обратно к лагерю по широкой дуге, удаляясь от границ предела.


О Йенса Гейгера он почти споткнулся, обходя долговязый бук, плотно оцепленный купой молодых побегов: паломник сидел на траве все в той же позе, что и на своем обычном взгорке у лагеря, уставясь в пространство меж деревьев, не шевелясь и не глядя по сторонам. На возникшего рядом с собою майстера инквизитора он даже не обернулся, не вздрогнул от неожиданности и не сменил позы, словно появление внезапного гостя было ожидаемым и запланированным.


- Доброго утра, майстер Бекер, - поприветствовал Гейгер спустя несколько секунд молчания поняв, что заговаривать первым служитель Конгрегации не намерен. - Решили присоединиться к поискам?


- А ты, как я вижу, решение принял иное, - заметил Мартин и, подумав, уселся напротив. - Тоже уверен, что не найдешь?


- Тоже?


- Я повстречал парочку твоих приятелей, они считают, что Густав ушел в Предел, посему обошли лес для очистки совести и вернулись в лагерь.


- Обошли лес... - усмехнулся Гейгер. - Знаете шутку про человека, который искал ключ от дома под своим окном, а не на улице поодаль?


- 'Потому что под окном светло'?


- Вот и они так же ищут, - кивнул паломник. - Обходят вокруг лагеря, кто дальше, кто ближе, но вглубь леса не идут - сами опасаются заплутать. Посему, если Густав и бродит где-то в чаще, они ему плохие помощники.


- А ты?


- Я обошел, где мог... Но он не найдется.


- Все же уверен, что он ушел в Предел?


- Да, - убежденно кивнул Гейгер. - Это давно назревало, парень то цеплялся к Харту, то бродил подле границы, прикидывал, как можно и где обойти ваших людей, то говорил, что мы напрасно просиживаем здесь штаны... Похоже, дозрел. Даже не знаю, бранить ли его за безоглядность или завидовать такой устремленности.


- Схожие чувства, - кивнул Мартин. - Так же точно и я сейчас решаю, попрекать ли тебя, что не сказал мне об этом раньше.


- А смысл? - с прежней беззлобной улыбкой отозвался паломник. - Здесь каждый третий временами заводит те же речи, и любой из них завтра может последовать за Густавом.


- Но не ты.


- Я уже говорил вам, майстер Бекер: это не мой путь.


- А каков твой путь? - спросил Мартин и, не услышав ответа, уточнил: - Твой путь до Предела, этого лагеря и встречи с матушкой Урсулой.


- А-а, - снова улыбнулся Гейгер, - и вы дозрели.


- До чего?


- До прямых вопросов. Впрочем, скрывать мне нечего.


- Хорошо, если так. Так кто ты и откуда?


- Первый вопрос и ответ на него - самый простой: я Йенс Гейгер. А вот сказать, откуда я, будет сложно, если не погружаться в философию и не отвечать, что отовсюду понемногу.


- Попутно расскажи и о философии, - кивнул Мартин, - и о мифологии тоже. Уж точно не на капустных грядках и не на городских улицах ты узнал о минотаврах и наловчился цитировать на латыни.


- Научиться к месту и не к месту вставлять латинские обороты нынче способен любой мало-мальски памятливый дурак, - усмехнулся Гейгер. - Впрочем, вы правы, майстер инквизитор, нахватался я не в подворотнях; был у меня приятель, который, повзрослевши, возжелал стать священником - и стал им, а общение наше мы не прекратили. Говорливый был парень, особенно кружки после пятой... Если б все проповеди читали так, как он вещал на наших посиделках - народу в церквях было бы не протолкнуться. Он же и в чтение меня совратил, как иные друзья совращают в пьянство.


- 'Был', 'вещал'... Он умер, или так ты говоришь, потому что он остался в той, прежней жизни до Предела?


- Умер, - кивнул Гейгер уже без улыбки. - Застудился и изошел кровавым кашлем. Жаль. Он был хорошим священником и хорошим человеком.


- А ты?


- Я не скрываюсь здесь от властей или Инквизиции, если вас интересовало именно это. Хотите деталей моей унылой жизни? Ну вот вам детали. До двадцати лет я жил в Дрездене; если вам важно знать, чем я занимался - скажу 'всем'. Помогал отцу в овощной лавке в городе и братьям в огороде за городом, подряжался на сезонные работы, однажды напросился в сопровождение к какому-то торгашу, что был у нас проездом - в охрану...


- Зачем?


- Скука, - пожал плечами Гейгер. - Мне было скучно. Смертельно скучно. Один и тот же город, одни и те же занятия, люди и дни, похожие друг на друга. Порой их разбавляли пьянки с приятелем, тем самым священником, и это вкупе с книгами было единственным светлым пятном и хоть каким-то развлечением. И еще была соседка, девица моих лет, чьи родители чаяли сосватать ее за меня. Нет, я был не против, и она не возражала, но средств и возможности обрести свое жилье у нас не было, а мой отец был только рад лишним женским рукам в своем доме.


- И?


- И я стал скрывать от него часть заработанного. А так как мы знали, что житья в Дрездене нам не дадут, все равно будут лезть и в нашу жизнь, и в наши дела - мы с Анной решили однажды тихонько уйти... куда-нибудь. Тогда мы не знали, куда.


- Отчаянная девица.


- Да уж... И вот однажды мой приятель-священник пригласил меня на очередную попойку и там по секрету, взяв с меня клятву молчания, рассказал, что намеревается покинуть не только Дрезден, но и Империю, и предложил нам с Анной уйти с ним. Он, - усмехнулся Гейгер, - сказал тогда, что наша с нею мечта исполнится так, как мы и не грезили: мы окажемся настолько далеко от родни, что добраться до нас они смогут разве что верхом на метле, и то вряд ли. Так я впервые узнал, что за морем есть земля, которую наш Император скрывает от собратьев-королей.


- Ты был в первом наборе поселенцев Винланда?..


На инквизитора Гейгер взглянул почти с удивлением, улыбнувшись еще шире и добродушней, и с подчеркнутым удивлением качнул головой:


- Надо же, и у вас случаются людские чувства, и вас можно поразить, майстер Бекер.


- Не каждый день встречаешь человека, который побывал в таких краях, - не пытаясь скрыть искренней заинтересованности, отозвался Мартин. - И как там? Почему не остался? Долго там пробыл? Почему вернулся один - твоя невеста не пожелала рисковать или с ней что-то приключилось?


- Думаю, они с моим приятелем сейчас обсуждают, куда это меня занесло и что я пытаюсь найти в этих местах... - вздохнул Гейгер, бросив мимолетный взгляд вверх, на видимое сквозь кроны высокое весеннее небо. - Нет, она рискнула. Вы верно заметили, девушкой она была отчаянной, и мы оба, как сказал мой приятель, 'отлично подошли'. Мы были готовы работать, не боялись неизвестного и готовы были плыть на другой конец света просто потому что... потому что были готовы. Потому что хотелось чего-то невероятного. Таких ведь тогда и набирали, верно?


- Я всегда этому удивлялся, - доверительно произнес Мартин. - Я был готов поверить, что нашлось множество мужчин, согласных погрузиться на корабль и отправиться через море неведомо куда, но что удалось найти столько женщин - в это я поверил с трудом.


- О, женщины существа отчаянней нас, майстер Бекер... Надеюсь, с годами вы сумеете осознать и оценить это на собственном опыте лишь с хорошей стороны, ибо отчаянная женщина, которая имеет на вас зуб - существо пострашней бешеного медведя.


- Поверь, это я знаю. Думаю, уж ты-то должен понимать, что прожитые года не всегда равны опыту.


- Верно, - легко согласился Гейгер. - Так же и мы думали тогда, и без ложной скромности скажу, что были правы; вряд ли мои или ее родители за всю свою немалую жизнь испытали и половину того, что выпало на нашу долю в двадцать лет. Море. Знаете, что это такое для человека, никогда не видевшего столько воды? Ты словно в небесах, и вокруг грозовые тучи - над головою, под ногами, со всех сторон. Только тучи, пустота, и где-то там, вдали, ты знаешь - есть берег; ты знаешь о нем, но не видишь его, и на третий-четвертый день тебе начинает мерещиться, что берега никакого и нет, и что никогда его не было... Неизвестность. Пустота позади и неизвестность впереди. Чужая земля. Крепость, почти военный распорядок при совершенно крестьянском бытии... Тогда я выяснил на своем опыте, что орденские рыцари, в сущности, неплохие парни. Со своими странностями, к которым, впрочем, легко привыкнуть, но в целом такие же люди, как все, и с ними даже можно говорить, и даже не только об оружии, политике или молитвах. И ваш служитель был занятный парень... Молодой и деятельный, но, надо заметить, рассудительный на удивление. Спустя шесть лет жизни в Винланде нам даже стало казаться, что все мы там... - Гейгер замялся, подбирая слова, и Мартин многозначительно подсказал:


- Друзья?


- Не так громко, но...


- Это было похоже на то, что ты нашел здесь, так? Только там вы и в самом деле были одни и все вместе против окружающего мира, а здесь все немного не так.


- Да, это было похоже, - кивнул паломник. - Но не совсем так, хотя во многом вы правы. И та жизнь мне нравилась, несмотря на опасности и, прямо скажем, не райские условия.


- Но потом... Что потом случилось? Ведь ты сейчас не там, ты здесь.


- Вы читали отчеты о расселении?


- Опасаешься, что мне позволено знать меньше, чем ты знаешь сам? - усмехнулся Мартин. - Будь это так - вас оттуда не выпускали бы, и сейчас ты бы со мной не говорил... Да, за историей колонизации я слежу пристально, тема Винланда меня интересовала еще с академии. Должен признать, что я тебе завидую. Меня туда не пустили.


- Не думаю, что вы много потеряли, майстер Бекер... - вздохнул Гейгер и, помолчав, продолжил: - Поселение наше стояло севернее большой реки, а поблизости от нее обитают племена дикарей, язычников, с которыми общими усилиями ваших служителей и Ордена удалось наладить что-то вроде общения. Если точнее, усилиями ваших служителей удалось внушить Ордену свежую и здравую мысль не начать немедля насаждать Христову веру привычными для него методами, - мимолетно усмехнулся паломник. - Ко времени моего там появления уже был заключен не один договор, в том числе касаемо перемещений по их землям, и сложилось что-то вроде традиции регулярно встречаться ради обмена вещами и дичью, денег-то они не знают, и, главное, сведениями. У них занятные легенды, а кое-какие из них оказались и не легендами вовсе.


- Племена реки святого Лаврентия... - повторил Мартин тихо. - Легенды, которые не легенды. Тысяча четыреста двенадцатый год. Поселение у крепости Ахорнштайн. 'Хоть и названа река именем святого Лаврентия, день которого был особенно ясным и тогда открылась глазам утомленных долгим путешествием вся красота этих мест, дела отнюдь не святые творятся на берегах её, и тьма на них таится.'


- Читали?


- Нет, так толком и не добрался до архива, чтобы ознакомиться с отчетами, но отрывки просматривал и рассказы сослужителей слышал. Зимой начали пропадать люди. Сначала это списывали на погоду, плохое знание местности и зверей. Потом догадались поговорить с местными, и те сказали - windigo. Я правильно запомнил слово?


- Да, так они называли это существо. Как оно появляется, о том говорят разное и что из этого достоверно, сами они не знают или боятся узнать, посему два сказания передаются в их народе вместе: либо это воин, который продал свою душу природным духам за сверхобычную силу для войны с врагом, либо человек, в зимний голод согрешивший поеданием человеческой плоти. Так как на нашу крепость или близлежащие поселения местные в те годы не нападали и войны не велось - полагаю, версия зимнего голода ближе к истине.


- Ты знал убитых?


- Там сложно кого-то не знать... Они не были моими друзьями, но мы частенько общались. Хорошие были люди.


- А у тебя, как я погляжу, все хорошие.


- Я бы сказал, что нет плохих людей, - улыбнулся паломник. - Есть те, кому не посчастливилось. Я бы сказал, что и виндиго - наверняка не плохой человек, просто когда-то в его жизни все сложилось не лучшим образом... Как по-вашему, майстер Бекер, Иуда - плохой человек? Или просто слабый, поддавшийся соблазну зависти? Или, быть может, он и впрямь считал, что предает в руки блюстителей чистоты веры еретика и святотатца?


- Нехорошие намеки вижу я.


- Нет, что вы, - тихо засмеялся Гейгер, - и в мыслях не было. Всего лишь пытаюсь сказать, что не мне, человеку совсем не святому, судить о том, кто плох. 'Не грешника ненавидеть, но грех', ведь так, майстер инквизитор?


- В идеале так, - вздохнул Мартин, - но где тот идеал? Я, знаешь ли, тоже в святые попаду вряд ли... Так значит, покинуть Ахорнштайн ты решил после той зимы. Верно?


- Я был готов ко многому. К тяжелой работе, к ледяным зимам, к голоду, к опасности, исходящей от враждебно настроенных людей... Но к тому, что мою жену однажды не найдут, но я точно буду знать, что с ней случилось - нет. К такому я готов не был.


- Она стала одной из жертв?


- Она была первой. А мог бы быть я...


- Расскажешь? Знаю, что вспоминать это больно, но...


- Понимаю, - с явным усилием выдавив из себя улыбку, отозвался Гейгер. - В тех местах, думаю, вы знаете, мир вокруг не слишком благоволит привычному земледелию, как дома, поэтому учиться становиться охотником пришлось всем. Местные были этим не сильно довольны, но орденские умеют быть убедительными, и в конце концов часть территории стала считаться нашей. Выходить на поиски большого зверя было можно лишь изредка, а вот мелочь вроде зайцев добывалась часто, и у меня стояла пара силков в лесу поблизости. В тот день я был загружен работой, и Анна решила, что с проверкой силков справится сама. Мороз был адский, но погода стояла ясная, леса рядом с крепостью были довольно жидкие, заблудиться, как она считала, невозможно... Она ошиблась.


- Ее искали?


- Да. Искали орденские, искали соседи... Искали вот так же, как сейчас эти люди ищут Густава - там, где светло. Орденские не позволяли затягивать поиски до темноты и расходиться группами меньше четырех человек. На второй день поиски прекратили, и тогда я ушел сам. Один.


- При всем моем соболезновании твоей потере, Йенс, это было глупо, - осторожно заметил Мартин, и тот кивнул:


- Я знаю. Но тогда во мне говорил не глас разума... Я проходил до ночи, а когда попытался вернуться - не смог найти дорогу назад. Как мне удалось дожить до утра, я и сам не знаю... Я просто шел и не позволял себе присесть, ибо и краткая остановка отзывалась сном даже на ходу, и я знал, что сяду - и больше не встану. Утром я нашел Анну. Это был то ли какой-то шалаш, то ли чья-то берлога, наполовину занесенная снегом, и там, обложившись лапником, она и смогла пережить ночи. Утром мы двинулись в путь вместе, но дорогу назад найти не смогли - началась легкая метель, следы занесло... Когда уже смеркалось, мы вышли к какой-то пещере; местность там скалистая, и этих пещерок множество, в одних живут звери, другие пусты, и в тот раз, как мы думали, нам повезло - там никого не было. В этой пещере мы провели больше недели.


- Вы не пытались найти дорогу?


- Пытались... Но каждый раз возвращались назад, когда понимали, что вот-вот заплутаем вовсе и останемся в этом лесу без еды и хотя бы такого укрытия. А потом уже ослабели настолько, что не было сил на поиски пути... Точнее, я так думал. Пока однажды ночью не появилось... это.


- Ты его видел? - отчего-то понизив голос, спросил Мартин. - Ты видел эту тварь?


- Полагаю, если б вы сами читали отчеты, майстер Бекер, а не слышали пересказы сослужителей, всего этого мне бы рассказывать не пришлось - в одном из этих отчетов наверняка есть мое имя... Позже я сказал, что и сам не знаю, что это было или кто это был; возможно, медведь. А возможно, свистящий хрип и длинные руки с когтями мне померещились от усталости и отчаяния, а вот этот порез на моем лице - не след когтя, а просто я задел какой-нибудь сук или выступ скалы, когда в панике рвался наружу из той пещеры... Я не знаю. Но никто не преследовал меня, и голоса Анны я больше не слышал... Я не знаю, как я пережил остаток ночи и на каких остатках сил двигался. Сначала я бежал. Потом шел. Потом пытался ползти... К следующему вечеру на меня наткнулся местный охотник, позвал своих, и они отнесли меня в крепость, я выслушал от вашего служителя порицание, от орденских - несколько не приличествующих христовым воинам слов, а потом сказал, что весной хочу покинуть поселение. Откровенно говоря, я считал, что нам лгут, когда при вербовке обещали отпустить назад с первым же кораблем, если мы захотим, и очень удивился, когда мне ответили 'как тебе угодно'.


- Так решили еще при составлении первых планов, - пояснил Мартин. - Поселенцы, которые не желают быть там, где они есть - это как брешь в стене, слабое звено в цепи, и случись что - эта цепь порвется, и плохо будет всем. К тому же люди, загнанные в тупик, способны на самые непредсказуемые выходки... Скрывать существование Винланда вечно все равно было нельзя, потому и было постановлено: любой желающий может все бросить и вернуться, потому и набирали таких, кто скорее захотел бы остаться, таких, как ты с женой - отчаянных, непоседливых...


- И слегка не в себе, - договорил Гейгер с усмешкой и махнул рукой, когда инквизитор попытался возразить: - Бросьте, это правда. Вот только и этому, как оказалось, есть предел... Меня пытались уговорить, но насильно удерживать не стали. И я вернулся. Остаток зимы и начало весны я прожил как во сне, в кошмарном сне. Это существо приходило еще трижды, с каждым разом все больше наглея и убивая все ближе к поселению. А дальше, полагаю, вы знаете.


- Несколько тевтонцев и инквизитор вышли на поиски этой твари, и никто не вернулся.


- Да.


- Тебя проверяли?


- Еще бы, - невесело хмыкнул Гейгер. - Разумеется... Ведь моя история как раз подходила под описание того, как превращаются в такую тварь: зима, голод, я вернулся, а жена нет... Меня проверил конгрегатский экспертус и не нашел во мне ничего необычного. Меня допрашивали больше суток с перерывами на еду и краткий сон, явно пытаясь подловить на нестыковках. Ваши сослуживцы сочли также, что я могу не отдавать себе отчета в том, кем стал, и сочинить себе историю о нападении, а потом сам же в эту историю поверить... Им не нашлось к чему придраться, однако выпускать меня за пределы Ахорнштайна перестали, я не был арестован, но все время был под наблюдением. А потом появилась новая жертва, когда я мирно спал у себя в доме, а приставленный ко мне наблюдатель это подтвердил. А потом еще одна... И меня признали невиновным. Откровенно говоря, мне отчасти нравился этот домашний арест - он избавлял меня от необходимости высовывать нос из-за укрепленных стен с вооруженными людьми внутри. Впрочем, с той зимы без сопровождения никого больше и не выпускали. А весной я покинул Винланд на корабле, который отправился за новым инквизитором.


- Тебя не приняли дома? Ты потому бродишь по святым местам и живешь... вот так?


- Я не возвращался домой. Я вообще теперь не знал, где мой дом, в чем моя жизнь и какая в ней цель, какой смысл... и во что я верю. Какая-то адская тварь растерзала мою жену, и где был Господь в это время, куда смотрел? И вместе с тем я понимал, что это не те мысли, неправильные, гадкие... Ведь бросил ее в той пещере не Господь. Это сделал я.


- Рыцари Ордена и инквизитор, - мягко напомнил Мартин. - Ты же не думаешь, что смог бы противостоять этому существу лучше них?


- Да, это разумное возражение, - кивнул Гейгер со вздохом. - Но когда душа слушалась разума, майстер Бекер?.. Тогда я и начал свое паломничество. По сути я искал то ли Бога, то ли себя самого.


- И... нашел?


- Я нашел человека, - улыбнулся Гейгер. - Это единственный человек по сию сторону моря, помимо вас, которому я рассказал о том, что со мною было.


- Матушка Урсула, - уверенно предположил Мартин, и паломник кивнул:


- Да. Я знаю, о чем вы подумали, майстер Бекер, но нет, я не заменил ею покойную супругу, и дело не в плотском влечении.


- Откровенно говоря, да, - признал он, - о чем-то подобном и была моя первая мысль. И должен сказать, что в таком положении дел не вижу ничего дурного.


- Понимаю, но... Нет. Просто мы оба потеряли свои семьи, только муж Урсулы умер не потому что был съеден адским созданием, но мы оба искали мира и утешения...


- И оба нашли его здесь.


- Мы все еще ищем, - снова улыбнулся Гейгер.


- Не устали искать?


- Можно ли двигаться по пути, если всякую минуту думать об этом?.. Я помню ту ночь, когда брел сквозь снег, майстер Бекер. Я ее никогда не забуду, и много раз с тех пор я думал, как она похожа на всю нашу жизнь и чему меня научила. Нельзя останавливаться, нельзя думать об усталости, нельзя сдаваться и отчаиваться, потому что это смерть. А смерть души куда хуже, нежели телесная. Поэтому нет. Сколько отпущено жизни - столько и будем идти.


- И как ты узнаешь, что путь окончен и ты нашел, что искал?


- Думаю, я это пойму, - серьезно отозвался Гейгер и, помедлив, договорил: - Или все-таки остановлюсь. Дважды я уже испугался и сдался - когда бросил свою жену в лапах зверя и когда повернул с середины избранного пути и покинул Ахорнштайн, бросив за морем даже и ее память. Кто знает, быть может, и сейчас мои силы однажды иссякнут.


- Но почему Предел, Йенс? Почему сюда, а не в монастырь, не к чудотворным мощам, не к знаменитым священникам, утешителям душ, раз уж возвращение к миру ты сразу отринул и искал чего-то чудесного? Что такого Урсула рассказала тебе об этом месте, почему ты выбрал его?


- Я не знаю, майстер Бекер. Быть может, это место просто слишком необычно, а та самая тяга к необычному, из-за которой когда-то меня выбрали, все еще теплится, и я никак не могу от нее избавиться, хотя именно она и погубила мою жену и чуть не погубила меня. А возможно, все дело в слухах о тех самых чародейных предметах, что люди находили в Пределе. Исцеляющие камни... Может, я надеялся, что здесь найдется нечто, исцеляющее душу, потому что у меня самого сил на это исцеление не было.


- 'Не было'... - повторил Мартин медленно. - А сейчас?


- Сейчас я не знаю, откуда они начали появляться, - снова с прежней благодушной улыбкой ответил Гейгер. - То ли Предел дает надежду, то ли вы все-таки правы в своих подозрениях относительно Урсулы. Вам бы хотелось, чтобы вы оказались правы, ведь так? Это значило бы, что все может кончиться довольно прозаично - мы с Урсулой решим, что нашли свое успокоение, покинем это место вдвоем, и остальные разбредутся со временем...


- А тебе бы не хотелось, чтобы я оказался прав?


- Если я откажусь отвечать, вы сочтете это отказом помогать следствию?


- Нет, - качнул головой Мартин. - Не сочту.


- Тогда я промолчу, майстер Бекер, - вновь незлобиво улыбнулся паломник. - Дайте сперва мне самому разобраться, где правда, и тогда, обещаю, вы первым узнаете ответ.

Глава 13



- И вы полагаете, что он не заблудился в этом лесу, а именно ушел в Предел? - уточнил Курт, и обе женщины взглянули на него исподлобья - без враждебности, но с неприкрытым унынием, явно тяготясь и вопросами, и его обществом.


- Он много раз говорил, что так надо, - повторила одна из собеседниц. - Чего ж еще ждать-то?


- А чего ждут те, кто ищет его?


- Чуда, - тихо пробормотала женщина, и он пожал плечами:


- Для здесь присутствующих это, как я понимаю, обыденность - ждать чудес... Хорошо. Спасибо за ответы. Ваша матушка Урсула - она сегодня здесь, в городе или ищет вместе с прочими вашего беглого собрата?


- Матушка Урсула... больна, - с заметной запинкой отозвалась вторая собеседница. - Ей сегодня... нездоровится, и она... лежит.


- Что-то серьезное?


- Нет, просто... просто нездоровится.


- И где она 'лежит'? Какая из этих халуп - её?


- К ней нельзя, майстер инквизитор, - почти с испугом замотала головой женщина, и Курт с подчеркнутым удивлением поднял брови?


- Вот как? Она в непотребном виде? Вся изранена и одета в одни бинты? Она без сознания?


- Что вы, нет!


- Стало быть, я хочу знать, где ее жилище. Это глупо, я ведь все равно ее найду, здесь чай не Кельн и не Рим, но мне попросту лень заглядывать в каждую конуру подряд. Однако если вы не ответите - именно так и придется поступить. Так где она?


Женщины переглянулись, тут же отведя друг от друга взгляды, и обе разом молча указали на одну из халуп. Курт подчеркнуто любезно улыбнулся и, все так же нарочито учтиво поблагодарив, двинулся к двери, сооруженной из каких-то палок и ткани.


Урсула лежала на вполне пристойного вида постели на боку, подтянув к лицу колени, завернувшись в застиранный, но чистый плед по самые глаза, и взгляд, поднявшийся на вошедшего майстера инквизитора, был болезненным и усталым. Курт остановился, оглядевшись; небольшое окошко в стене напротив хорошо освещало это более чем скромное обиталище, позволяя увидеть, что вещей здесь почти нет - кроме лежанки, лишь какой-то короб у изножья и тщательно выстиранные тряпицы на протянутой под потолком веревке.


- Понятно... - пробормотал Курт, потянув носом, закрыл за собою подобие двери и сделал еще шаг внутрь жилища. - Первый день?


- Второй, - едва слышно отозвалась Урсула; вздохнув, стянула плед с лица и вяло кивнула на короб: - Садитесь, майстер Гессе. Вы же о чем-то важном пришли говорить, раз сюда вошли.


Он кивнул, осторожно усевшись, и окинул оценивающим взглядом бледное лицо блюстительницы паломнического быта.


- У моей дочери тоже проходит тяжело, - заметил он, и Урсула заметно смешалась, отведя глаза и смущенно скосившись на сохнущие тряпицы в углу. - Но какие-то настойки ей помогают; она не скачет козочкой, само собою, но хотя бы не лежит трупом.


- Ваша дочь врачевательница?


- Да, и неплохая, должен заметить... Мне говорили - ты травница. Неужто врач не смог исцелить себя сам?


- Какая я травница, - тяжело вздохнула Урсула, поморщившись, и обхватила колени руками под пледом. - Знаю что-то, и все. Просто эти люди - они вообще ничего не умеют и не знают, а я - хоть что-то, вот они и сочли, что я такая мудрая... А вам она не говорила, что за травы использовала?


- Говорила, но я забыл, - с сожалением вздохнул Курт. - А если откровенно - как-то и не пытался запомнить: не думал, что мне это знание однажды может пригодиться.


Урсула тихо хихикнула, болезненно скривившись, и тоже вздохнула, тут же посерьезнев:


- Как я поняла, вы пришли спросить о Густаве, нашем друге, который пропал?


- Да. До той минуты, как я сюда вошел, я полагал, что тебе известно более, нежели прочим.


- Как видите, нет, майстер инквизитор, вчера и сегодня я отсюда выхожу только... по неотложным причинам, мне даже еду приносят прямо в постель. Стоит подняться - боль адова и голова кругом... О том, что Густав решил уйти, мне самой сказали этим утром.


- 'Решил уйти'?


- Полно вам, а что же еще? Предел, вот куда он направился. Как и другие до него. Они не хотят ждать.


- Не могу сказать, что я их не понимаю, - пожал плечами Курт. - Если б я рванул куда-то за чудесами, бросив всё и всех, я бы этого чуда хотел получить как можно больше и как можно скорее, а не сидеть в лесу в его ожидании невесть сколько.


- Вы говорили с Густавом перед тем, как он ушел?


- Я? - не пытаясь скрыть удивления, переспросил Курт. - Я даже его имя узнал только сегодня и никогда его не видел.


- Вы сейчас его повторили, - печально пояснила Урсула. - Прямо вот почти слово в слово.


- А с тобою он говорил?


- Перед тем, как уйти? Говорил третьего дня... Но мне тогда и в голову не приходило, что он вот такое выкинет, он часто со мною говорил о Пределе, о том, что мы давно ждем, что надо как-то действовать и что-то делать... В этот раз он хотел обратиться к вам, майстер Гессе.


- Ко мне? С чего вдруг?


- Ваша слава, - вздохнула Урсула и снова поморщилась, понизив голос и явно продолжая через силу: - Вы стольким знамениты. И он решил, раз вы здесь, значит, знаете, что делать. И вы можете раскрыть тайну Предела. Он даже считал, что именно вы можете повести нас туда.


- Quam belle[75], - пробормотал Курт, покривившись. - Кем только быть не доводилось, но предводителем еретиков еще ни разу.


- Зачем вы так, майстер Гессе...


- Предпочитаю честность, - коротко отозвался он. - Уж не знаю, насколько справедливо твои здешние друзья полагают тебя мудрой, но что ты не дура - очевидно, и эти ваши поиски чуда твой разум явно затмили не всецело. И уж ты-то должна понимать, что я и мои сослужители здесь не только лишь из-за Предела, и сегодня мы с тобою обсуждаем твое здоровье и женские проблемы, а завтра, быть может, я буду тебя допрашивать и подписывать обвинение. Все зависит от того, что я тут увижу, услышу и найду.


- Мне бояться нечего, - с нескрываемой обидой отозвалась Урсула, снова закутавшись в плед каким-то детским порывистым движением. - И никто здесь в мыслях не имел идти против основ веры, против Церкви и Бога. Зачем вы все это говорите, майстер Гессе? Хотите напугать, чтобы заставить быть честной? А просто задать свои вопросы не хотите попробовать, а вдруг я и так буду отвечать честно? Или хотите напугать, чтобы мы разбежались отсюда?


- Это было бы идеально, но не с моим счастьем, - отозвался он и кивнул: - Хорошо. Я буду просто задавать вопросы. О чем Густав говорил с тобой перед своим исчезновением, кроме идеи поставить меня во главе для похода в Предел?


- О том же говорил, о чем и прежде. Что ему прискучило обитать в этом лесу, что нельзя ждать вечно, что мы, сидя здесь, 'не холодны и не горячи', что 'вера без дел мертва'... Но я не думала, что он уйдет сам, он не в первый раз заводит такие беседы, и не только он. Если б я хотя бы заподозрила такое - я бы пересилила себя и была рядом с ним, удержала бы его, я...


- Если ты решила, что я подвожу к мысли, будто это ты виновата в его поступке, это не так.


- Но я виновата, - тяжело вздохнула Урсула, внезапно растеряв всю свою обиду. - Должна была увидеть, что мальчишка задумал неладное... Мальчишки. Они все такие. Вечно им не сидится, всегда надо куда-то влезть, вечно они спешат получить все и сразу.


- Кто это был? - спросил Курт и, встретив недоумевающий взгляд, пояснил: - Мальчишка, которого ты вспомнила сейчас. Кто это был и как погубил себя? Брат? Муж? Сын? Почему ты пустилась в это паломничество - одна, без семьи, в твои-то годы?


Урсула молча отвела взгляд, снова закутавшись в плед и явно желая завернуться с головой.


- Сын, - неохотно отозвалась она, наконец. - И муж.


- Как это случилось?


- У нас в Дахау на юге сплошные болота, - все так же нехотя пояснила Урсула, по-прежнему глядя в сторону. - И все знают, где нельзя ходить. И они знали... А однажды соседские мальчишки рассказали, что чуть поодаль от тропы видна голова лошади и часть поклажи, какие-то тюки. Уж не знаю, кого и зачем понесло в трясину, но кто б там ни был - сам он утоп, а то, что он вез, зацепилось за коряги и еще было видно. Муж сходил посмотреть, а когда вернулся - сказал, что тюки плотные, набитые, кожаные, и там наверняка что-то ценное. Покойнику уже и ни к чему, а нам бы пригодилось, что бы там ни было. И они с Томасом загорелись соорудить мостки и достать эти вещи. Я отговаривала, просила, потом даже ругалась... Они сделали вид, что согласились со мною, а потом утром, пока я еще спала, ушли туда. Так их и не нашли, только обувка с одеждой на тропинке остались - сняли перед тем, как лезть за теми проклятыми тюками.


- А теперь ты сама сидишь у края болота и хочешь достать тюк с неизвестным содержимым, - негромко заметил Курт, и хозяйка жилища, наконец, медленно подняла к нему взгляд. - И сама раздумываешь над тем, как бы в это болото залезть.


Урсула неопределенно передернула плечами под пледом, самоочевидно не согласившись с майстером инквизитором, но сочтя за лучшее не спорить.


- Вернемся к нашему ходоку, - вздохнул Курт, выждав несколько мгновений и поняв, что ответа не будет. - Он ушел с чем был и в чем был? Не замечали, что за день-два до этой ночи он собирает вещи, еду, явно или тайно?


- Нет, все его пожитки остались, где были. Верно, подумал, что просто зайдет и вскоре выйдет обратно... Или подумал, что там никакие земные вещи ему нужны не будут.


- Ну что ж, если он там, где все думают, в этом он точно оказался прав. У него были враги?


- Что? - растерянно переспросила Урсула, и он повторил:


- Враги. Недруги. Неприятели. Люди, которых он раздражал, которым чем-то мешал или просто не нравился. Может, любовный соперник.


- Господь с вами, майстер инквизитор!


- Надеюсь. Напрасно ты так удивляешься: даже не представляешь, сколько раз за время службы я находил разгадку таинственных и мистических событий в обычной человеческой злобе или зависти.


- Нет, даже и не думайте, - снова с откровенной обидой в голосе отрезала Урсула. - Я не скажу, что тут собрались святые люди, но чтобы убить из личной неприязни - нет, никто из них на это не способен.


- Иными словами, никаких других вариантов, кроме 'заблудился' и 'сгинул в Пределе', быть не может, - подытожил Курт и нарочито укоризненно вздохнул: - Надеюсь, у тебя самой не возникало желания проверить, что там с ними происходит? Не лелеешь мысль однажды оставить своих подопечных и вот так же ночью туда тайком уйти?


- Мысль или план? - уточнила Урсула, и он поднял бровь:


- Есть разница?


- Мыслей у меня много, майстер Гессе, но что те мысли?


- Вот и у вашего Густава все началось с мыслей, а после вызрело в план. И убежден, что каждый второй в вашем лагере эти мысли обкатывает, обдумывает и косится на Предел с вожделением.


- А вы - нет? Вы сами разве не хотите туда войти, майстер Гессе? Я много о вас слышала, и я знаю, что вы никогда не оставляли дело незавершенным, а сейчас, тут - как его завершить, не заглянув внутрь Предела?


- Ты слышала о молодом дураке, у которого в голове был ветер, а вместо рассудительности - шило в заднице, - серьезно возразил он. - Нет, внутрь я лезть не намерен и тебе не советую. И даже если мне по какой-то причине придется это сделать - я пойду туда не в поисках чудес, не в жажде приключений, а потому что будет надо. Потому что работа такая. Потому что кто-то знающий скажет, что иначе нельзя, или сам пойму, что иного выхода не останется. А ты - что тебя туда влечет, кроме любопытства и тяги к тайне? Что бы в том тюке ни было - оно того не стоит.


- Когда муж рассказал об этом злосчастном тюке, - помолчав, отозвалась Урсула неохотно, - я почти уверенной была, что там что-то ценное: конь, сбруя недешевая, сама поклажа упакована так бережно - кусок сыра в дорогу этак везти не станут. Вот только я так мыслила, что не стоит это, в тюке, того, чтоб рисковать тем, что можно ощутить и что уже есть в руках - жизни не стоит. Тогда я этого не смогла втолковать тем, кто считал по-другому.


Она замолчала, вновь натянув плед почти на самое лицо, и Курт, выждав долгую-долгую минуту тишины, осторожно уточнил:


- Стало быть, теперь ты решила втолковать это тем, кто пришел сюда за неведомым тюком в Пределе?


- Я не для того сюда явилась, - попытавшись изобразить улыбку, неохотно отозвалась Урсула, - я не святая подвижница всё ж. Пришла, каюсь, и сама для того, чтоб узнать, что здесь. Тогда мне в собственном доме стало тягостно, в жизни ничего не осталось, а слухи об этом месте шли такие...


- Интригующие?


- Что?


- Таинственные. Манящие.


- Да. Об исцелениях рассказывали. И я подумала, а вдруг тут есть и что-то такое, исцеляющее душу... Чтоб забыть. Или помнить, но не мучиться, по ночам не плакать. А уж потом, когда пришла, поняла, что все не так просто. Когда посмотрела вокруг, на людей, которые хотят туда войти, чего-то ждут, ищут, как они пропадают там... И вспомнила, как это дома было, с тюком этим. И подумала, что вот оно, может, мое исцеление и есть, если я тут сделаю то, чего тогда не смогла. Как бы искуплю.


- И как успехи?


- Исцеление пока не пришло, - вздохнула Урсула. - Кого-то удалось удержать, отговорить, но они все еще рвутся туда... Густав вот вырвался.


Курт понимающе кивнул, глядя на осунувшееся лицо опекательницы паломников, и, помолчав, спросил:


- Куда ты уходишь из лагеря каждый день?


- Что?.. - растерянно переспросила та, на миг, кажется, даже забыв о изводящих ее болезненных спазмах, и Курт повторил с расстановкой:


- Ты уходишь из лагеря каждый день. Твои друзья считают, что ты проводишь эти часы в городе, занимаешься какими-то хозяйственными делами, связанными с обустройством их бытия, но тебя уже давно не видели ни у одного торговца, продающего вам провизию. Подозреваю, если бы я просто начал останавливать прохожих на улицах Грайерца и спрашивать о тебе, они сказали бы, что ни разу тебя не встречали, а если и встречали, то давно. Где ты бываешь все это время на самом деле?


- У Предела, - не сразу отозвалась Урсула чуть слышно. - Я хожу вдоль его границ, далеко от лагеря.


- Зачем?


- Ваши люди сторожат его, но чем дальше от нашего обиталища - тем реже расставлены солдаты, там больше возможностей проникнуть внутрь так, чтобы никто не поймал. Они, видно, думают, что туда кто-то поленится идти, потому что далеко, или что головою все здесь скорбны и не осознают, что вокруг и кто вокруг, а потому будут рваться в Предел прямо сквозь стражей... Но эти люди хоть и увлеченные своей целью, а все ж не сумасшедшие. Те, кто не оставил надежду однажды собраться с духом и войти внутрь, они говорили об этом. Говорили, что если это захочется сделать, надо уходить подальше, идти долго, далеко, и там почти нет солдат, а те, кто есть, бывают невнимательны, потому что обычно там никто не ходит, и солдаты уже к этому привыкли. И вот там хожу я. Я знаю, что однажды кому-то придет в голову попробовать, и... Я одна, да, я не могу увидеть всю границу, не могу быть всюду, но могу хоть что-то, могу успеть увидеть, как кто-то решился и пытается, и помешать ему.


- И удавалось?


- Удавалось, - отозвалась Урсула невесело. - Только все они потом все равно ушли... Но что ж мне делать? Не привязывать же их к дереву, точно козу...


- Густава ты тоже встречала там?


- Нет, - коротко отозвалась она, болезненно дернув углом рта, и, помолчав, договорила: - Но я видела, что он хочет, знала, но что я сделаю, что скажу, как убедить смогу?.. Я не проповедник, я не умею говорить так, чтобы люди слушали.


- Как знать, - возразил Курт, кивнув через плечо на выход из убогого жилища. - Эти люди зовут тебя 'матушкой' и тревожатся о тебе неспроста. Стало быть, какие-то слова ты все же умеешь находить, стало быть - кто-то всё ж слушает, а найти слова такие, что будут воздействовать на всех разом, невозможно. Уж поверь опытному в таких делах человеку.


- Они тревожатся обо мне? - непонимающе нахмурилась Урсула, и он улыбнулся:


- Две твои подружки не хотели меня сюда впускать и упрямо отказывались показать, в каком из этих шалашей ты обитаешь. Возможно, пребывали в уверенности, что я ворвусь сюда, потрясая факелом и провозглашая анафему.


Она невольно прыснула, скривившись сквозь улыбку и прижав руки под одеялом к животу, и Курт наставительно кивнул:


- Видишь, не все так плохо. А спасти всех... Даже Господу Иисусу это не удалось. Можно протянуть человеку руку, можно позвать его идти за собою, предложить ему спасение - но последнее решение все равно будет за ним, и чаще всего человек выберет нечто иное. И хорошо, если впоследствии успеет осознать, что путь он избрал не тот.


Урсула молча вздохнула, уныло отведя взгляд в угол своей хибары и непроизвольно подтянув колени, почти сжавшись в комок, и Курт, помедлив, поднялся.


- Не стану тебя больше мучить, - подытожил он и уточнил: - Сегодня.


- Сегодня? - с трудом подняв взгляд, переспросила Урсула с вялой улыбкой, и Курт хмыкнул:


- Ты, как-никак, предводительница еретиков, а я инквизитор, помнишь? Разумеется, я еще приду и буду задавать каверзные вопросы - потом, когда ты не будешь давить на мою совесть своим беспомощным состоянием... Передать твоим приятельницам, чтобы что-нибудь тебе принесли?


***


С Гессе и Мартином он расстался задолго до лагеря паломников; свернув влево, фон Вегерхоф обошел поляну с убогими домиками по широкой дуге, углубившись в лес, и лишь тогда забрал вправо, подступая все ближе к границе Предела. Здесь все еще было заметно пребывание людей поблизости - обломанные ветви и вытоптанные тропинки, полное отсутствие сушняка... Сюда паломники явно захаживали частенько за те месяцы, что обитают в этом лесу.


- Густа-а-ав!


Он остановился, прислушавшись к далекому голосу, и снова услышал то же имя, выкрикнутое другим паломником с другой стороны, из глубины лесной чащи. Стало быть, кто-то заплутал... Или ушел в Предел, но его собратья все же решили прочесать лес. Еще один 'пропавший', как это обозначил Мартин...


Фон Вегерхоф двинулся дальше, время от времени слыша, как там или тут кто-то выкликает все то же имя - порой ближе, порой дальше, но никто из отправившихся на поиски, судя по всему, глубоко в лес так и не зашел. Логично и понятно, с мысленной невеселой усмешкой заметил он сам себе, следопыты из них никудышные, а разделить судьбу этого Густава, если он и впрямь заблудился, никому не хочется.


Голоса стихали, оставаясь все дальше позади - в то время как стриг удалялся от лагеря, искатели к нему приближались, явно сочтя, что сделали все возможное в меру сил, и вскоре вокруг установилась тишина. Здесь лес был уже безлюден и почти безмолвен; где-то в вышине изредка, негромко и словно бы нехотя тренькали весенние птицы, под ногами уже чаще попадались сухие ветки, а прошлогодние листья, прибитые за зиму снегом, все больше стелились непотревоженным ковром, а не грудились, сбитые ногами людей. Там и тут еще можно было заметить следы, однажды попалась навстречу ель с явно обломанными рукой человека нижними сухими ветвями и сучьями, но уже было ясно, что сюда паломники если и забредают, то нечасто.


Предел четко ощущался по правую руку, зияя навстречу миру, словно бездонная каверна, своей парадоксальной, неясной мощью, в которой, как стриг ни прислушивался, по-прежнему нельзя было ощутить ничего - ни зла, ни благодати. В обоих представителях семейства Гессе, он видел, это пробуждало любопытство, а в младшем еще и азарт, сам же фон Вегерхоф свои чувства определить затруднялся. Мир давно уже был четким, понятным и банальным, всё подлежало классификации, всё укладывалось в ту или иную систему, всё уже давно было ясным, всё уже было. Люди четко делились на типы и категории, события однозначно относились к той или иной степени либо пользы, либо вреда, либо зла, либо добра, даже когда совесть, мораль или Господни заповеди говорили, что где-то всё не так однозначно; даже это неоднозначное можно было разложить на части, и тогда уж каждой части легко присваивалась та или иная категория. События вокруг не блистали новизной - человеческая история и человеческое бытие были банальны, типичны и повторялись во всем, от бытовых мелочей до великих свершений, и nil novi sub luna[76]. С одной стороны, в этом были свои плюсы, ибо натура жаждала покоя и никогда, сколько он себя помнил, не стремилась к увлекательным приключениям и удивительным открытиям, с другой же стороны - сие положение вещей удручало, делая и без того не слишком желанную долгую жизнь еще унылей, скучней и тягостней.


Предел стал тем самым новым.


Его нельзя было разложить на составные части, классифицировать, приклеить ярлычок с именованием и описаниями, он не укладывался в готовые привычные схемы и не желал быть пусть и чем-то неизведанным, но неизведанным, о котором было бы известно, а что же именно надо изведать. Это было просто нечто. Нечто, существующее само по себе и само в себе, от него нельзя было протянуть никаких нитей и связок хоть с чем-то, что уже было известно и понятно.


Это выбивало из колеи, это рушило уже почти воцарившееся спокойствие в душе, мыслях и жизни. Это спокойствие, спасительное равнодушие, позволявшее смиренно и благодушно встречать каждый новый день, год, десятилетие затянувшегося бытия, не покидало уже давно и, казалось, не поддавалось уже никаким жизненным неприятностям. 'Неприятность', именно по этой категории проходила даже долгая агентурная работа в среде себе подобных, грозившая в случае неудачи тяжелой и неприятной смертью. Смерть сама по себе не пугала, неприятным было осознавать, что от его успеха на этом непривычном поприще зависит благополучие Конгрегации как таковой и людей, подвести которых хотелось меньше всего на свете. У этих людей не было времени пробовать и начинать сначала, не было бескрайнего права на ошибку, не было возможности ждать благоприятных раскладов...


'Если возраст, по-твоему, изъян - со временем, можешь мне поверить, он исправится'...


Когда это было? Вчера? Еще вчера. Нетерпеливый мальчишка-инквизитор за столом напротив, с нескрываемым подозрением глядящий на тварь перед собою, а тварь убеждает его, что ей можно верить, и со снисходительной улыбкой смотрит на охотничью злость в глазах... Еще вчера. Еще миг назад. И вот он, этот мальчишка, с густой сединой в волосах, длинным списком ран и увечий, телесных и душевных, а пройдет еще миг - и от него останется лишь воспоминание. На его место встанет другой, и все начнется сначала...


Ecce homo[77].


Человек приходит в мир на один миг из вечности - и уходит обратно, оставляя за собою кто пустоту, кто разруху, а кто камень или два в кладке, которую продолжит возводить пришедший следом, и кто-то разбивает эту кладку намеренно, а кто-то просто положит не тот камень или не той стороной, или раствор смешает неверно - и другим идущим следом приходится разбирать, строить заново, править... Кто-то делает это, потому что должен, кто-то - потому что хочет, кому-то важен результат, кто-то наслаждается процессом...


Александер фон Вегерхоф не стремился возводить стены, мастерок в руку он взял помимо воли, а каждый новый камень поднимал с немыслимым усилием, опасаясь всякий раз, что уложит его вкривь и вкось, каждый раз жалея, что нельзя просто взять и бросить это занятие. И вот когда, наконец, оно стало привычным, рутинным, обыденным - спокойствие пусть не рухнуло, но зашаталось. Предел, этот обломок неведомого в привычном мире, коробил своей непостижимостью, непонятностью, тайной... Но вместе с тем этот брошенный в пруд спокойствия камень всколыхнул что-то еще. Что-то совсем забытое, настолько давнее, что и сама память запнулась, пытаясь выудить из глубин себя это 'что-то'. Что-то из детства, когда мир был еще чудесен, а его познание - увлекательно и восхитительно, темный чердак - полон неведомых существ, а пруд недалеко от имения принадлежал воднику[78], которого сам лично видел вчера, именно его, что вы, нет, это не просто щука мелькнула в роголистнике, честно видел...


Предел, загадочный, неопределимый Предел был первым за долгие годы явлением, приводящим на память забытое в детстве слово 'чудо'. Не Господни чудеса, каковые ввиду собственного опыта разум уже отказывался считать чудесами, а почитал за события по-своему понятные, логичные, всего лишь попросту редкие, и не творимые иными силами зловещие чудеса, к коим уже привык так же, как к восходу и закату, а просто чудо. Оно просто было, просто существовало - самодостаточное, безличное, безмятежное. Как небо. Как птичье пение. Как ветер. И если за свою долгую жизнь Александер фон Вегерхоф научился худо-бедно читать по людским глазам и лицам - именно это чувство и тянуло сюда всех этих людей, за ним они и пришли, из-за него здесь и остались. Предел не манил к себе неведомой силой, не шептал разуму потусторонними голосами, но противиться полузабытой детской вере в чудо, тяге к чуду - это было куда сложнее, нежели противостоять дьявольским искусам. Эти люди не могли ощутить всего, как ощущал он сам или сгинувший в Пределе expertus, но что-то всё же наверняка пробивалось и к ним, что-то цепляло за душу...


Фон Вегерхоф вдруг словно запнулся, и тело само встало как вкопанное, прежде чем разум смог осмыслить, что вдруг произошло, что вдруг стало не так. Два мгновения стриг стоял неподвижно, вслушиваясь в мир вокруг и тяжело пытаясь выбраться из одолевших чувств и воспоминаний, словно из трясины, а потом медленно присел на корточки, глядя на пятачок земли перед собою.


Следы. Подошвы башмаков, много. Будь он следопытом или хотя бы завзятым охотником - быть может, сумел бы определить, сколько именно человек топталось здесь совсем недавно. Точно не один и не двое. Листва сдвинута в стороны, именно нарочно сдвинута, образуя собой неровный контур вокруг вытоптанной травы. Большое выжженное пятно в центре этого круга. Остатки погасшего костра. Недавнего: зола и мелкие угольки еще не успели слежаться. И запах...


Кровь.


Чуть уловимый, едва ощутимый, слабый запах человеческой крови.


Ее было не видно, но этот запах он бы не спутал ни с чем.



Глава 14



- Кровь... - повторил Курт, задумчиво массируя правое плечо и пытаясь пристроить под столом ноющую ногу так, чтобы старый перелом не навевал мыслей о пыточной камере. - Уверен?


- Заметил, что я не завтракаю?


- Что?..


- Я не завтракаю с вами. Не обедаю и лишь пару раз легко поужинал. Не заметил?


- Вы... на взводе? - неуверенно уточнил Мартин, и стриг кивнул:


- Так сложилось, что свойственного мне питания не случалось уже месяца за три до принятия решения о моей поездке в Грайерц, и за два дня до этой поездки я перестал принимать любую пищу вовсе. Посему, Гессе, поверь, если в соседнем городе на землю упадет капля крови - я это учую и сходу скажу, человеческая она или принадлежит животному. Так вот там - там пустили кровь человеку.


- А если дело внезапно перейдет в финальную фазу? - недовольно поинтересовался Курт. - Сам знаешь, как бывает: настраиваешься на затяжное расследование, готовишься неделями ворочать кипы скучных показаний, а дело вдруг нежданно-негаданно за час-другой оборачивается мощной дракой. И что тогда?


- Желаешь проверить, насколько я способен защитить себя и вас? - бледно улыбнулся стриг, и он отмахнулся:


- Не мне тебя учить, ты сам себя знаешь лучше; если уверен, что не свалишься в голодный обморок - можешь хоть ночные бдения присовокупить к своему посту. Итак, кровь. Человеческая. Много?


- Было - много.


- Было, - с нажимом повторил Мартин. - И куда она делась?


- Я не следователь. Хочу это напомнить. Посему все сказанное далее будет по большей части догадками... Судя по расположению и насыщенности следов, человек, которому эта кровь принадлежала, je suppose[79], был убит на чем-то вроде расстеленной под ним плотной ткани; возможно - поверх лапника, причем следы, каковые мне удалось ощутить - это лишь то, что не попало в какой-то сосуд, куда эту кровь пытались собрать.


- Стриги? - предположил Мартин с сомнением. - Или, быть может, кто-то из наших святых паломников, а то и все они - всего лишь обычные культисты, страстно мечтающие стать малефиками через какой-нибудь нелепый ритуал, о котором прочитали в какой-нибудь столь же бредовой книжонке.


- Стриги не годятся: эта кровь была вылита в костер. Судя по тому, что угли не выглядят склеившейся массой - вылили ее не разом, а плескали понемногу, дабы огонь не затух, и уже после этого костер еще долго горел. Либо того требовал гипотетический ритуал, либо это был лишь la bonne solution[80] избавиться от четверти ведра крови без следов.


- Итак, - повторил Курт, - мы имеем в гуще леса некое место, явнейшим образом расчищенное человеческими руками. На этом месте некто убил кого-то, выпустив из него всю кровь, однако ее не употребили в питье или пищу, а попросту вылили в огонь с пока неизвестными целями. Место убийства было чем-то застелено, однако убиваемый брыкался, либо же убийца...


- Убийцы, - поправил фон Вегерхоф уверенно, и он кивнул:


- Убийцы... были в этом деле профанами и не смогли удержать жертву точно над сосудом, посему были брызги, причем достаточно густые, чтобы просочиться через ткань и впитаться в дерн. И... никаких следов иного плана. Так?


- Exactement[81].


- Кровавый ритуал, но не магия крови...


- А вот в этом я не уверен, - тихо возразил стриг, и две пары глаз уставились на него недоуменно.


- Постойте-ка, - не слишком учтиво выговорил Мартин, - это как понимать? Ведь вы направились сюда с нами как expertus по этой категории малефиции, вы говорили, что тотчас же определите ее следы, если доведется на таковые напасть... И вы не уверены?


- Ты сказал, что следы были лишь материальными, - поддержал Курт, - лишь кровь, и все. Так имелись на этой клятой поляне какие-то, мать их, эманации, или нет?


- Нет, - невозмутимо качнул головой фон Вегерхоф, столь же сдержанно уточнив: - Когда там появился я. Что на той самой поляне творилось накануне - я не знаю... Господа дознаватели, позвольте я кое-что проясню: слова 'магия крови' звучат очень красиво и таинственно, но несколько вводят в заблуждение, ибо создают ложное впечатление, будто это магия, основой коей является кровь.


- А это не так, - почти без вопросительных интонаций договорил Мартин, и стриг спросил, не ответив:


- Магия земли - что это?


- Сказки, - твердо отозвался инквизитор, и Курт с сомнением хмыкнул:


- Лет двадцать назад я был того же мнения, а вот теперь... Я бы не был так уверен.


- Ты подобное видел?


- Нет. Но видел многое другое.


- Господи Иисусе, это же был гипотетический вопрос, - с легким раздражением перебил фон Вегерхоф. - Сказки или нет - peu importe[82], ответьте на вопрос: что такое была бы 'магия земли', если судить по известным вам её описаниям?


- Магия, управляющая землей... Я понял, к чему вы, - сам себя оборвал Мартин. - Магия крови не столько использует кровь как источник силы, сколько напротив - работает с кровью как с объектом приложения этой силы, и этот тип малефиции придает крови некие сверхобычные свойства только на время работы с нею, когда же работа окончена - никаких следов не остается, и почувствовать их невозможно.


- Oui. Разумеется, если б сие место служило своего рода жертвенником несколько лет кряду, оно пропиталось бы теми самыми эманациями так, что не заметить этого не смог бы и мальчишка-первогодок с особого курса. Однако в данном случае мы имеем нечто, случавшееся не столь давно и часто.


- 'Не столь часто', - снова повторил за стригом Мартин. - Иными словами, вы убеждены, что эта кровь, это убийство - не единичный случай?


- Я не следователь, - напомнил фон Вегерхоф мягко. - Однако могу отличить землю, по коей потопталось несколько человек в течение часа-двух, и ту, что стиралась подошвами много раз.


- Александер, - столь же подчеркнуто незлобиво и вкрадчиво произнес Курт, придвинувшись к столу ближе и даже позабыв о ноющей боли в плече. - Ты будто в первый раз показания даешь... Довольно отмеривать информацию ломтями, выкладывай, что еще ты там нашел, увидел, угадал и учуял. О чем ты еще забыл сказать?


- Я как раз к этому подхожу, - кивнул стриг. - Есть еще кое-что. Угли костра, помимо запаха жженой крови, пахнут мясным жиром.


- Eia[83], - чуть слышно пробормотал Мартин в наступившей тишине. - Стало быть, ты хочешь сказать...


- Если мысль о стригах со склонностью к ритуальности все еще тлела в твоем разуме, отринь ее. В нашей среде бывает всякое, но жарить человечину в глухом лесу еще никому в голову не приходило.


- Великолепно, - с чувством проговорил Курт. - У нас здесь неведомое нечто, пожирающее всё живое, и толпа недоумков, восторженно рвущихся в это неведомое. Но этого им мало, посему они начали ночами жрать друг друга. Я полагаю, никто не сомневается, что следы сей трапезы оставлены нашими благочестивыми постниками... Мартин? - нахмурился он, увидев, как тот неопределенно качнул головой, отведя взгляд в угол. - Если есть основания для сомнений, мне бы хотелось их услышать.


Стриг тихо кашлянул, и Курт уточнил, чуть сбавив тон:


- Пришло в голову что-то, чему прежде не придавал значения?


- Вроде того, - нехотя отозвался инквизитор. - Точней сказать, придал, но не то.


- Не томи.


- Йенс Гейгер, - тихо пояснил Мартин. - Сегодня я насел на него, и парень безо всяких попыток юлить выложил о себе все. Он из первых наборов поселенцев в Винланде.


- Eia, - повторил за ним Курт. - И отчего ж он тут, а не там? Не прижился?


- Во время его жития в поселении Гейгеру случилось стать партиципатом[84] дела о нападении виндиго, причем первой жертвой была его жена, а из свидетелей - лишь он сам. Обстоятельства появления твари, на мой взгляд, слишком уж подходили под описание превращения в неё человека: двое (он и жена), заблудились зимой в лесу и находились на грани голодной смерти, и вдруг... По версии Гейгера, явившееся невесть откуда существо сожрало его жену, а ему самому удалось убежать.


- И ты полагаешь...


- Он утверждает, - с нажимом произнес Мартин, - что расследование показало его невиновность. Что он находился под надзором долгое время, был не единожды допрошен приписанным к поселению инквизитором, а также - что пребывал по сути в заточении, когда произошло очередное убийство, и тем был оправдан; тот факт, что его отпустили на большую землю, добавляет веса его словам...


- Если они правдивы в остальном. И если он не бежал каким-либо образом. Александер, ты же член Совета, а подобные отчеты из Винланда явно не проходят по категории 'мелкая записка, не стоящая внимания', и ты не мог об этом не знать и не слышать.


- Знал и слышал, - согласился стриг, с нажимом уточнив: - Но как тебе хорошо известно, большая часть моего времени была отнята не работой в архиве и не заседаниями в Совете, а агентурной службой. Посему подробностей не расскажу - я их не знаю.


- Я именно так и подумал, - не дав Курту возразить, сказал Мартин, - и сегодня, поговорив с Гейгером, я направился к фон Нойбауэру и затребовал одного из его парней, какового отправил в академию с соответствующим запросом. Если Гейгер сказал правду - в архиве должна храниться копия отчета, полностью соответствующая его словам; если же в его рассказе и отчете будут расхождения...


- И когда ты намеревался об этом рассказать?


- Когда боец фон Нойбауэра вернулся бы с ответом, - безучастно отозвался Мартин. - А до того - о чем было рассказывать?


- Узнаю семейные черты, - тихо хмыкнул стриг. - Впрочем, виндиго, сколь я помню, пожирает своих жертв сырыми и зачастую живыми, и никаких сведений о подобных кулинарных изысках в натуре этих существ не зафиксировано.


- Насколько мне известно - нет, - согласился Мартин со вздохом. - Если судить по имеющимся в архиве отчетам - ничего такого не было ни в рассказах местных, ни в каких-либо свидетельских показаниях. Мало того, согласно местным легендам виндиго, в отличие от обычного хищника, попробовавшего человечины, не начинает охотиться на людей поблизости от их жилищ, а напротив - со временем отдаляется от людских поселений, начинает жить в глухом лесу, как зверь, и вообще чем дальше, тем меньше становится похожим на человека даже внешне. А наш не прижившийся поселенец при всех его странностях все-таки выглядит вполне по-людски. Поэтому я сейчас и не стал тотчас же выдвигать версию 'Йенс Гейгер'... Другие версии есть?


- Самая логичная: в среде наших славных паломников имеется шайка любителей жареного человеческого мяса, шайка наглая, но небольшая... Как я понимаю, вокруг этого костра топталось явно не три десятка человек?


- Maximum пятеро, - подумав, ответил фон Вегерхоф. - Или четверо. По крайней мере - минувшей ночью. Я не следопыт, а распознавать тонкости запахов различных подошв спустя несколько часов - с этим, скорее, к Максу, коего мы, hélas[85], под рукой не имеем.


- Что у нас с периодичностью исчезновений? - задумчиво проговорил Курт, и Мартин кивнул назад, на дверь в свою комнату:


- Могу поднять копии своих отчетов, но и на память скажу, что это я проверил первым делом. Нет четких периодов, как бы я ни считал - всех исчезнувших вместе или пропавших и сгинувших раздельно. Две недели, месяц, два месяца, три недели... Ни одного совпадения, ни одного четкого срока. Или происходящее не имеет ритуального подтекста, или не привязано к конкретным временным отрезкам, или эти отрезки неравномерны.


- Или расчеты нам сбивают те, кто и в самом деле заплутали в лесу и не сумели выбраться... Звери-то тут все еще бродят, хотя паломническое бытие и распугало самых близкоживущих. И к тому же мы не знаем точно, кто ушел в Предел, а кто нет, все наши деления на сгинувших и пропавших довольно условны и основаны исключительно на предположениях паломников, которые что-то слышали, о чем-то догадываются или что-то как-то истолковали. Id est, так как мы не знаем с точностью, кто из девшихся невесть куда был съеден - мы не знаем и периодичности этого действа.


- Ergo, не можем даже устроить засаду у места их сборищ.


- D'une manière générale[86], я мог бы уходить туда хоть каждую ночь, - заметил фон Вегерхоф без особенного воодушевления. - Не сказал бы, что еженощное пребывание на сырой холодной земле среди насекомых и гадюк есть предел моих желаний, но на какие только жертвы не пойдешь ради службы.


- Сколько времени занял путь до той поляны?


- Часа два с лишним, однако я бродил неспешно и бесцельно, если же потребуется - доберусь за неполный час, а не мешайся на пути заросли - потребовалось бы не более получаса.


- Однако же упорные засранцы, - буркнул Мартин. - Ведь не ленятся таскаться в такую даль всякий раз... Я полагаю, в предложении Александера есть смысл; в отличие от нас, он не застудит суставы, не свалится в горячке, не станет жертвой хищника, а то и самих тех, на кого эта засада будет устроена, он услышит и увидит их издалека, он сможет выкрутиться в случае внезапной стычки... И ему не так необходимо даже само место для сна, как нам.


- Какой ужасающий цинизм, - с показательной печальной укоризной вздохнул стриг. - Где, je vous le demande[87], христианское милосердие и любовь к ближнему?


- В глубине души Мартин тебе искренне соболезнует, - заверил Курт. - Уверен.


- Безмерно, - подтвердил тот, с демонстративной искренностью прижав ладонь к груди. - И так как вскоре стемнеет, надлежит решить вопрос, когда будет иметь смысл начать это несение поста? Есть ли хоть малейшее основание предполагать, что они (или кто-то из них) вернутся туда этой ночью?


- В теории - нет...


- ...а на практике бывает всякое, - уже серьезно договорил фон Вегерхоф, с тоской бросив взгляд в окно. - И коли уж сия благая мысль пришла нам в голову сегодня, сегодня же и займемся ее воплощением, дабы после, случись что, не кусать локти.


- Быть может, не теряя времени, также и провести обыск жилищ и личных вещей наших паломников? - не слишком уверенно предположил Мартин, и Курт качнул головой:


- Не вижу смысла. Что мы найдем? Нож? Он есть у каждого, а у кого-то и не один. Орудие убийства явно хорошо, с песочком, вымыто. Если на чью-то одежду попала кровь - одежда уже выстирана, а то и сожжена, если крови много: судя по малочисленности неведомых мясоедов, далеко не вся их братия в курсе происходящего, а так как животной пищи они не принимают - показаться в лагере среди своих с пятнами крови на одежде было бы крайне неосмотрительно. Эти засранцы явно не только упорные, но и осторожные.


- Но Александер...


- Когда я сказал, что учую каплю крови, павшую наземь в соседнем городе, - мягко возразил стриг, - это была метафора.


- Это я понял, но...


- Нет смысла, - повторил Курт, не дав ему договорить. - Что ты предлагаешь - подсовывать Александеру на обнюхивание каждый ножик в надежде, что он уловит запах смытой более суток назад крови? Пустая трата времени... Разве что какой-нибудь окончательный безумец будет хранить под подушкой окровавленную веревку, но не похоже, что эти таинственные любители человечинки настолько безалаберны.


- Логика есть, - неохотно признал Мартин, с заметным раздражением поджав губы. - Но это бездействие меня убивает.


- Здесь я снова должен сказать что-то об узнаваемых семейных чертах, но не стану, - улыбнулся фон Вегерхоф, поднявшись, и потянулся, расправив плечи. - Привыкай, mon ami: в большинстве случаев ваша служба состоит именно из этого... Что ж, господа дознаватели, коль скоро мы постановили изгнать меня в ночь - покину, пожалуй, ваше несомненно приятное общество, предоставив вам предаваться унынию вдали от моих глаз.


- Постойте-ка, - несколько неучтиво схватив стрига за руку, оборвал его Мартин, - есть еще один вопрос. А кости? Кости, - повторил он, обведя взглядом примолкнувших собеседников. - Останки. Не съели же они все до последнего хрящика и не сожгли же целый скелет с остатками жил и мяса в лесу незаметно за одну ночь. Куда они дели обглоданное тело? Учитывая количество топтавшихся - покойный остался самое большее без половины ноги, и труп должен быть почти целый.


- Закопали? - предположил Курт, и Мартин скептически скривил губы:


- Брось, ты ведь даже сказал это сейчас самоочевидно pro forma. Просто представь, сколько это заняло бы времени, а ведь у них на всё про всё времени этого не так много: надо сперва дождаться, когда в лагере все уснут, потом успеть вместе с будущей жертвой добраться до места убийства, там это убийство совершить, спустить кровь, уничтожить ее, обрезать мясо, прожарить... положим даже, они любят слабой прожарки, тогда время можно уменьшить вдвое, но все же это не минута и не полчаса. Потом это надо прожевать, прибрать за собой, отмыть инструменты, возвратиться в лагерь и разойтись по постелям... На копание могил, не говоря уж об их сокрытии, попросту не остается времени.


- И где же кости? Есть идея, или свой вопрос ты задал именно как вопрос, а не как предварение версии?


- Как вопрос, - удрученно вздохнул Мартин и, заметив, что все еще сжимает запястье стрига, торопливо убрал ладонь. - Простите.


- Хорошая хватка, - демонстративно потирая руку, одобрил фон Вегерхоф с улыбкой и уже серьезно предположил: - Быть может, они и впрямь возвратятся этой ночью? В первую ночь они едят, тело прячут, а после возвращаются и зарывают его.


- Прятать вдалеке от места убийства нет смысла, - качнул головой Курт, - ведь они уверены, что о месте этом никому не известно; но будь оно спрятано поблизости - сдается мне, уж это-то ты бы учуял. Однако других вариантов, кроме как 'отнести еще дальше в лес и там выбросить в овраг или поблизости от звериных троп', мне в голову не приходит.


- Стало быть, Александеру будет чем заняться во время его ночного бдения: стоит осмотреть местность вокруг поляны с костром. Если останки они уносили все в том же полотне, на котором происходила разделка - из него наверняка подтекало, и следы должны остаться. Ночью можно осмотреться рядом с поляной, а как рассветет и станет ясно, что никто не явится - продвинуться дальше.


- Ouais[88], скучно не будет, - вздохнул фон Вегерхоф. - Есть еще какие-то пожелания, господа дознаватели? Найти убийц, раскрыть суть Предела?


- О, не стоит беспокоиться, господин барон, это уж мы сами.


- Благодарствую, - низко поклонился тот и, оглядевшись вокруг, кивнул: - Eh bien, долго собираться мне ни к чему, посему прощаюсь.


- Нервничает, - заметил Мартин, когда стриг покинул дом матушки Лессар, и Курт кивнул:


- Слишком часто его сносит на фрошэссериш[89]... Что? - приподнял бровь он, заметив, как собеседник чуть заметно поморщился.


- Ты сказал, что из Винланда Гейгер мог 'бежать каким-либо образом', - не ответив, заметил Мартин. - Что ты подразумевал? Не припомню, чтоб между Землями курсировали суда, подобно венецианским гондолам.


- Из нас двоих по Винланду expertus ты. Как полагаешь, что я мог подразумевать? Сколь мне ведомо, таинственное 'белое племя'...


- 'Племя беловолосых'.


- Племя беловолосых на юго-западе, - продолжил Курт, кивнув, - так и не обнаружено за эти годы, если не считать 'обнаружением' их регулярные набеги.


- Уже не настолько регулярные - с тех пор, как тевтонцы прочно обосновались; за последние два года не было вовсе ни одного. Однако да, обнаружить их пока не удалось.


- Не удалось обнаружить их самих, - перечислил Курт, - не удалось узнать, где и чем они живут, не удалось взять ни одного живым для допроса и не удалось выяснить, есть ли у них связь со Старой Землей, ибо не удалось убедиться в том, что тевтонская операция по изничтожению Виталийских братьев увенчалась полным успехом.


- Что значит 'не удалось убедиться'? Мы это точно знаем!


- Под полным я разумею такую степень урона их флоту и казне, чтобы былые планы рейда к Винланду появлялись в головах этих парней теперь исключительно в блаженных снах...


- Балтийские пираты разбиты десять лет назад, - возразил Мартин твердо. - В Северном море, куда сбежали их жалкие остатки...


- ...они объединились с местными пиратами.


- ...вместе с коими и были уничтожены флотами Империи и Ордена. Уничтожены, - повторил Мартин с нажимом. - Полностью. Послушай, паранойя - хорошая штука, но не думаешь же ты, что она у тебя одного работает лучше, чем у всей разведки Империи? Всё, их нет. И после смерти Каспара других идеологов того же размаха, способных собрать единомышленников и направить на что-то большее, чем нажива на месте, не появилось. Все раскрытые в Винланде агенты свидетельствуют о нескольких руководителях, ни один из которых не обладает и каплей того авторитета и веса. Я не хочу сказать, что опасаться некого и нечего, но сейчас некогда единая сила - разрозненные группы, каковые пытаются сотрудничать друг с другом с заметным трудом. Заполучить карту Винланда им когда-то не дали, и...


- И учитывая раскрытое количество их агентов - можно предположить, какое количество нераскрытых имело возможность составить или скопировать для них карту во всех красках. Возразишь?


- Нет, - вынужденно согласился Мартин. - Не возражу. Однако не могу не заметить, что даже если некая часть кораблей виталийских головорезов и была сохранена и не учтена нами, тевтонцами или имперскими разведчиками, даже если кто-то сумел их организовать для путешествия в Винланд - вряд ли это имеет вид регулярных рейсов.


- Так сказали задержанные агенты, это вывод тех, кто курирует колонизацию Винланда, или так думаешь ты?


- Все вместе. Точнее, - с неохотой поправился инквизитор, - так говорят кураторы и так думаю я. Ни один агент так и не смог сказать, есть ли у кого-либо в Европе возможность или хотя бы планы посещения Винланда. Все они агенты второго порядка.


Курт молча кивнул, и Мартин отозвался таким же бессловесным вздохом.


Агенты второго порядка, как их назвал Висконти, или 'спящие' по определению Нессель и подтянутых к делу expertus'ов. Просто люди, в целом самые обычные, ничем не примечательные, кроме той самой готовности ехать или плыть за тридевять земель, проверенные не единожды перед отбором для отправки на освоение Винланда. Однажды кто-то из этих людей просыпался утром - и вспоминал, кто он и зачем сюда прибыл на самом деле. Вспоминал, как и почему оказался на пути вербовщиков. Вспоминал, каким целям должен служить...


Таких за шестнадцать лет колонизации нашлось трое, и 'нашлось' было самым верным словом, ибо раскрыты они не были - все трое пришли с повинной сами. Все трое, вспомнив, кто они, и оценив собственное положение, пришли к выводу, что от добра добра не ищут, и мутные цели их предводителей, равно как и собственные идейные устремления прошлого, прельщают их куда меньше, чем уже устоявшаяся жизнь на новой земле. Да, там было не слишком уютно, и существовать приходилось по сути в военном лагере на военном положении, но с этими людьми вокруг их уже роднило куда больше, чем с прежними сообщниками. Да и немалый надел пусть даже такой земли и семья вносили свою лепту.


Один явился тотчас же после 'пробуждения', в то же утро, в сопровождении насмерть перепуганной жены, цеплявшейся за его рукав, и просто вывалил всю пока еще бессистемную смесь воспоминаний как есть, подытожив исповедь словами 'делайте со мной, что хотите'. Еще один пережил первое время в одиночных размышлениях, прикидках всех 'за' и 'против', и лишь спустя месяц решился раскрыться, предположив, что вскоре с ним наверняка выйдут на связь люди более высокого порядка и что-то потребуют, ибо не для любования же иноземной природой он был заслан сюда вот так, спрятанный сам в себе, с наполовину погруженной в сон душой.


Третий, по его собственному признанию, принял решение делать вид, что ничего не случилось. Со дня 'пробуждения' прошел месяц, второй, год, и ничего не менялось, и никто не являлся к нему с таинственными посланиями и указаниями, и он решил - пусть все идет, как идет. Быть может, решил он, внедрившие его люди уже забыли о нем или погибли, или случился какой-то переворот в управляющих сферах, и их свергли и отстранили от дел. Быть может, никто так и не придет, так к чему суетиться? Пробудившийся агент растил двух сыновей, старшему из коих вот-вот должно было исполниться четыре года, с упоением вгрызался в холодную каменистую землю и строил планы переместиться дальше на юго-запад с новой экспедицией, как только дети хоть немного встанут на ноги, вместе с женой осваивал искусство шить из пушнины сносную одежду, снискав на этом поприще славу золотых рук... И однажды в дверь постучали.


Сосед, весельчак и острослов, один из лучших следопытов и охотников поселения. Одинокий, но всегда благодушный и гостеприимный. Любимец всех, от молодых женщин до сорокалетних битых жизнью мужиков, своих ровесников. 'Освойся пока и осмысли сам себя, а после я скажу, что ты должен делать'...


Когда тотчас же после его ухода агент рванул к инквизитору, приписанному к поселению, служитель Конгрегации едва сдержался, чтобы не отходить раскаявшегося грешника табуреткой. Разумеется, горе-шпиону и в голову не пришло выждать, отвлечь внимание, пробраться к конгрегатской резиденции тайком, и когда немедленно направленные в дом охотника тевтонцы выломали запертую дверь - того и след простыл.


Агент для себя не просил ничего, желая лишь получить обещание защитить семью, однако разбрасываться людьми в сложившейся ситуации было не с руки, да и прощенный враг, решил инквизитор, порой куда надежней облагодетельствованного друга, посему несостоявшийся агент был оставлен где есть, с обязательством являться для исповеди тотчас же, если его память выкинет новую шутку или если на связь попытается выйти кто-то еще.


Все трое, однако, так и продолжили жить как прежде; никаких новых кульбитов их разум более не совершал, никакие агенты более значимого порядка с ними не связывались, никто не пытался отомстить им за предательство, и что самое главное - никакой дельной информации они ни о себе, ни о сообщниках на Старой Земле сообщить не смогли. Все трое бормотали что-то маловнятное о мире без Инквизиции, свободе человеческого духа без Церкви, Империи и какого бы то ни было государства вовсе, о грядущем триумфе человеческой воли и славе древних богов, смущаясь под взглядами инквизитора и братьев-рыцарей, запинаясь и явно сами удивляясь тому, как когда-то могли верить во все сказанное настолько искренне, чтобы согласиться на столь дикое вмешательство в собственный разум. Как заметил, пересказывая суть отчетов, Висконти - жизнь на осадном положении либо быстро вылечивает анархистскую блажь, либо лишает разума вовсе, и слава Богу, что в случае этих троих имел место именно первый вариант.


Что сталось с бежавшим агентом первого порядка, куда он направился, в конкретное место или куда глаза глядят, что с ним сталось - осталось неизвестным. Тела не нашли ни поблизости от поселения, ни на землях местных племен (если только те говорили правду), живым его нигде достоверно не видели тоже, и лишь мальчишки, сыновья местного охотника, говорили, что, кажется, видели пришлого человека далеко-далеко, у заросших соснами скал, куда им заходить было запрещено, но они (честное слово, случайно!) все-таки зашли.


Если мальчишки ничего не напутали и ни в чем не приврали - двигался агент именно в сторону земель, на которых, согласно предположениям местных, обитали люди, не похожие на жителей Винланда. Отчасти, как не раз отмечал Висконти, им можно быть благодарными - именно на основе противостояния их нечастым, но всегда разорительным набегам и помощи местным племенам в этом деле удалось достаточно легко наладить относительный мир и хрупкое сотрудничество с обитателями земли, открытой спустя несколько лет после основания базового лагеря на Нойфундланде[90]. За время пребывания на соседствующей с островом земле братья-тевтонцы сталкивались с ними восемь раз в серьезных схватках и еще однажды - в мимолетной драке с, по-видимому, отрядом разведчиков. Взять живым никого из них ни разу не удалось, и все, что оставалось - строить предположения по телам и снаряжению убитых и рассказам местных.


Они приходили с юго-запада, где появились, по рассказам стариков, всего несколько поколений назад. Это были высокие крепкие люди или со светлыми волосами, но с чертами лиц винландских жителей, или не похожие на них вовсе - таких легко можно было встретить в северных районах Германии где-нибудь в порту. Вооружение тоже напоминало больше хорошо знакомые мечи и скандинавские секиры, чем палицы и легкие топорики местных племен, да и одеяния их, хоть и были сшиты явно по местным обычаям, имели заметные и тоже знакомые отличия в крое. А главное - местные в один голос твердили, что не известны ни им, ни ближайшим племенам те духи, чьи изображения были выточены на амулетах, и не знакомы знаки, что были вышиты на одеждах убитых.


'Мы знаем, что случилось с исландцами', - сообщил в одном из отчетов конгрегатский служитель более десяти лет назад, но это было слишком сильным заявлением. Да, теперь стало ясно, куда исчезли полторы сотни лет назад все прибрежные обитатели Исландии. Да, можно было предположить, что им стало мало Нойфундланда, и с острова они сместились на обнаружившийся рядом с ним континент. Но что стало с первым поселением, почему они ушли глубже на юго-запад, как им удалось выжить в окружении не слишком доброжелательных к чужакам племен, почему спустя столько поколений смешения все еще не исчезла, прямо скажем, не самая стойкая порода светловолосых людей, растворившись в подавляющей массе винландской крови... Все это так и осталось без ответа.


И к тому же, возник новый вопрос: грубо сделанные золотые амулеты, в немалых количествах найденные у убитых светловолосых - это редкость, отличительная особенность экипировки 'идущих на смерть', или там, на юго-востоке, и вправду можно найти что-то, что сделает, наконец, по сути убыточную колонизацию неизведанной земли хотя бы самоокупаемым предприятием?..


Тевтонский emissarius, на чьих плечах лежала орденская часть освоения Винланда, уже стал не просто постоянным гостем в академии - в последние годы все чаще он входил в рабочую комнату Антонио Висконти почти запросто, и можно было слышать из-за двери, как они жарко обсуждают что-то, о чем-то спорят, препираются, и если склониться к створке и притихнуть, можно было услышать не приличествующие столь высоким особам выражения вроде 'от барана слышу' или 'и откуда я рожу тебе еще три корабля?'...


Корабли, правду сказать, находились. Не в тех количествах, о которых время от времени мечтал Висконти, однако рвущимся на новую неизведанную землю конгрегатам всегда было на чем туда попасть...


- Сколько раз подавал прошение? - спросил Курт и, когда Мартин непонимающе нахмурился, пояснил: - О назначении в Винланд. Сколько раз ты пытался и сколько раз Бруно тебе отказывал?


- Четыре, - нехотя отозвался тот.


- Зачем?


- Затем, что это интересно, - с явно сдерживаемым неудовольствием пояснил Мартин. - Затем, что необыкновенно. Затем, что для меня это как целый Предел-континент.


- Ах во-от оно что, - протянул Курт, кивнув с нарочитым пониманием. - Предел. Приключения, схватки, неведомые чудовища и чуждые земли. Оно и понятно, всякие там стриги да оборотни, да человеческие войны - привычные скучные пустяковины... Сюда - тоже сам напросился?


- Да не полезу я в Предел, - зло отрезал инквизитор. - Да, приключения. Да, стриги и оборотни - это скучно, когда один из них с детства учит тебя французским наречиям, а с другим ты все с того же детства бегаешь на тренировках. И ведьмы - скучно, потому что одна из них тебе штопала штанину, которую другая порвала в детской драке, а потом обе ставили тебе припарки на ссадины. Шпионы - скучно, потому что они твои родители, с малых лет отдавшие тебя на воспитание своим учителям-шпионам. Наследники престолов, могущественные организации, рулящие политикой половины цивилизованного мира - скучно. Все они - просто точно такие же друзья, родные или враги, как тысячи, десятки тысяч обывателей Европы, все эти тайные игры - байки моего детства. Ах нет, вспомнил, было нечто необыкновенное - год назад. Призрак на заброшенной мельнице в полузаброшенной деревне. К призракам я еще не привык, вынужден признать. Да, на родной земле еще может произойти много нового и интересного, только я-то вряд ли до этого доживу, а сейчас вся моя служба похожа на жизнь городского стража, следящего за карманниками.


- А тебе подавай ангела смерти на улицах? Помнишь, что говорили в академии об азарте?


- Это не азарт.


- Да в самом деле?


- Я хочу приложить силы туда, где этих сил не хватает, - с расстановкой выговорил Мартин. - Быть полезным там, где эта польза нужна. Да, я хочу, чтобы это и мне тоже было интересно, это что, настолько крамольно? И скажешь, что сам не начинал службу с той же мыслью?


- Не скажу. Ну и посмотри на меня сейчас.


- Смотрю. И знаешь, что я вижу? Человека, прожившего жизнь, какую хотел, получившего то, что хотел, и даже сверх того, человека, который погряз в службе по уши и доволен этим, а главное - чья служба принесла больше пользы, чем служба половины императорских шпионов и конгрегатских следователей, но отчего-то он противится тому, чтоб кто-то повторил его путь.


- Очень интересно ты видишь, должен заметить.


- Я не перечислил несчастья, ты хотел сказать? Неудачи, трагедии, срывы, потери? И что, дай тебе возможность все повторить сначала или самому выбрать свое будущее - ты прошел бы иной путь, от чего-то отказался бы, чего-то бы не повторил? Скажешь 'да' - я скажу, что ты врешь. Потому что ты - такой. И вся наша клятая семейка такая, обе ее половины, с шилом в заднице вместо нормального человеческого стремления к счастью и покою. И знаешь что? В отличие от тебя, не считаю, что это - трагедия!


- Альта плохо на тебя влияет, - подчеркнуто сокрушенно вздохнул Курт. - Научила хамить и орать на отца... Не стыдно?


- Ни капли, - с вызовом огрызнулся Мартин, и он кивнул:


- Это хорошо. Но должен заметить, что Бруно на тебя влияет еще хуже... Хочешь скажу, что надо сделать, чтобы он подписал очередное прошение?


Мартин запнулся, скосившись на него с подозрением, и, помявшись, осторожно спросил:


- Что?


- Остепениться и остыть. Ты сам-то отпустил бы на чужую землю, в неизведанное, вот такую горячую голову, которую тебе, к тому же, еще и было б жалко из соображений личной привязанности?


Мартин отвел взгляд в сторону, не ответив, так же молча перевел взгляд на лежащую перед собой 'логическую карту Луллия' и, наконец, спросил:


- Как полагаешь, 'Костер в лесу' стоит соединить только с 'Паломники' или с 'Предел' тоже?

Глава 15



Констанц, апрель, 1415 a.D..



Хронист, коему было поручено составить и после предоставить местным властям статистику приезжих духовных и светских лиц, в своих заметках и отчетах с явным, хоть и хорошо скрываемым удивлением, отмечал наплыв не только священнослужителей всевозможных рангов, но и мирскую знать со всей Европы. И даже без чтения длинных списков и цифр Бруно отмечал, что достаточно пройти по улицам города лишь несколько минут - и можно убедиться в том, что город полнится всеми народами и языками, от шотландцев и поляков до византийцев и французов. Не сбылось самое главное, самое тревожное опасение - что короли, епископы и иные правящие и просто влиятельные персоны европейских государств попросту проигнорируют Собор, объявленный Императором Рудольфом, этим самовольным государем, вооружившимся церковным щитом Конгрегации и светским мечом Империи, типом неприятным, почти ненавистным. Всего десять лет назад разгорался, грозя перейти из холодного противостояния в горячую войну, настоящий скандал, когда Европа узнала, что с помощью Тевтонского ордена человек, зовущий себя Императором Священной Римской Империи, уже не первый год осваивает и присваивает новооткрытую землю, чье расположение раскрывать собратьям-королям даже и не намеревается. Сколько тогда было шума, сколько ультиматумов и проклятий, сколько угроз... 'Всё, что надо - продержаться, - внушал Рудольфу Сфорца, в очередной раз пресекая попытки старого правителя впасть в отчаяние. - Просто продержаться год или два, давить им нечем, принудить Империю они ни к чему не могут'... Кардинал все-таки дожил до того дня, когда увидел, что оказался прав: выпустив пар и испробовав все словесные методы давления, Европа остыла. Иначе и не могло быть - во-первых, нажать на Рудольфа коллегам по правящему ремеслу и впрямь было нечем, а во-вторых, покойный отец Конгрегации не зря несколько десятилетий запускал свои щупальца куда только мог, плодя агентов, как кроликов, и наживаясь на любых финансовых операциях, включая самые сомнительные, ибо питалась эта агентурная армия отнюдь не сеном и зерном...


Европа затихла, но ее неприязнь, и прежде стоившая Императору немало седых волос, окончательно утвердилась - холодная, прочная, точно лед на озере поздней зимою. Будь меж императорскими врагами больше согласия, не рви они друг другу глотки в политических и военных дрязгах - это был бы хороший шанс ударить по Империи сообща, и далеко не факт, что из этой схватки детище богемской династии и Конгрегации вышло бы с честью. Но собратья-венценосцы своим шансом не воспользовались - ибо inter superbos semper iurgia sunt[91]... И вот спустя десять лет те же люди, что призывали небесные кары на голову Императора, гостят на его земле, в его городе, на его условиях...


- Видимо, Европе и впрямь опостылела схизма, - вздохнул Бруно, глядя сквозь зарешеченное окно на яркое, сочное весеннее солнце. - За полгода собора - ни одного инцидента, ни одного скандала, ни единой провокации... Впрочем, не сомневаюсь, что шпионов здесь тьма, и эти-то работают в обычном распорядке.


- Зачем вы мне все это говорите?


Упитанный хмурый человек с обширной лысиной и прямым острым, как у ворона, носом уже не раздражался: теперь в его голосе слышались лишь утомление и скука. Однако нельзя было не заметить, что он все же не махнул рукой на происходящее, и его тоска не претворилась в уныние. Гость, размещенный на втором этаже конгрегатской резиденции, по-прежнему облачался в лучшее из своего гардероба - судя по тому, что приодетым с иголочки Бруно обнаруживал его всякий раз, когда приходил, рядился он так ежедневно. Пухлый подбородок всегда был чисто выбрит; бритву, к немалому удивлению постояльца, ему оставили, демонстративно осмотрев при обыске вещей и так же нарочито небрежно положив обратно. При всем своем упорстве, можно даже сказать, упертости и отчаянности - такой опасности гость не представлял. Его угроза была иной...


- Я полагал, вам будет интересно, что происходит вокруг, святой отец.


- Вокруг - разврат, ересь и непотребство, - отрезал тот хмуро. - Всего лишь несколько улиц довелось мне пройти в этом городе до того, как меня схватили, но даже то, что я видел, приводит на память Исайю: 'И Вавилон, краса царства, гордость Халдеев, будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра'...


- Майстер Гус, - оборвал его Бруно, и тот запнулся, как запинался всякий раз, слыша свое имя вкупе с немецким обращением. - В сотый или, быть может, уже в тысячный раз повторю свой совет быть осторожней в высказываниях, иначе когда-нибудь ваши метафоры выйдут вам боком.


- Собственно говоря, уже вышли, - буркнул Гус, и он качнул головой, поведя рукой вокруг:


- Вы об этом? Бросьте, оказаться почетным гостем ректора академии святого Макария - далеко не самое страшное, что с вами могло случиться, а я бы сказал - самое лучшее в сложившихся обстоятельствах. Или вы предпочли бы оказаться в местной тюрьме, а после и в зале Собора, отчитываясь перед Папой и епископами?


- Для того я сюда и ехал, и вы это знаете.


- Я видел довольно самоубийц, но вы, святой отец, среди них один из самых изобретательных. На родине не нашлось того, кто поднес бы вам факел к костру, и вы явились для этого в Констанц?


- Моя родина - Империя, и здесь я так же дома, как вы, и уж точно больше дома, чем этот антихрист в папской тиаре!


- Ага, - многозначительно произнес Бруно, и гость умолк, глядя на него настороженно. - Ага, - повторил он. - Вот, стало быть, как. Стало быть, хотя бы это в вашем рассудке осталось. Хотя бы это вы понимаете. Это хорошо.


Гость настороженно смолк, выжидающе глядя на Бруно, и, наконец, не услышав более ни слова, осторожно уточнил:


- Что вы имели в виду?


- Хм... - нарочито задумчиво промолвил он. - Что же я имел в виду... Вы, майстер Гус, произнесли некое утверждение, и я сказал 'рад, что вы это понимаете'. Логично предположить, что я имел в виду именно то, что вы сказали.


- Что Папа - антихрист?


- Вообще говоря, я разумел ту часть вашего изречения, которая про Империю и дом, но да, и про Папу тоже, - согласился Бруно небрежно. - Если б вы продолжили нести прежнюю чушь про защиту своего доброго имени пред ликом наместника Господня и про надежды на оправдание, я бы решил, что вы скорбны рассудком, что для человека в возрасте сорока шести лет, согласитесь, было бы весьма преждевременно и до крайности печально.


- Стало быть, сейчас вы по сути заявили мне откровенно и неприкрыто, что слушать меня не станут и в любом случае осудят?


- Да я твержу вам это с тех пор, как вы пребываете в стенах этого дома, святой отец, и меня несколько удивляет, что вы осознали это только сейчас. Вы серьезно? Вы решили переть против Коссы и всей его церкви в одиночку, со своими народническими идеями и при поддержке богемских националистов - и ожидаете, что в ответ на ваши слова вам покивают, а потом братски обнимут и восплачут? Знаете, я начинаю всерьез возвращаться к своим подозрениям касательно вашего рассудка.


- Ваше презрение к народу Богемии, - со вновь проснувшейся злостью выговорил Гус, - свидетельствует о том, что я на верном пути, и мне стоило делать то, что я делал, и говорить, что говорил.


- Народ Богемии, как вы сами заметили, часть Империи. Как служитель Конгрегации, положившей столько сил на укрепление этой Империи, я не могу испытывать презрения к одной из его частей.


- Однако эту часть почитаете второстепенной, этаким придатком, должным подчиняться и все более растворяться в тех, кто поставлен в Империи главными - в немцах. Вы уважаете богемцев? В самом деле? А знаете ли вы язык столь уважаемой вами части Империи?


- Samosebou, ne budu trvat na tom, ze znam cestinu, ale pár vety dovedu dat dohromady, - безмятежно кивнул Бруно. - Ale vidim, ze znate muj jazyk mnohem lepe, nez ja - vash. Tak proc bych trapil svuj jazyk a vas sluch?[92]


Гость на несколько мгновений смятенно застыл с явной растерянностью и, наконец, встряхнул головой, нахмурясь.


- Положим, это так. Вы что-то выучили, отец Бруно, потому что вам это требуется по долгу службы. Но...


- Послушайте, майстер Гус, - снова оборвал он, - ну к чему это все? Богемские короли управляют Империей вот уже которое поколение, а скоро (вы это знаете, я это знаю, все это понимают) к управлению перейдет и Его Высочество, и богемская задница будет попирать имперский трон и впредь. Скажете, что на месте Люксембургской династии могла оказаться любая другая? Могла. Но оказалась эта. Вам бы гордиться, но нет, вы и в собственном короле выискиваете неправильные капли крови - тут у него немецкая, тут французская... Конгрегацию основал человек, в котором этой самой богемской крови было больше, чем во многих из вашей богемской знати. Что вы сделали? Растрезвонили об этом повсюду, всякому встречному-поперечному тыча этим в лицо, чтобы все в мире знали, какие люди выходят из вашей земли и чего добиваются в жизни? Не-ет, вам и в отце Бенедикте было слишком много немецкого.


- Не в крови дело.


- Неужели? Отчего же тогда вы и ваши единомышленники при поддержке этого ничтожества, по недоразумению именовавшегося архиепископом Праги, чье мнение в вопросах веры было столь же непрочно, как положение кучки конского навоза во влтавской проруби, пытались подсунуть Императору договор, по которому все небогемские землячества в университете теряли право пропорционального голоса в управлении? Оттого, что их представители имели несчастье не говорить по-чешски? От убеждения, что в Империи права богемцев и немцев равны, но богемцев в Богемии непременно равнее?.. А может просто оттого, что вы хотели ублажить тех, кто выдвинул вас, так и не ставшего доктором теологии, в ректоры?


Гус поперхнулся, его пухлые щеки побелели и пошли красными пятнами, в горле булькнуло, и он беззвучно шевельнул губами, так и не сумев породить в ответ хоть что-то членораздельное.


- Что - не так? - уточнил Бруно и беспечно пожал плечами: - Ну, быть может, и не так... Но отчего же пойти на единение с собратьями-христианами немецкого разлива вам претит, а вот якшаться с язычниками, но зато богемцами - нет? Что за удивленный взгляд, майстер Гус, откуда это возмущение? Вы не знали, что ваши последователи вовсю заключают союзы с последователями Каспара Леманна? Вы помните, кто такой Каспар Леманн? Помните? - переспросил он, не услышав ответа, и гость нехотя буркнул:


- Прекрасно помню.


- Еще бы... И как я вижу, сейчас вы мне возражать не рветесь; стало быть, об этом маленьком грешке ваших единомышленников вы хорошо осведомлены. И, к слову, их отчего-то не смущает, что новое дыхание в 'народное богемское сознание' вложил вполне немецкий язычник. А теперь представьте, что услышали все это не от меня, а от кого-то из кардиналов или епископов на Соборе.


- Я никогда не призывал нарушать заветы Церкви, - с расстановкой произнес Гус.


- А ваш ученик Иероним, иконоборец и поборник... как он там говорил?.. 'наисвятейшего богемского народа' - призывал. И не просто призывал, а пытался искать союзников против Церкви у восточных схизматиков, и что еще хуже - подбивал на войну против Империи ее врагов. Жаль, казнен он был раньше, чем я успел спросить, как в его голове уживались идеи богемского патриотизма и союзничество с литовским королем.


- Возможно, я плохо его учил, - хмуро сказал Гус, и Бруно кивнул, подчеркнуто мягко согласившись:


- Возможно. Однако заметьте, святой отец, и ученик ваш, казненный пять лет назад, и еще живые последователи - все они отличаются удручающей склонностью к нехорошим союзам. С чего бы так?


- Я никогда не проповедовал отказ от Христа. Никогда не звал вступать в союз с язычниками, поэтому если какие-то люди, называющие себя моими последователями, так поступают...


- ...это логичное продолжение начатой вами национальной войны.


- Я не начинал никакой войны!


- Начали, начали, - благодушно кивнул Бруно. - Ну вот что вам не нравится? Пройдемся по основным пунктам. Чрезмерное увлечение земными богатствами со стороны духовных лиц? Повторю ваши слова, святой отец: чтобы убедиться в вашей правоте, довольно пройтись по улицам Констанца, посему даже и не думаю с вами спорить. Но что дальше? Вам не по душе развращенность духовных сановников? Чтобы понять, насколько вы правы, достаточно пройтись по тем же улицам вечером. Не вы первый о том говорите и, как бы мы ни надеялись на скорое исправление ситуации, не вы последний. А вот дальше - дальше и начинается ваша война. Против чего еще вы там читали свои пламенные речи - против индульгенций?


- Отец Бруно, я не вынесу еще одной проповеди о благе этого предприятия, да еще и от конгрегата.


- Даже не собираюсь, - пожал плечами он, - ибо согласен с вами и здесь: затея это была дурная. Но чего вы требовали? Повторите?


- Гнать торговцев индульгенциями с земель Империи, - твердо вымолвил Гус; Бруно кивнул:


- Хорошо. А теперь, святой отец, давайте мы с вами рассмотрим одну реальную ситуацию и одну гипотетическую. Вот вам реальная: три-четыре года назад, после восшествия Бальтазара Коссы на папский престол, торговцы индульгенциями на территории Империи часто начали становиться жертвами грабителей. Вы ведь слышали об этих досадных событиях? Не могли не слышать. Что было дальше - напомнить или скажете сами?


- Они обращались к властям с требованиями расследовать нападения, наказать виновных и возместить утраченные суммы, - нехотя отозвался гость, и Бруно поторопил, когда он умолк:


- И?..


- Ни разу не добились своего, и папские посланники стали обходить большую часть имперских земель стороной. Но это не по-христиански! Разбойничьи методы в борьбе с развращенностью духовных служителей, многоуважаемый ректор академии святого Макария, это не то, что одобрил бы Господь Иисус!


- Это Он вам лично сказал? - с интересом осведомился Бруно. - То есть, вот так пришел однажды и сказал: 'Ох, Ян, не одобряю Я конгрегатских методов'?.. Хорошо, теперь рассмотрим ситуацию гипотетическую - такую, какой ее видели вы в своих грезах о чистоте Церкви. Что, по-вашему, надо было сделать?


- Гнать торговцев из храма.


- То есть, выгнать папских посланников прочь из Империи, - кивнул Бруно. - Ага. Хорошо. И что было бы потом? Это не риторический вопрос, ответьте, майстер ректор Пражского университета.


- Бывший ректор.


- Пусть так. Отвечайте, прошу вас. Что было бы потом?


- Конфронтация с Римом.


- В которой, если следовать вашей логике, Империя должна была продолжать стоять на своем. И дальше? Не молчите, что дальше?


- Папский интердикт[93], - неохотно ответил Гус, и Бруно снова кивнул:


- Во-от. А дальше?.. Отказ покаяться и признать правоту Папы? Другого-то выхода вы не признаете, да и нет его. А потом? Надеяться, что Папа осознает, что был неправ? Что курия это осознает и вынудит его это признать? Хорошая шутка. И каков иной выход? Уйти к одному из двух других Пап в подчинение? Или провести Собор, на этом Соборе постановить, что к тем двум мы не пойдем, а Римский Папа еретик и не нужен, и выбрать своего, годного? Отличная мысль, только Европа не знает, что им делать с тремя понтификами, а мы одарили бы их четвертым. Окончательно утвердим девизом 'много Пап не бывает'?.. Однако, я вижу, вы сегодня не столь красноречивы, как на своих проповедях, святой отец. В чем дело? Реальность не желает уживаться с вашими мечтами о земной Церкви, парящей на воздусях безгрешности? Или придется признать, что в таком случае Императору пришлось бы вести самую настоящую религиозную войну, начать настоящий Крестовый поход против Рима, а о таких вещах вы, помнится, тоже отзывались неблагодушно? Что там еще у вас было... Симония? Ужасная традиция, согласен. Но опять же - не вы первый. Дальше что? Пренебрежение паствой и использование оной паствы исключительно для наживы? Жуткое дело, не спорю.


- К чему все это? Если вы сами признаете, что Церковь погрязла во грехе и ей требуется омовение...


- Кровью?


- Прекратите приписывать мне то, чего я не утверждал!


- Так это подразумевается, других вариантов нет. Или вы верите, что способны призвать всех церковнослужителей к покаянию? Всех, какие есть, от куриальных до поместных? Майстер Гус, да вы просто-таки воплощение греха гордыни.


Гость молча бросил на собеседника раздраженный взгляд, и он вздохнул:


- Что ж вам всем так неймётся-то... Вот еще одна отличительная черта идеалистов: вы всего хотите здесь и сейчас, вы не согласны ждать, не желаете делать маленькие шаги навстречу цели, вам непременно нужен прыжок, и плевать, если он завершится в пропасти... Скажите, святой отец, претензии к работе Конгрегации у вас есть?


Гус непонимающе нахмурился, на миг даже позабыв злиться.


- Н-нет... - нерешительно отозвался он. - Но к чему это?


- Сколько десятилетий назад Альберт Майнц начал делать так, чтобы сегодня вы могли это сказать? - спросил Бруно и, не услышав ответа, кивнул: - Вот то-то и оно. К слову, майстер Гус, а как вам новое поколение нашего священства?


- Что? - хмуро переспросил гость, и Бруно повторил с расстановкой:


- Молодые священники, которые стали сменять прежних по всей Империи. Не могу не признать, что их меньше, чем того бы хотелось, но уже должно стать достаточно для того, чтобы вы их заметили. Так как они вам, святой отец?


- Хороши, - через силу отозвался тот. - Они вселили в меня веру в то, что меня услышат и поддержат, что Церковь сама же вспомнит о своем предназначении, что оздоровление духовное уже...


- Вы это серьезно? - хмыкнул Бруно, и гость умолк, глядя на собеседника почти враждебно. - Вы впрямь искренне полагаете, что просто внезапно что-то щелкнуло в церковном механизме, и на свет сами собою начали вылупляться пастыри добрые?


- Вы сейчас...


- Да, прямо говорю вам, что замещение нечестивых носителей сана, не вам одному опостылевших, это целенаправленная работа Конгрегации.


- Это похвально, - кивнул гость, - однако не слишком ли медленно?


- О, вот оно, - подчеркнуто весело щелкнув пальцами, улыбнулся Бруно. - То, о чем я говорил минуту назад.


- Но время не всегда даст вам полвека на то, чтобы делать эти ваши маленькие шаги! Не есть ли ваше воспитание добрых пастырей лишь затыкание дыр в плотине пальцами, в то время как ее вот-вот прорвет?


- А ваши проповеди и воззвания - это что? Не призыв ли разрушить плотину вовсе? Возможно, вы удивитесь, майстер Гус, но реформы не обязательно проводить методом возмущения народа, игры на национальных амбициях, которые грозят развалом Империи, и принесения себя в жертву для воодушевления последователей. К слову заметить, сейчас мы с вами могли бы затеять любопытный богословский диспут о том, является ли ваш поступок по сути самоубийством, et ergo - смертным грехом.


- Я не собирался приносить себя в жертву. Я...


- Просто не подумали о последствиях, - докончил Бруно, когда оппонент снова замялся, подбирая слова. - В этом беда всех мечтателей. Это я знаю по себе, поверьте; к счастью, нашелся человек, вовремя удержавший меня на краю пропасти. В вашем случае, похоже, таких людей не отыскалось, и дурную привычку не думать о результатах вы пронесли через года. От всей души надеюсь, что она все же не срослась с вами намертво, поскольку, невзирая на то, что мне есть с чем поспорить в ваших проповедях, мне совершенно не хочется вашей гибели. Есть в идеалистах, помимо упомянутого мной грешка, и одна явная добродетель: бескорыстие и искренность, и вот их-то мне бы очень хотелось заполучить в свое распоряжение. Точнее, в распоряжение Конгрегации и, шире, Империи.


Мгновение Гус сидел недвижимо, глядя на собеседника с удивлением и заметной растерянностью, а потом вдруг расхохотался, громко хлопнув себя по коленям, точно услышавший сальную шуточку крестьянин.


- А вы интересный человек, майстер ректор, - отсмеявшись, заметил Гус с нервозной улыбкой. - Так меня купить еще не пытались.


- С чего вы взяли 'купить'? - подчеркнуто удивленно переспросил Бруно. - Богатств я вам не обещаю, выгодных должностей или санов - тоже. Привилегий тоже не будет. Все, что я могу предложить - это чаемое вами оздоровление Церкви и ее... как вы там говорили?.. 'разворот лицом к народу'? А, и bonus'ом: вам выпадет сомнительное счастье поучаствовать в спасении мира. И, возможно, выжить, но это не точно.


- Спасении... от чего? - настороженно уточнил Гус. - Или кого?


- Ну от антихриста, разумеется, у нас ведь с него начался этот разговор.


- Что... за... бред?


- Фу, - показательно поморщился Бруно. - До чего бестактно и грубо. Однако же я отвечу, но прежде снова задам вопрос о некой гипотетической ситуации. Вообразите себе, что по одну сторону высокой стены находитесь вы и все эти зажравшиеся епископы, безграмотные священники, развращенные кардиналы, и за вашими спинами - весь христианский люд... А по ту сторону стены - полчища дьявольских тварей. Вы как, оставите на время разногласия и объединитесь с этими неблагочестными служителями Церкви, пока не отобьете нападение тех, кто хуже них, или будете бегать по стенам, потрясая Евангелием и вскрывая язвы церковного общества?


- Я понимаю, к какой мысли вы меня подталкиваете, отец Бруно, - сумрачно вымолвил Гус. - И коли уж вы начали говорить метафорами, я вашу игру, пожалуй, поддержу и отвечу так: а вы готовы признать, что силы этим дьявольским ордам дают те самые развращенные кардиналы и зажравшиеся епископы?


- Я даже больше скажу: среди них есть и готовые раскрыть перед этими ордами врата крепости. И вот в то время, как некоторые не столь сильно зажравшиеся служители Господни пытаются таких собратьев нейтрализовать, вы бьете их в спину, поднимая обитателей крепости на бунт, а тем самым - обрекая на гибель всех.


- Я не мажу единым миром всех клириков...


- Именно так вас и понимают ваши последователи. И, как я уже сказал прежде, на фундаменте вашего бунта против Церкви и веры...


- Я не поднимаю бунт против Церкви и тем более веры.


- А они считают, что поднимаете, - отрезал Бруно. - И на этой точке опоры объединяются с силами, которые ничуть не лучше атакующих дьявольских орд. Итог представите себе сами или расписать в красках?


Гус пристально взглянул собеседнику в лицо, пытаясь обнаружить в нем то ли ложь, то ли издевку, помедлил мгновение и решительно сказал:


- Вы дважды упомянули антихриста, святой отец.


- Да.


- Причем вас можно было понять так, что так вы поименовали вполне конкретного человека.


- Да.


- Вы это серьезно? Или снова иносказание?


- Я серьезно, - кивнул Бруно, и его невольный гость заметно побледнел, поджав губы. - По крайней мере, он себя очевидно таковым считает и уж точно сумеет доставить неприятностей этому миру не сильно меньше, нежели описанный в Откровении противостоятель Господа. Причем проблемы будут как в том случае, если он останется у власти и усугубит ее, так и в том, если его к этой власти не пустить. Иными словами, наш сообщник дьявольских орд в нашей гипотетической крепости до сих пор не открыл ворота не потому что не может, а потому что ждет удобного момента. И пока зажравшимся клирикам и не менее зажравшимся мирянам удается убеждать его в том, что удобный момент еще не настал.


- И долго вы надеетесь сохранять столь сомнительное равновесие?


- Вы спрашивали, зачем я прихожу к вам, майстер Гус. Зачем рассказываю о новостях города и заседаниях Собора... Так вот, помимо совершенно мной не скрываемого желания призвать вас охолонуться и не гнать лошадей - я действительно хочу, чтобы вы были в курсе происходящего; или можно сказать, что именно для наилучшего воплощения этого моего желания я и делюсь новостями. Ведь само ваше появление на этом Соборе яснее ясного свидетельствует о том, что вы совершенно не в курсе происходящего в курии, в Церкви, в имперском управлении... А если и в курсе - трактуете неверно.


- В самом деле? Вы обладатель единственной истины, майстер конгрегат?


- Вы так и не ответили на мой вопрос 'зачем', - напомнил Бруно. - Быть может, скажете сейчас? Зачем вы сюда явились, с какой целью так рвались выступить перед этим собранием? На что надеялись? Если и впрямь не рассчитывали торжественно сгореть на потеху одним и для воодушевления других. За-чем?


- Вы снова о костре? Император выдал мне охранную грамоту, согласно которой я защищен...


- Вы внимательно ее читали? - оборвал Бруно, и гость нахмурился, смолкнув. - Грамоту, с которой сюда ехали - внимательно прочли? Там сказано, что вам обеспечивается безопасное прибытие в Констанц и возможность, если будет такое желание, предстать перед Собором для дискуссии о ваших взглядах. О безопасности на Соборе в ней речи не шло. Если хотите - я подожду, поищите грамоту в ваших вещах, перечитайте, убедитесь.


- Не стоит, - мрачно возразил Гус. - И что это значит? Император, который не позволял папским инквизиторам объявить меня еретиком, закрывал глаза на мое свободное присутствие в городах Империи - и вдруг сдал меня вашим?


- А вы сейчас на костре? - удивленно переспросил Бруно, демонстративно оглядевшись вокруг. - Не похоже. Тогда что вы вкладывали в слово 'сдать'? Очнитесь, майстер Гус, я перехватил вас на последнем шаге к гибели, укрываю от лап Коссы и всеми силами пытаюсь уберечь от самого опрометчивого поступка в вашей жизни, а вы даже не можете объяснить, за каким... гм... собрались его сделать! И так как вы по-прежнему не отвечаете, отвечу за вас: вы именно что не представляете себе ситуацию в курии, не представляете ситуацию в Церкви, не имеете ни малейшего понятия о том, какие силы принимают решения в Империи и клире, как эти решения вызревают и какими силами приходится их добиваться, вы даже не можете взять в толк, что 'инквизиторы' Коссы и инквизиторы Конгрегации - это два противостоящих лагеря, а не единая сила. Да, обе стороны многие годы пытаются делать вид, что это не так. Но что из вас за реформатор, что за мыслитель и предводитель, если этот вид вас обманул?


- Да не хочу и не собирался я быть предводителем!


- А поздно! Поздно, майстер Гус, вы им стали. Всё. Пути назад нет. Зато впереди - есть путь и есть выбор: упереться, как баран, и красиво погибнуть, ничего не изменив, или все-таки попытаться понять, когда стоит бежать на врага, препоясавшись мечом веры, а когда надлежит поступить как разумному охотнику, затаившись и нанеся удар тогда, когда он достигнет цели.


- Объединившись с вами? Вы уже полвека...


- Что? - поторопил Бруно, когда он снова замялся. - Полвека медленно ползем к своей цели? Полвека исподволь меняем систему вместо того, чтобы бросаться на нее грудью и разрушать до фундамента? Вам ведь уже не двадцать лет, майстер Гус, ну откуда этот максимализм, эта вера в то, что единственный выход - revolutio? Вы хотите сказать, что результатов деятельности Конгрегации не видно? Что их нет? Что мы ничего не изменили?


- Не хочу. Но это слишком медленно.


- Ну вот снова... А вы куда-то спешите?


- Орды за воротами, помните? Души гибнут, пока вы играете в политику!


- А если мы перестанем в нее играть и начнем игры в еретиков и мятежников, их погибнет меньше? Уверены? Поручитесь за это? На свою душу грех возьмете, если окажетесь неправы? За гибель душ, гибель тел, за разруху и войну?


- Я не могу отвечать за других людей, каждый человек обладает свободой воли и...


- Во-он как заговорили, - криво улыбнулся Бруно. - Какая, однако, удобная у вас позиция, святой отец. Вы хорошо читали ту часть Евангелия, которая о фарисеях?


- Сами вы!.. - зло огрызнулся Гус и, запнувшись, прикрыл глаза, медленно переводя дыхание.


Несколько мгновений - долгих, как день - протекли в тишине, и Бруно, вздохнув, негромко выговорил:


- Так не бывает. Ну вы же это знаете, майстер Гус. Не можете вы серьезно верить в то, что весь христианский мир встанет на вашу сторону. Не бывает радикальных и всесторонних преобразований без жертв. Я - это понимаю, и я это принял. Я знаю, что без них не обойтись, и я знаю, что грех этот будет лежать на моей душе, и я, все мы, по-вашему едва ль не бездельники и сообщники антихриста, делаем все возможное, чтобы жертв этих было как можно меньше. А вы? Вы даже не прячетесь в кусты, крикнув 'деритесь!', что еще было бы понятно. Нет, вы готовы погибнуть вместе с драчунами, но вы не готовы выжить. Не готовы жить и отвечать за все, что совершится по вашему слову. Если вам страшно - и я это понимаю, мы все люди, все слабы - просто уходите. Ad verbum[94]. Умолкните, прекратите проповедь, прекратите привлекать к себе внимание, уходите из этого дома, этого города, этой части Империи. У вас немало единомышленников, и вы найдете где дожить до старости и мирно прожить ее.


- Предлагаете то же, что Папа.


- Нет, я не ставлю ваше раскаяние условием свободы. Вы взрослый человек, в конце концов, и мне будет довольно того, что вы прекратите разжигать костер посреди терпящего бедствие корабля. Просто не тяните за собой в пропасть других - и можете хоть до конца своих дней считать Церковь адовым сборищем, главное - считайте молча, и как знать, вдруг вы однажды одумаетесь. Или наберитесь смелости, наконец.


- На что?


- На одно из двух. Или прямо скажите, что продолжите свое противостояние, поведете своих последователей и Империю к войне, приняв все последствия на себя как зачинателя, и я избавлюсь от вас как от опасного мятежника и врага, а то и просто выпущу отсюда и позволю Коссе принять решение о вашей судьбе... Или смирите свой идеализм и попытайтесь принести пользу, а не погибель. Мне, прямо скажем, не слишком по душе брать на себя еще один грех, а вам явно будет приятно остаться в живых.


- Вы говорили 'возможно'.


- Да, в случае второго решения вы тоже вступите в войну, но уже с таким противником, что поручиться не сможет никто и ни за что. За вами будет Конгрегация, Империя и изрядная часть Церкви, но против вас - силы, рядом с которыми все эти корыстные клирики и даже сам Сатана покажутся уличным отребьем.


Гус вновь воззрился на собеседника молча, все больше хмурясь, и, наконец, тихо произнес:


- Интересно. Или кто-то из нас двоих еретик...


- И я даже знаю, кто.


- ...или, - продолжил гость, не обратив внимания на издевку, - у вас есть что мне рассказать.


- Простите за прямоту, но вы что, ослепли, майстер Гус? Или в последние десятка полтора лет живете не в Империи? Или разум окончательно растратили в борьбе? Вы впрямь полагаете, что все происходящее в последние годы - это банальная дьявольщина? Что это следствие грехов курии или рядового священства? Что это кара Господня, или что? Вы серьезно? Обывателю допустимо так думать, но вы-то, с вашим образованием, вашими знаниями?


- Стало быть, вам все же есть что мне рассказать.


- Всенепременно, - кивнул Бруно. - Но рассказывать это я буду лишь союзнику. То, я что расскажу - не тема для дискуссий, не теории и не толкования, это информация. Думаю, вы понимаете разницу. Решайтесь уже хоть на что-то, святой отец, сколько можно метаться?


- Вы говорили, что спешить некуда.


- Нет. Я спрашивал, куда спешите именно вы.


- А вы?


- Меньше чем через месяц на Соборе будет принято решение, после коего уже ничто не будет как прежде, и - я говорю это уверенно - будет война. Настоящая, с кровью и смертью. Поэтому мне - есть куда спешить. И поэтому я хочу знать, намерены ли поторопиться вы. Итак, майстер Гус, вы ответите, наконец, или мне выделить вам на раздумья еще несколько дней из этих двух-трех недель и оставить вам еще меньше времени на то, чтобы освоиться в новой реальности, когда она возьмет вас за глотку?



Глава 16



Курт, пробудившийся с рассветом, обнаружил Мартина в общей комнате одетым и торопливо доедающим остатки вчерашнего ужина, явно в намерении покинуть домик матушки Лессар тотчас же после этого скорого завтрака. Причина спешки была ясна и без вопросов: фон Вегерхоф все еще не вернулся, и инквизитор явно намеревался выдвинуться в лагерь паломников.


Вообще говоря, паниковать и даже начинать беспокоиться было рано, ибо было рано объективно: солнце лишь начинало просыпаться, лениво восползая по небесному своду, и город за стенами еще дремал, и даже хозяйка их временного пристанища до сих пор не появилась, а уж это-то точно означало, что время не просто раннее, а раннее неприлично.


- Наверняка дождался утра, дабы осмотреться при свете, - без приветствия и вступления сказал Курт, присев напротив; на прикрытый пустой тарелкой недоеденный свой ужин он взглянул задумчиво и оценивающе, помедлил и, хотя аппетита не было совершенно, придвинул его к себе. - Стрижьи глаза дело хорошее, но так-то оно всё ж удобней.


- А я и не волнуюсь, - отозвался Мартин, и он усмехнулся:


- Я вижу.


Тот вяло ухмыльнулся в ответ и спорить не стал.


Завтракал Курт нарочито неспешно, невольно следя краем глаза за взбиравшимся все выше солнечным колесом и вслушиваясь в звуки пробуждающегося города - вот где-то хлопнула дверь, вот кто-то громко окликнул кого-то... Мартин уже доел и теперь сидел напротив, молча глядя в окно, но особенно и не думая скрывать нетерпение.


- Ну, идем? - подстегнул он, когда Курт едва успел дожевать последний кусок, и одним движением поднялся. - Учитывая обстоятельства - никто не удивится, что мы притащились в такую рань. Мне кажется, Александер первым делом заглянет в лагерь, а сюда придет, лишь если не найдет нас там.


- Логично, - вздохнул Курт, неторопливо поднявшись, и чуть поморщился от прострела в ноге - тело, как всегда, не слишком желало начинать активничать с самого утра и в себя приходило медленно. - Люди существа предсказуемые.


- Нелюди тоже, - отмахнулся Мартин и решительно зашагал к двери.


С матушкой Лессар они столкнулись на полупустой улице; хозяйка дома удивленно шевельнула бровью, однако лишних вопросов задавать не стала, лишь поинтересовавшись у постояльцев, следует ли держать завтрак теплым и дожидаться их возвращения, и так же невозмутимо кивнула, услышав, что беспокоиться не стоит и господа конгрегаты вполне удовлетворятся остывшей снедью.


- Нелюди тоже... - произнес Курт задумчиво, когда крошечный городок остался за спиною, а под ногами развернулся ковер орошенной травы. - Интересная мысль.


- Мы предположили, что Александер пойдет искать нас в определенном месте, и я уверен, что не ошиблись. А что?


- Минотавр. Блеснешь логикой в его случае?


- Он предсказуемо умер, - пожал плечами Мартин. - С такими-то повреждениями.


- Сдается мне, мы напрасно не зашли с этого конца. Улики, следы, свидетели... Все это хорошо, но нас не только этому учили. Повреждения. Откуда они?


- Превращение не задалось, как я понимаю. Кто-то пытался сделать из человека корову и, опять же предсказуемо, вышло не ахти.


- Почему именно корову? И точно ли это пытался сделать кто-то, а не он сам - с собою?


- Я представляю, почему можно захотеть стать, скажем, волком, - помолчав, отозвался Мартин. - И не только по беседам с Максом, это на самом деле очень по-человечески - желать быть кем-то сильным, могучим... свободным. От всех и всего. Чувствовать себя выше.


- Выше кого?


- Всех. Ты сам много раз говорил: в каждом сидит зверь. Даже если он не вылезает однажды наружу, покрывая своего хозяина шерстью и отращивая зубы. Этот же зверь в нас просыпается, когда мы вступаем в драку, пусть даже за правое дело... Поэтому волка - я могу понять. Но кто и зачем может пожелать превратиться в жвачную тварь или позволить кому-то сделать с собой такое?


- Мысли есть?


- Есть. Но логика в них сомнительная. Впрочем, как я понимаю, тебе пришла в голову мысль та же самая, иначе ты бы этого разговора не завел... Жвачные в больших количествах поблизости собрались только в одном месте.


- Паломники, - вздохнул Курт, и Мартин кивнул:


- Стало быть, не я один об этом подумал. Обнадеживает.


- Если это магия крови в руках сумасшедшего сектанта - все логично: была попытка создать существо, не нуждающееся в животной пище по самой своей природе, но что-то пошло не так и... Может статься, неведомый экспериментатор даже не знал, что превращение будет не акцидентальным, а сущностным, и случившееся было неожиданностью для всех, включая его самого. В конце концов, эта магия была придумана ангелами, учинившими бунт против Бога, и кто знает, что они там сочинили и какие мелкие подлянки, понятные только своим, заложили в текст.


- Однако логика, как я уже сказал, сомнительная, - заметил Мартин. - Их травоядная философия запрещает не только причинять смерть живому существу, но даже принимать косвенное участие в этом - например, путем поедания мяса животного, уже убитого другими.


- Обувь, однако, носят, - заметил Курт. - И вовсе не обмотки из тряпок.


- И в самом деле... Как-то не учел этого факта... Но думаю, на этот случай у них предусмотрен какой-нибудь срок давности или послабление; в любом случае, на фоне всего остального это мелочь. Главное - они отказались от осознанного причинения вреда живым существам. И вдруг - ночь, костер, кровь, мясо, людоедство. Как так-то?


- Два культа в одном месте?


- А отчего нет? Место-то такое... располагающее. При желании я за полчаса на основе этого их поклонения Пределу измыслю тебе еще пяток ересей и сект, даже безо всякой магии. И вот еще тебе версия: будь я хитрым жутким малефиком, который промышляет человеческими жертвами, обнаружь я здесь толпу недоумков, жаждущих откровения - я бы поддержал в них эти мысли и даже выдвинул бы вперед какую-нибудь возвышенную особу... желательно женщину, одинокую, с трагической историей... Так, чтобы все, включая ее, полагали, будто все сложилось само собою. И пусть они во главе с ней отвлекают на себя инквизиторов песнями о любви ко всему живому, сострадании, Господе и ангелах в кустах.


- И зачем бы малефику тащиться ради этого к Пределу, в толпу тех самых недоумков? Здесь человечина вкуснее?


- Или полезнее.


- Чем? Будь то ночное действо совершено в границах Предела - это имело бы смысл, но там, где Александер обнаружил костер, сила этого места не действует. Это просто кусок леса, такой же, как в любом другом лесу Германии, Империи и вообще земли нашей грешной.


- Он нашел что-то в Пределе, что-то такое, что придает силу всем этим манипуляциям, и решил опробовать на месте. Для того и прибыл. Или не для того, но - обнаружил и решил, и когда убедится, что все работает - уйдет. Или вынес не все, что хотел, и потихоньку стаскивает это куда-нибудь в чащу, в потайную берложку, и уйдет, когда соберет всё. Да и тот минотавр - быть может, это был не фанатик-паломник, решивший преобразиться для лучшего поедания травы, а некто, кого преобразовали для лучшего поедания его самого. Быть может, там, у костра, был съеден такой же.


- Звучит безумно, - подытожил Курт, - но на допросах приходилось слышать истории и безумней. Подозреваемый есть? Если в твоих рассуждениях есть хоть капля смысла - вряд ли он будет кем-то заметным, на кого мы уже обратили внимание. Или вовсе местный.


- Если я прав - это не сильно влияет на общую схему: так или иначе, остается цепочка 'малефик' - 'прикрытие из паломников' - 'нечто нужное в Пределе'. Быть может, это нечто - даже не преобразованные Пределом вещи, вроде волшебных камней и веток, а само то, что и создало его. Быть может... Быть может, оно тоже имеет отношение к чему-то нездешнему, вроде самой магии крови. Проклюнулось семечко от того самого райского яблока или упал кусок ангельского пера, или пробный камень, созданный Господом перед сотворением тверди, или остатки адамова ребра.


- Одну ересь уже придумал, осталось четыре.


- Я рос на отчетах Молота Ведьм, как иные растут на сказках. Не знаю, что теперь могло бы меня удивить.


- И все же ребро в этом списке лишнее. Наворотить столько - вряд ли смогла бы даже праматерь Ева целиком.


- Bene[95], ребро я, так и быть, вычеркну, - легко согласился Мартин и оба, переглянувшись, невесело хмыкнули и умолкли.


До лагеря шли уже в молчании, и напряжение идущего рядом с собою младшего сослужителя Курт ощущал едва ли не физически, снова подумав, не напрасно ли Совет затеял это их совместное расследование. Мартин явно тяготился соседством с легендой, всеми силами стремился не ударить в грязь лицом, и лежащая в архиве внушительная стопка документации с пометкой 'расследование завершено' и именем инквизитора Бекера столь же явно им же самим игнорировалась или полагалась доказательством незначительным. Инквизитор Бекер хотел успешно завершенного расследования именно здесь, именно сейчас, на худой конец - дельной идеи, именно его идеи, каковая позволит это расследование придвинуть к финалу. Инквизитор Бекер должен был доказать, что он чего-то стоит, а этого, как видно, он так и не доказал еще главному своему критику и экзаменатору - самому себе...


Дельные идеи...


А если и впрямь одна из перечисленных Мартином смеха ради идей имеет смысл? Не ангелово крыло сокрыто в Пределе, ясное дело, и не первый камень творения, а вот семечко Древа Познания - это мысль интересная. Отчего бы нет? Древо миров оказалось вовсе не таким уж мифическим, как то полагалось ранее, отчего бы столь же вещественным не быть и иному древу? Вещественным не когда-то в первотварные времена, не где-то в ином мире, созданном Творцом для своих любимых созданий, а сейчас и здесь, на земле, этими созданиями теперь заселенной? Путей, коими оно могло бы оказаться здесь, прорасти, укорениться - тьма, от халатности кого-то в небесном воинстве до плана самого Творца: случай все с тем же Древом Миров показал, что в этих планах сама Дева Мария ногу сломит. И вот, как знать, быть может, стоит теперь в этом лесу то самое дерево... Потому и не ощущал expertus никаких оттенков силы этого места, у него этих оттенков попросту нет, ибо то Древо, предмет соблазна далеких предков, в самом себе не имело ни зла, ни добра, ни тьмы, ни света, оно лишь позволяло увидеть и постичь то и другое...


А вот и вторая ересь, усмехнулся Курт мысленно. И в самом деле, после всего виденного за двадцать шесть лет службы - даже такая ахинея не кажется чем-то уж совсем бредовым.


- А тут становится живенько, - заметил Мартин, когда лагерь паломников уже стал хорошо различим. - Что ни день - событие.


Лагерь и вправду казался куда более оживленным, чем прежде, напоминая лавку городского монополиста, куда вдруг нагрянул с визитом мытарь, коего ждали лишь через месяц. Не сказать чтоб население лагеря суетилось и мельтешило, и никто не бегал взад-вперед, и не было криков или хоть какого-то шума, однако людей перед хлипкими жилищами собралось больше обычного. При приближении стало видно, что большая часть паломников старательно, но довольно бездарно изображает занятость какими-то делами, совершить которые надо именно тут, на правой стороне их поселения, однако несколько человек, включая Урсулу и Гейгера, просто стояли на месте, открыто наблюдая за происходящим.


Происходило и впрямь любопытное. У одного из тонких деревцев понуро жевали редкую подножную растительность два оседланных жеребца с дорожными вьюками у седла, а в паре шагов от них Грегор Харт, отчаянно жестикулируя, препирался с немолодым человеком в простой, но добротной одежде путника.


- Сдается мне, я знаю, в чем дело, - хмыкнул Курт, и оба, не сговариваясь, свернули к спорщикам, спустя несколько шагов различив уже и выражения лиц: упрямое, возмущенное - Грегора и гневно-досадливое - его оппонента.


Путник схватил парня за локоть, недвусмысленно изобразив второй рукой грозящий кулак, Грегор довольно неучтиво высвободился, что-то громко прошипев сквозь зубы, широко повел рукой вокруг, словно указывая разом на весь мир, и явно обвиняюще с силой ткнул оппонента пальцем в грудь. Тот хлопнул его по руке, снова ухватив за локоть, встряхнул, как куклу, и повысил голос.


- Кажется, папенька нашего философа не оценил его ученого рвения, - констатировал очевидное Мартин, и Курт так и не смог понять, проскользнуло ли в его голосе сочувствие или насмешка.


- Не сошлись во мнениях касательно святого Августина, - предположил он серьезно. - Думаю, отец семейства не согласен с первозначимостью платоников.


Грегор, стоящий почти лицом к ним, заметил господ конгрегатов первым; оборвав очередную возмущенную реплику, он распрямился, вместе с тем как-то будто вжавшись сам в себя, и коротко, явно чуть слышно, что-то пробормотал. Путник напротив него не обернулся, однако замер и смолк, выпустив руку парня и даже отступив от него назад.


- С добрым утром, Грегор! - преувеличенно радушно поприветствовал Курт, когда до обоих осталось несколько шагов. - Я вижу, денёк у тебя задался?


- И вам утра доброго, - даже не думая скрывать недовольство, отозвался тот и вяло кивнул поочередно на каждого: - Майстер Курт Гессе, майстер Мартин Бекер, здешние инквизиторы.


Его оппонент медленно обернулся, бросив взгляд как-то на обоих разом, и склонил голову в приветствии.


- Доброго и вам утра, господа дознаватели. По вашим лицам вижу, вы уже догадались, что я отец этого оболтуса. Мориц Харт, бауэр.


Курт кивнул. Словечко это, во времена его юности ничего особенного не значащее, в последние годы приобрело некий собственный, причем не самый низкий status и употреблялось уже с определенной гордостью. Крестьяне, окончательно перешедшие в расчетах со своими с господами с натуральной дани на ренту, ухитрившиеся не просто приподняться и жить безбедно, а и, бывало, ссужать деньгами собственных бывших хозяев и даже их соседей. Самомнения и спеси в одном представителе этого нового сословия хватило бы на десяток графов с длиннющей родословной, и по чести сказать, им было чем кичиться. Не у всякого доставало ума, изворотливости, работоспособности и упорства, чтобы ухитриться найти свое место в новом мире с его изменившимися правилами и веяниями и собрать себе состояние только и исключительно честным трудом, даже без дозволенных законом финансовых махинаций. Этим новоявленная зажиточная страта и гордилась на полную катушку, презрительно именуя горожан 'эти лентяи' - всех поголовно, кроме представителей различных гильдий, каковые, подобно им, 'знали, что такое работать головой и руками'.


Теперь недовольство отца семейства стало еще более понятным: Харт-младший был, по его собственным словам, с детства всецело избавлен от любых хозяйственных хлопот, его тягу к знаниям не пресекли и поддержали, позволили растратить время и самого себя не на постижение тонкостей бауэрского дела, а на посвящение себя абсолютно недоходному, пусть и престижному занятию - наукам... Курт даже представить не мог, через что пришлось переступить в себе этому представителю культа работяг, дабы решиться на такое дозволение. А неблагодарный отпрыск профукал всё в погоне за призраками ad verbum, спустив в помойную яму все родительские и собственные старания...


- Да, тут сложно не догадаться, - согласился Курт. - И как я понимаю, ты явился, дабы взять этого юного исследователя за шиворот и увести домой?


- А мне все равно, для чего он явился, я отсюда никуда не пойду, - решительно начал Грегор, не дав отцу ответить.


- Пойдешь, - почти угрожающе оборвал Харт. - Побежишь впереди коня, если я скажу.


- Ну скажи! - с вызовом отозвался тот. - Скажи! Бегать - это мы любим, да? Семейная традиция такая.


- Грегор! - рявкнул бауэр так, что оба жеребца вздрогнули и фыркнули, и непокорный отпрыск, скосившись на господ дознавателей, зло поджал губы, смолкнув. - Ты сей же миг собираешь вещи и едешь домой! На всех плевать, хоть мать пожалей!


- Я бы сказал, кому здесь на всех плевать, - буркнул Грегор и, решительно вздернув подбородок, отступил назад. - Я. Никуда. Не. Поеду. Всё! - отрезал он и, развернувшись, двинулся вглубь лагеря, с силой впечатывая башмаки в землю при каждом шаге.


- Майстер инквизитор! - воззвал Харт, обернувшись к Курту. - Повлияйте на дурака! Припугните, что ли, ну что ж это такое-то!


- Боюсь, ты о нашей власти над людьми сильно лучшего мнения, чем есть на самом деле, - вздохнул он, разведя руками. - Я бы мог, конечно, пригрозить твоему философу задержанием, обвинением в какой-нибудь ереси и предложить вместо этого отсюда уйти... Но он мне не поверит - и правильно сделает: он знает, что у меня нет ни оснований, ни доказательств. Да и начальство за такое использование служебного положения по головке не погладит.


- Ну как же так-то... - с отчаянием пробормотал бауэр. - Это ж что ж такое выходит-то, мне его силой тащить? А как?!


Курт снова развел руками, ничего не ответив, но всем своим видом выражая полную беспомощность, и Харт тяжело, со стоном выдохнул, закрыв лицо ладонью.


- Я ж ему время дал, - пожаловался он тоскливо. - Я ж сразу понял, куда он сорвался, не дурак же. Но я дал ему тут побыть, чтоб посмотрел на это его таинственное место, чтоб слухи пособирал или что там он хотел делать для своей этой писульки... Но сколько ж можно-то? Он же собрался тут сидеть, 'пока не раскроется тайна', майстер инквизитор, понимаете? - отняв ладонь от лица, бауэр вскинул голову, глядя на Курта уныло и обессиленно. - Это ж до второго пришествия так можно!


- Боюсь, в этом есть часть моей вины, - сокрушенно вздохнул он. - Узнав, что прибыл я, сын твой решил, что разгадка на пороге.


- Я про вас слышал, да, майстер Гессе, - кивнул Харт. - Но думается мне, он бы и без вас то же самое учудил, уж больно загорелся он этой идеей... Ну вот что мне с ним делать?!


- Должен признаться, что по части отношений с потомством опыт у меня никудышный, и советов моих не приведи Господь послушать, - серьезно ответил Курт. - Поэтому так скажу: если позволяют средства, остановись в Грайерце, тут есть заведение, похожее на постоялый двор, в целом вполне пристойное. Передохни, соберись с мыслями, а к вечеру или завтра поговори с ним снова. Вдруг и сам он за это время передумает.


- Ох, ваши бы слова Господу в уши... - пробормотал Харт и, бросив взгляд вослед ушедшему сыну, кивнул: - Есть средства, довольно есть. А счастья от них нету...


- Философ, - заметил Мартин, когда понурый бауэр удалился. - Это у них, видимо, семейное.


- И еще бег. Интересно, о чем это он говорил.


- Этаким-то тоном? Явно разумелось убегание от какой-то проблемы... Отец нашего философа - работяга, вполне мог в каком-то конфликте не решить дело 'по-взрослому', а 'убежать' - откупиться или заболтать. Или попросту замять вопрос. И если 'на всех плевать' относилось к тому же - на семействе Хартов это сказалось не лучшим образом.


- Не исключено... - пробормотал Курт, глядя, как Урсула, мягко похлопав по плечу несостоявшегося винладского обитателя, быстрым шагом двинулась следом за Грегором. - Или это только наш философ считает, что не лучшим. В любом случае, отношения с родителем у парня не самые душевные. Не сказал бы, что это странно, но любопытно.


- Чем? - с сомнением пожал плечами Мартин. - Обычные отношения двух людей, у одного из которых собственное мнение о том, как надлежит жить другому.


- Замечу, что другому позволили жить так, как он считал нужным, и попытались схватить за руку лишь в момент, когда он решил, что надлежит спрыгнуть с колокольни.


Ответить Мартин или не успел, или не собирался вовсе: тихо и многозначительно кашлянув, он едва заметно кивнул в сторону, где среди деревьев и редкого кустарника Курт не сразу разглядел высокую тонкую фигуру.


- Вот видишь, никто его не съел, - отметил Курт и неспешно двинулся навстречу стригу.


Мартин снова не ответил и молча зашагал рядом, на ходу обернувшись на неподвижно стоящего посреди лагеря Гейгера.


- Он отчего-то взволнован приездом папеньки едва ли не больше самого философа, - согласно кивнул Курт. - Быть может, не так уж равнодушно он воспринимает свое пребывание здесь...


- Полагаешь, он все же верит, что Грегор ходит по Пределу? - уточнил Мартин тихо. - Боится, что папаша Харт увезет единственного потенциального проводника?


Курт пожал плечами:


- Подозреваю, здесь все в это верят. В том числе Урсула, меня же убеждавшая в том, что мальчишка просто приврал, чтобы покрасоваться.


- А ты?


- Вера - это про другое, - улыбнулся он мимоходом и кивнул приблизившемуся фон Вегерхофу: - Вижу по твоему лицу, что ночка была плодотворной. Или утро?


- Тело унесли в Предел, - сходу сообщил тот.


- Eia[96], - отметил Мартин, как показалось, без особенного удивления. - Как узнали? Следы? Кровь?


- Кровь. Отыскал ее, впрочем, лишь потому что знал - она должна там быть: несли наверняка быстро, просочилось немного, и капли уже засохли. Пришлось... постараться. Еще лет двадцать назад я бы ничего не обнаружил, просто не сумел бы.


'Еще лет двадцать назад'... От того, как просто, походя, фон Вегерхоф бросил это, Курту вдруг стало не по себе. Двадцать лет. Половина уже прожитой жизни для него, почти вся жизнь для Мартина - и пара мгновений бытия для стрига... И точно такие же два мгновения для многих и многих, кому вот уже полвека противостоит собрание таких же простых смертных...


- Уверен? - спросил он лишь для того, чтобы что-то сказать и не позволить себе погрязнуть во внезапных невеселых мыслях; фон Вегерхоф кивнул:


- Готов спорить на собственную голову.


- Стало быть, - тихо подытожил Мартин, - кто-то из этих ребят все-таки ходит по Пределу... Грегор Харт?


- С одной стороны, парень не слишком похож на того, кто ночами поедает своих приятелей, - отозвался Курт со вздохом, - но с другой... Будь все преступники и малефики похожи на преступников и малефиков - мы остались бы без работы.


- Кто еще... Гейгер? Эта их матушка Урсула?


- Или безымянный паломник, известный им самим лишь тем, что хорошо чистит котлы после трапезы, и не известный нам вовсе.


- Знаешь, у меня нет твоего опыта... - неуверенно начал Мартин и, помявшись, договорил: - Но какой-то все же есть. И я перечитал все твои отчеты за все годы службы, и не только твои, и мой опыт вкупе с опытом других говорит, что еще ни разу виновному не удалось остаться вовсе неприметным. Они всегда лезут вперед, вольно или невольно, прямо или косвенно. Не готов сказать, что тому причиной - самомнение, нетерпение, неосторожность - но во всех расследованиях, каковые выпадали мне самому и отчеты о которых я видел, виновник всегда так или иначе проявлялся поблизости и привлекал к себе внимание. Тот, кто попадал в поле зрения следствия, всегда был если не виновным, то соучастником, если не соучастником, то свидетелем. Поэтому я бы сосредоточился на этих троих.


- Логика есть, - согласился Курт; обернувшись на Гейгера, медленно бредущего прочь, он переглянулся с выжидающе замершим стригом и подытожил: - Ergo. Берем в разработку матушку, философа и поселенца-неудачника. Опрашиваем паломников поголовно - кто что видел, слышал, знает, подозревает. Александер, покажешь место поедания, а также путь, которым тело несли к Пределу. Мартин?


- И стоит пообщаться с папашей, - добавил тот. - Выждать, дать ему обустроиться и успокоиться - и очень осторожно пообщаться. Надо, наконец, разобраться с философом: если Грегор и впрямь обладает способностью обходить ловушки Предела, вряд ли это умение вскрылось внезапно, и наверняка в его детстве или юности уже были какие-то звоночки, каковым ни он сам, ни его семейство не придавали особого значения, но каковые будут иметь значение для нас.


- Логично, - повторил Курт и кивнул стригу: - Веди. Начнем с еретической трапезной.

Глава 17



До Харта-старшего господа дознаватели добрались лишь на следующий день - опрос паломников оказался делом долгим, нудным и куда более сложным, нежели прежде. Напуганные внезапной активностью инквизиторов и нарушением привычного распорядка, искатели чудес мялись и отмалчивались больше обычного, и сболтнуть лишнего явно опасались даже те, кому скрывать было нечего вовсе.


Беседа с Хартом тоже не задалась: на наводящие вопросы тот не отвечал, либо прямо игнорируя их, либо заводя пространный солилоквиум, имеющий к теме такое же отношение, как вопрос разума в вере к ценам на кровельную черепицу. Подробнейший рассказ о любимых играх, песенках и еде Грегора в детстве, а также о его нежной любви к наукам со все того же детства занял не меньше часа, и уже на пороге, провожая гостей, почтенный бауэр ухитрился прочесть еще один некраткий монолог - об испорченности молодого поколения.


- Всегда таким завидовал, - вздохнул Мартин, покинув трактирчик, где обосновался отец философа. - На экзаменах для меня самым сложным было налить достаточно воды, чтобы ответ сочли достаточно подробным. Впрочем, это умение после пригодилось в работе.


- Подозреваемый сознавался во всем, лишь бы допросчик заткнулся? - предположил Курт, и Мартин покривил губы в нарочитой улыбке.


- Ха. Ха, - произнес он с расстановкой. - Думаю, стоит заглянуть к нему снова - сегодня же вечером или завтра с утра. Или и вечером, и утром. Рано или поздно его словесный поток должен иссякнуть, и он таки начнет отвечать на наши вопросы, а не на собственные мысли.


Курт не стал возражать вслух, однако от скептической гримасы не удержался - его опыт свидетельствовал, что такие говоруны могут держать речи часами; с другой стороны, при этом они и впрямь могли дать ответ на интересующий собеседника вопрос, не столько сознательно, сколько походя и незаметно для самих себя. Правда, происходит это как правило спустя часа полтора-два нескончаемого языкоблудия, и это при неплохих раскладах.


Грегор тяги своего батюшки к высокой науке трепологии, к сожалению, не унаследовал, зато за последние три дня в совершенстве постиг искусство маскировки, и от глаз гневного отца и господ инквизиторов несостоявшийся философ таился не хуже бойца зондергруппы на задании.


Болезнь безмолвия одолела и блюстительницу паломнического быта: на вопросы она отвечала коротко и как-то уныло, и в лагере матушка Урсула появлялась еще реже, чем прежде. В один из дней Курт, зашедший в лес дальше обычного вдоль границы Предела в надежде наткнуться на Грегора, увидел меж стволов и зарослей ее платье, а подойдя ближе, долго наблюдал за тем, как Урсула бродит у границы, что-то или кого-то высматривает в сокрытой кустами и деревьями глуби леса по эту сторону...


- Следите за мной? - неприветливо осведомилась Урсула, когда явившийся в лагерь майстер инквизитор прямо спросил, кого именно она ожидала увидеть.


- Работа такая, - отозвался Курт и повторил: - Так кого ты искала там?


- А то сами не понимаете... Грегора, ясное дело. Он прячется от отца, не хочет говорить с ним, да и ни с кем не хочет. Только поздно ночью тихонько пробирается в лагерь и спит, а потом опять убегает и бродит где-то целыми днями. Я ему еду оставляю утром, он ее забирает - и уходит, а поговорить с ним не успеваю - уж засыпаю, когда он возвращается.


- И ты думаешь, что уходит он к Пределу?


- Не знаю, - понуро качнула головой Урсула. - Я с ним мало говорила. Он сам не хочет говорить ни с кем, а я и не давлю. Думаю - пусть успокоится и обдумает все. Думаю - он сейчас решает, послушать ему отца или нет. И еще думаю, что он может пойти к Пределу, чтобы... ну, знаете, посмотреть на него еще раз, прислушаться к нему и к себе... Чтоб понять, что делать. И я боюсь, что он может из-за всего этого потерять голову и решиться зайти внутрь и посмотреть, наконец, вблизи на то, ради чего сюда пришел. Вот и хожу там...


- Видела его?


- Однажды. Он сидел на траве далеко отсюда, где метки редкие, а солдат совсем нет. Сидел, смотрел туда... Но внутрь входить не стал. Я нарочно подождала, посмотрела, что будет делать. Нет, внутрь не пошел. Встал и ушел в другую сторону, в лес.


- Как думаешь, зачем?


- Я думаю, он просто бродит по лесу, чтобы убить время. Чтобы день прошел, а его отец сюда ведь днем заглядывает, чтобы с ним снова поговорить... Может, и раздумывает там. Может, он все-таки решится и уедет домой. Я только боюсь, что он может захотеть пойти обоими путями сразу - подумает, мол, забегу недалеко внутрь, посмотрю, что да как, а потом и к отцу пойду, и поеду домой... А вы так и не поговорили с ним с тех пор, как его отец приехал?


- Нет, - качнул головой Курт, - увы. Сперва хотел дать ему время подумать, а уж потом разговаривать, но что-то он больно долго думает. За три дня можно решить судьбу государства, а не только свои отношения с родителем.


- Мальчишки... - тяжело вздохнула Урсула.


Курт не ответил. Можно было многое возразить, в том числе просветить матушку блюстительницу насчет явно идеализируемых ею девчонок, но сейчас на беседы о проблемах воспитания он был настроен всего менее.



Грегор и впрямь возвратился в лагерь уже почти ночью - в темноте, пытаясь пробраться как можно тише к жилищу неподалеку от местной 'площади' - отведенного под кухарские нужды хорошо вытоптанного пятачка. Дважды он запнулся о корень, шепотом ругнувшись под нос, и вперед продвигался медленно, нащупывая дорогу. Выходит, от лагеря он забирался не так уж далеко, если ухитрялся найти обратный путь: и прошлая, и эта ночь были безоблачными, однако одно дело - почти открытое пространство здесь, а совсем другое - глухой лес...


Когда майстер инквизитор шагнул навстречу из темноты, парень подпрыгнул, издав сдавленный хрип, и схватился за сердце одной рукой, другой вцепившись в близстоящее деревце.


- Доброго вечера, Грегор, - шепотом пожелал Курт, и тот сипло выдохнул, едва не осевши наземь.


- Господи, - пробормотал он чуть слышно, тяжело переведя дыхание. - Нельзя же так... Я чуть Богу душу не отдал! Вы что тут делаете в это время, майстер Гессе?


- Догадки есть? - благожелательно осведомился Курт, и в слабом лунном свете стало видно, как окаменело лицо паломника. - Давай-ка отойдем в сторонку, не хочу разбудить кого-нибудь из твоих приятелей.


- Они не мои приятели, - привычно буркнул Грегор. - Может, завтра? Я спать очень хочу.


- Подозреваю, что завтра я тебя тут уже не застану. Как и сегодня, и вчера. Давай, Грегор, за мной, - повелел Курт и, не оглядываясь, двинулся прочь от безмолвных жилищ, к свободному от зарослей прилесью за пределами лагеря.


Харт-младший не сразу пошел следом, недовольно пыхтя и спотыкаясь, и наверняка сожалел о том, что сейчас, в темноте, не может попросту развернуться и самым обычным образом дать дёру. Курт остановился поодаль от лагеря, на открытом взгорке, огляделся и уселся на траву, постаравшись не подать виду, что правая нога протестующе заныла привычной, но от того не менее раздражающей болью. Грегор встал рядом, помялся, тоскливо обернувшись на кособокие жилища паломников, и с показным вздохом присел рядом.


- Вам чего? - не слишком обходительно спросил он. - Тоже будете давить, чтоб уехал с отцом?


- Тоже? А кто еще?


- Да все, - недовольно отозвался Грегор. - Урсула. Любовничек ее.


- Гейгер? Они любовники?


- А вы прям удивлены.


- Нет, но не думал, что это всем известно.


- Это и не известно, - возразил Грегор и, помедлив, нехотя добавил: - Это и мне не известно. Я так думаю. Ну а что еще тут может быть - она вдова, он вдовец, часто чем-то занимаются вместе, оба просто помешались на поиске путей в жизни и... Наверняка ж друг друга уже утешили пару раз.


- Тебя это раздражает?


- Меня раздражает, когда кто-то лезет в мои дела, - отрезал паломник. - Если бы мне были нужны советы, как разбираться с отцом, я бы пошел к священнику.


- А есть с чем разбираться? Помимо твоей тяги к исследованию странных мест?


- Вы это о чем? - хмуро уточнил Грегор, и Курт пожал плечами:


- Не знаю... Но довольно странно выглядел ваш разговор, который мне с моими сослужителями довелось столь внезапно застать. Я ошибусь, если предположу, что у тебя зуб на родителя?


- А если я скажу, что говорить об этом не желаю - мне что-то будет?


- Стало быть, я не ошибся, - кивнул Курт удовлетворенно. - Но в одном он все же был прав: что бы там ни было у тебя с ним, а мать стоило бы пожалеть. Ей-то сейчас каково, подумай. Отец хотя бы видит тебя и знает, что ты жив и здоров, хоть и слегка повернулся рассудком, а она сейчас пребывает в полном неведении и гадает, что с тобой, увидит ли тебя еще хоть раз...


- Это вы для того и пришли? - с подозрением уточнил Грегор. - Надавить на совесть и застыдить?


- Нет, но раз уж разговор о том зашел, почему б и не попытаться воззвать к совести. Это, знаешь ли, моя работа - пробуждать совесть в людях и склонять их к отказу от грешных деяний и помыслов. Быть может, все ж расскажешь, что у вас с отцом за collisio? Отчего ты прячешься вот уж третьи сутки?


- Это наше личное дело, - твердо сказал Грегор и, вздохнув, чуть мягче и спокойней договорил: - А прячусь, потому что проще так. Сами видели, ему ничего не объяснишь. Да еще Урсула прицепилась с этим же вот 'пожалей родителей'...


- И на что ты надеешься? Что ему надоест здесь сидеть, он плюнет и уберется восвояси?


- Я с ним поговорю. Когда он поймет, что я настроен серьезно.


- Так все это, - Курт повел рукой вокруг, - исключительно demonstratio?


- Нет, - резко оборвал Грегор. - Здесь я не для того, чтобы родители побеспокоились дома и подумали, как без меня плохо, и прибежали просить вернуться. Это не связано. Просто отец всегда... - он запнулся, сухо кашлянув, помолчал и, тяжело выдохнув, продолжил: - Пара приятелей отца хотели вынудить его влезть в некрасивое дело, и я сейчас не только о законе говорю, а оно было... морально некрасивое. Я не хочу всю вину валить на него, я понимаю, что отец вообще не хотел в это вмешиваться и сделал все, чтобы отговорить приятелей от этой глупости, но не вышло, и ему и... еще нескольким друзьям пришлось влезть и разбираться... с тем, с чем они разбираться не хотели.


Харт-младший смолкнул, глядя в темноту у своих ног, и Курт тоже сидел безмолвно, не торопя и не задавая вопросов.


- И они разобрались, - продолжил паломник. - Но... Они разобрались только со своими проблемами. То есть... Отец с друзьями из того дела выкрутились, не дали взвалить его на себя и... в каком-то роде даже помешали тем приятелям провернуть то, что они хотели, но... Но отец не довел все до конца, хотя мог. Для этого пришлось бы напрячься чуть больше, а он не хочет.


- Как я понимаю, - осторожно заметил Курт, - он опасается, что если доводить до конца - это навредит его семье или ему самому?


- А не доведенное до конца - вредит другим, - решительно отозвался Грегор. - Людям, которые ни ко всей... этой компании, ни к делам, которые они... крутят... отношения не имеют вовсе. Это... Представьте, как будто бы отец набил полные погреба денег и зерна, уничтожил конкурентов, а в итоге - по всей Империи инфляция, голод, разруха, брат на брата, бунты и 'долой Императора'.


- Аналогию я понял, однако масштабы ты, полагаю, слегка преувеличил, - мягко заметил Курт. - А большие торговые сделки - они редко когда несут благо и процветание всем на свете.


- Да... - вяло отозвался тот и, снова кашлянув, неловко ёрзнул на месте, не сразу продолжив: - Но он бы мог что-то сделать. У меня... среди тех, кому потом будет плохо, есть... друзья, можно сказать. Но дело не только в этом, я считаю, что лицемерно и некрасиво втягивать в свои проблемы тех, кто никогда не хотел в них лезть, когда сам всю жизнь говорил, что не хочешь лезть в чьи-то проблемы. Я считаю, втянул - разберись. А он считает...


- ...что надо убежать, - договорил Курт, когда тот снова умолк. - Об этом ты ему сказал, когда мы застали ваш разговор?


- Да, об этом. Мы с ним уже пытались говорить на эту тему прежде... то есть, это я пытался. Поссорились. Не один раз. И... И я ушел сюда. Но не потому что хотел, чтобы он бежал за мной и о чем-то просил, я просто решил, раз такое дело, раз он считает, что может делать что хочет, то и я могу. Без него и его советов.


- Надеюсь, ты-то сам не пойдешь стопами отца и не влезешь в глупости? - осведомился Курт, решив оставить в стороне тот факт, что отцовские советы юный философ отринул, однако скопленные отцом средства все же прихватил; возможно, Грегор счел это компенсацией морального вреда, невесело усмехнулся он про себя.


- В каком смысле? - нахмурился паломник, и Курт пояснил, кивнув через плечо на спящий лагерь:


- Урсула сказала, что видела тебя у границы Предела. Что ты сидел там на земле, больно уж внимательно за эту границу смотрел и явно думал о чем-то нехорошем. Надеюсь, не о том, как бы скрыться от разговора с родителем в пределах Предела?


- Конечно, нет! - фыркнул Грегор недовольно. - Сказал же, я с ним поговорю. Может, вот прямо завтра и поговорю, просто мне надо... продумать аргументы, понимаете. А у Предела я сижу, потому что так потом легче найти дорогу обратно к лагерю, когда начинает темнеть - иду вдоль меток, а потом сворачиваю направо, а тут уже пролесок и не заблудишься.


- Стало быть, у тебя не было мысли 'я вошел туда однажды, со мной ничего не случилось, вдруг получится снова'?


- Нет, - твердо возразил Грегор. - Таких мыслей у меня точно не было... Майстер Гессе, это все, что вы хотели? Мне бы спать уйти...


- Еще пара вопросов, - ответил Курт, и паломник снова тяжело вздохнул. - Бродя тут ночами, ты ни с кем не сталкивался? В самом лагере или за его пределами?


- С кем-то посторонним? - непонимающе переспросил Грегор, и он кивнул:


- С посторонним. С кем-то из своих. С кем угодно из тех, кому в такое время полагается мирно спать, а не бродить по лесу, точно somnambulus.


- Нет... Точней, одного из детей как-то застукал под кустиком, но вряд ли вы это имели в виду. Он меня не заметил, дело свое доделал и ушел обратно спать.


- А до того, как явился твой отец и ты начал вот так блуждать в темноте? Скажем, накануне тех дней, когда пропадал кто-то из твоих соседей-паломников. Не было ли такого, что тебя будило что-то - голоса, шаги, шорохи?


- Я от шорохов не просыпаюсь, - с заметным сожалением и, кажется, даже смущением ответил Грегор. - Обычно я сплю так, что надо мною плясать можно... Нет, майстер Гессе, если вы о том, не замечал ли я, как и куда они уходили - нет, не видел и не слышал. О случившемся узнавал уж следующим днем, вместе со всеми.


- Жаль, весьма жаль, - вздохнул Курт и, упершись ладонью в землю, неспешно встал, чуть поморщившись от колкой боли в плече.


- А почему вы сказали 'somnambulus'? - переспросил Грегор, поднявшись следом. - Просто образно, или вы думаете, что Предел однажды просто зовет кого-то, и он идет?


***


- А это любопытная идея, нам она в голову не приходила, - заметил Мартин, рассеянно вертя в руках уже и без того изрядно потрепанное письмо.


С ответом из архива Конгрегации снаряженный им солдат возвратился ранним утром, полчаса назад, и письмо было прочтено тут же, в присутствии бойца - на случай, если оного придется вновь гнать в дорогу с дополнительными вопросами, запросами или тревогой. Солдат, впрочем, был тут же отпущен, и Мартин с заметным разочарованием бросил послание на стол, усевшись рядом и дождавшись, пока ответ прочитают оба сослужителя.


- Чист, - констатировал очевидное фон Вегерхоф, и Курт уточнил, повторно пробежав глазами по ровным строчкам:


- По крайней мере, n. e. i[97].


- Проверен, испытан... взвешен, измерен и признан невиновным, - подытожил Мартин. - Стало быть, даже если он и развлекается поеданием соседей по ночам, новую разновидность тварей в своем лице он на землю Империи не привез. Даже жаль. Было бы любопытно посмотреть...


- Человеколюбие, - нарочито одобрительно констатировал стриг. - Фамильная черта семейства Гессе. А что там notre jeune philosophe[98]?


- Философствует, - пожал плечами Курт и изложил свою беседу с беглым отпрыском, постаравшись передать его довольно смятый рассказ как можно ближе к оригиналу.


- Идея любопытная, - согласился стриг, - однако в голову она никому из нас не пришла по вполне очевидной причине: никто из свидетелей не отмечал за Пределом подобного влияния на разум. И если можно допустить, что паломники скрыли от нас сей эффект, остаются еще господин граф, множество местных... да и мы с вами.


- Разве что он просыпается время от времени, - не слишком уверенно предположил Мартин, задумчиво сворачивая письмо из архива в трубку. - Предел спит, в обычное время виден и слышен только обладающим умениями expertus'ов, а потом однажды что-то щелкает внутри него и...


- Слишком сложно.


- Бывало и сложнее, и не только в твоей практике, - возразил он, и Курт полусогласно качнул головой, не ответив. - Впрочем, последний случай явно не имеет к этой версии отношения, это мы уже знаем достоверно, хотя окончательно сбрасывать в мусор идею философа я бы не стал.


- И в отчете бы ее отметил, - договорил фон Вегерхоф и многозначительно уставился на Курта. - Ты ведь пишешь отчеты по ходу дела, верно, Гессе?


- Как раз сегодня планировал заняться, - отозвался он не моргнув глазом. - Сразу после беседы с почтенным бауэром. Ad vocem[99], кто-нибудь желает присутствовать?


Мартин кивнул, молча вскинув руку, а стриг подчеркнуто устало вздохнул:


- Я, с вашего позволения, mes amis[100], отправлюсь в постель. Все же столько ночей в глухом лесу на отвратительно жесткой земле и дни, полные забот и трудов, вредно сказываются на моей тонкой натуре.


- К вопросу о снах и тонких натурах, - заметил Курт, когда они с Мартином вышли на узкую улочку Грайерца. - Ты с тех пор видел Альту снова?


- Да, - с заметным смятением кивнул тот. - Так и вижу каждую ночь. Мне может сниться что угодно - какая-нибудь бессвязная муть, что-то из происходившего за день, какие-то из моих версий происходящего или вовсе нечто, не связанное с текущими делами, но под утро всегда одно и то же. Вижу Альту, слышу ее - и просыпаюсь. Откровенно говоря... - Мартин помялся и неохотно докончил: - Откровенно говоря, начинаю опасаться за собственное благоразумие. Ежеминутно страшусь что-то сделать не так или втянуть всех нас в нечто неприятное своими выводами, или...


- А есть основания бояться?


- Я их не вижу. Но...


- Я тоже. Стало быть - не накручивай. Когда все это закончится, мы подумаем, как быть, подтянем Совет, expertus'ов и саму Альту, и разберемся, не пробудились ли в ней внезапно таланты, которых прежде не было. Думаю, если б ей было чего опасаться всерьез и она пыталась бы достучаться до тебя сознательно - эта женщина уже давно попросту взяла бы Фридриха за шиворот и заставила послать к тебе курьера с подробнейшим письмом. Быть может, и вовсе ничего нет, и твоя память лишь подбрасывает тебе знакомый образ в ответ на какую-то тайную мысль, которая гложет тебя настолько исподволь, что ты сам еще ее не осознал. Быть может - что угодно, посему просто будь осмотрителен, и все. В конце концов, в этом нет ничего нового: у тебя и без того такая жизнь и такая служба, осмотрительность - твой лучший друг.


- Паранойя же, нет? - усмехнулся Мартин, и он кивнул, улыбнувшись:


- Сфорца знал толк в друзьях.


- Я уже плохо его помню...


- Твое счастье, - хмыкнул Курт и, сощурившись на солнце, толкнул напарника локтем: - Гляди-ка, мы вовремя.


Впереди, через два дома от них, Харт-старший, хмурый и сосредоточенный, вышел из единственного трактирчика Грайерца и, не задерживаясь, решительно зашагал по узкой улочке городка. Мартин ускорил шаг, догоняя бауэра, и, не церемонясь, крикнул, перекрыв шум утренней улицы:


- Мориц Харт!


Тот вздрогнул, словно в спину ему вонзилась стрела, едва не подпрыгнул на месте и обернулся рывком, вскинув руки перед собою, точно ночной прохожий, повстречавший в темном переулке компанию неблагодушно настроенных гуляк и решивший продать свой кошелек подороже. Любопытно, подумал Курт, неспешно приближаясь и видя, как расслабляется отец философа, увидев, кто его окликнул. То ли торговля нынче дело опасное, то ли прошлое у Харта-старшего было увлекательное, но он точно не такой уж беззащитный тюфяк, каким мог бы показаться...


- Майстер Бекер, - кивнул тот, опустив руки, однако напряженность и угрюмость остались, лишь спрятавшись под маску учтивости. - Майстер Гессе.


- Хочешь поговорить с сыном? - поприветствовав его ответным кивком, спросил Курт, и бауэр вздохнул:


- Да уж который день пытаюсь. Прихожу в это их сборище - говорят, нету его, ушел, бродит где-то. Я подожду-подожду, да и ухожу. Прихожу чуть позже - снова нету. Один из них сказал, что Грегор вообще туда теперь только ночевать и приходит - видно, от меня прячется. Я уж пытался и в лесу его искать, и поздним вечером его перехватить, просидел до темноты, так и не дождался...


- Вчера дождался я. Не знаю, каков из меня проповедник, но сдается мне, я его убедил, что до второго пришествия так бегать нельзя, и сегодня Грегор обещал с вами поговорить. Надеюсь, не передумал с утра.


- Вот спасибо, майстер Гессе, - с чувством произнес Харт, прижав ладонь к груди. - От всего сердца благодарю.


- Рано еще, - улыбнулся он. - Вот если и впрямь не передумает...


- Это он может, да, - досадливо нахмурился бауэр. - Это ж такой своенравный мальчик был всегда, вы б только знали. Помнится, было ему лет этак десять, и втемяшилось ему в голову поймать лисенка. Представляете, лисенка. Живого, чтоб, значит, вырастить, как собаку. Зачем?! - вопросил он страдальчески и развел руками. - Не знаю. И Грегор объяснить не смог, хочу, и все тут. Забавно потому что. Представляете, забавно! Лису в дом! Так он еще и парочку своих приятелей на это подбил, и вот они пошли в лес мастерить силок, чтобы этого лисенка поймать. Месяц ходили проверять, каждый день. Я уж его и ругал, и затрещин пару раз отвесил, и запирал даже, потому как ну что ж такое - в лес детям одним, без присмотра? Ну и без толку. Все одно убегал. И чем дело кончилось? Наткнулись на кабанью мамку, еле ноги унесли. Но зато уж в лес долго еще не совался дальше опушки.


- Я смотрю, у него тяга к лесам с детства, - усмехнулся Мартин, и Харт мрачно буркнул:


- Да ко всему у него тяга, что в голову втемяшится. И всё поперек родительского слова, всегда! И вот видите, чем дело кончилось? Я уж ему навстречу пошел. Хочешь книжек - на тебе книжек. Хочешь в университет - иди в свой университет, хотя вот вы подумайте, господа дознаватели, единственный мужчина в семье - и не хочет продолжать отцово дело, ну как так-то! Но я уж стиснул зубы, ладно. Подумал еще, а вдруг и вправду толк выйдет, вдруг талант у мальчика, а талант - он же Господом дается свыше, и к чему я буду идти против воли Господней? А он вон как. Ему что отцова воля, что Божья - так, шелуха. Как в голову стукнет, так и делает.


- Зато уж если стукнет... - кивнул Мартин сочувствующе, и Харт подхватил:


- Вот-вот-вот, о чем и говорю, майстер Бекер! Если стукнуло - всё, ничем не вытравишь, пока сам не переболеет. Но университет этот его, это он много лет хотел, готовился, силы тратил, время, деньги... знаете, сколько книги стоят, майстер Гессе? Хотя вы-то уж знаете, да... Да я табун коней купить мог бы, если б его библиотеку продать! Да всех бы соседей купил с потрохами! Я уж думал - всё, вот остепенится парень, найдет свою стезю в жизни...


- К слову, о соседях, - заметил Курт, и бауэр смолк, глядя на него выжидающе. - Я заметил при первом еще вашем разговоре, что Грегор на тебя за что-то обижен, и попытался выяснить, с чего такой зуб на родного отца, который, как видно, всем его желаниям потакал. Не скажу, что он был совсем уж откровенен, однако кое-то рассказал.


- И что же? - с затаенным ожесточением спросил Харт. - Что ему на сей-то раз не так, кроме того, что я ему все, что думаю, сказал, когда он этот ваш Предел исследовать вознамерился?


- По его словам, в каком-то из своих торговых дел ты с приятелями подставил непричастных людей, - ответил Курт, видя, как в глазах бауэра плеснуло недоумение, тут же сменившееся пониманием и смятением. - Я не мытарь и не имперский дознаватель, это не мое дело, да и Грегор сказал, что ты не по своей воле в это влез... Собственно говоря, я не собирался от тебя допытываться, что там приключилось, просто хотел перед вашим с ним разговором поставить тебя в известность, что дело не лишь только в том, что ты не желал отпустить его к Пределу. Что-то ты в своем парне всерьез задел, Мориц.


- Это я знаю, - хмуро отозвался тот, отведя взгляд и вдруг утратив все свое многословие. - Грегор... мальчик хороший. И... ответственный, хоть и чудит временами. Как дело до чего-то нешуточного - тут-то он да, тут-то он свою душу и проявляет, а душа у него добрая.


- Даже слишком, как я вижу.


- В наши времена - это верно, майстер Гессе, - согласился Харт и, подумав, добавил: - Хотя оно и во все времена так было, даже вон и в Христовы...


- Люди не меняются, - согласился Курт и кивнул на выход из городка: - Не стану тебя задерживать больше, иди. Надеюсь, с утра Грегор своего решения не изменит, и беседа у вас наконец-то сложится.


- Экие страсти в крестьянском семействе, - тихо пробормотал Мартин, глядя вслед почтенному бауэру, когда тот, душевно распрощавшись, ушел. - Не во всяком благородном доме такие увидишь... Ты услышал от него, что хотел?


- А ты?


- Не знаю, - помедлив, ответил Мартин. - Подводя итог всем нашим прежним попыткам его разговорить, я бы сделал вывод, что никаких странностей за Грегором его отец ни в детстве, ни в юности не отмечал - если, разумеется, ничего не скрывает либо сам парень, либо Харт. Зато отмечал ослиное упрямство и ангельскую душу. И любовь к экспериментам.


- И нелюбовь к капусте и торговле.


- Да, вручать дело папаше явно придется кому-то из дочкиных мужей... Должен заметить, хоть люди, по твоему убеждению, и не меняются, однако времена меняются определенно. Всего-то лет десять назад такая терпимость состоятельного крестьянина к желанию единственного наследника вот так все бросить и уйти в город - была чем-то исключительным. Уходили со скандалами, криками, руганью и отлучением от родного очага. Встречался мне в Эрфуртском университете преподаватель, доктор права, уважаемый студентами и даже пфальцграфом, автор пары трудов - из таких вот выучившихся крестьян. Что ты думаешь, отец его до самой смерти так и не впустил в дом и едва ли не проклял за предательство семьи. Что таким сыном стоит гордиться, так и не принял и не понял.


- Времена меняются, - согласился Курт, - а люди - нет. Отойди вглубь Империи, в какую-нибудь глухую деревеньку, так там этого твоего профессора еще и дубинками бы забили насмерть за колдовство, потому что он умеет сделать порох.


- При том, что сами наверняка чудят по мелочи, - усмехнулся Мартин, - но то ж, как водится, 'совсем другое дело'. Молока оставить кобольду - это ж не ересь, традиция. Крысиный помет кинуть в очаг от порчи - не колдовство, обычай. Мужу месячной кровью подошвы измазать или после причастия ему в похлебку поплевать, чтоб не изменял - тоже ничего страшного и совсем не еретично. А вот порох - да, порох это дьявольское наущение.


- Да... - задумчиво проронил Курт и, развернувшись на месте, потянул Мартина за локоть. - Давай-ка вернемся в дом.


- Что такое? - торопливо зашагав следом, переспросил тот. - Случилось что-то? Или что-то придумал?


- Ты ведь отчеты, в отличие от безалаберного меня, пишешь исправно, так?


- Они мне самому не раз помогали, и потом меньше писать - когда расследование уже окончено. Да и ты сам не раз убеждался - еще неизвестно, будет ли оно закончено и не придется ли кому-то его доследовать, исходя из отчетов покойного следователя...


- Да-да, отчеты - не бесполезная вещь, не спорю, признаю, каюсь, - оборвал его Курт, - и мне честно и искренне совестно за мою беспечность. Среди твоих записей есть и отдельный список всех пропавших, так? Ты ведь пытался высчитать периодичность исчезновений, стало быть, у тебя эти расчеты сохранились?


- Да, лежат отдельным документом.


- Отлично, - кивнул он, нетерпеливо рванув на себя дверь жилища матушки Лессар. - Неси.


На стол, сдвинув еще стоящие после завтрака тарелки в стороны, Мартин выложил кипу аккуратно исписанной бумаги, уверенно заглянул в середину стопки и выдернул один лист, отложив его в сторону. Однако майстер Бекер и впрямь к делу написания отчетов подходит ответственно, с невольным уважением подумал Курт, усевшись и пододвинув лист с расчетами к себе. Не то что некоторые...


- Что конкретно ты ищешь? - спросил Мартин, когда минута прошла в молчании, и он кивнул на бумагу в руке:


- Здесь все или только те, о ком точно известно, что в Предел они не уходили?


- Все, кого не видели исчезающим или хотя бы входящим в Предел, - уточнил тот и повторил: - Что мы ищем?


- Исчезновения, между которыми прошло около месяца. Двадцать семь-восемь дней, тридцать, тридцать два, около того. Садись, - кивком указав на табурет рядом, поторопил Курт. - Два глаза хорошо, а четыре - больше.



Глава 18



Община паломников просыпалась еще раньше Грайерца - сколь бы ранним утром кто-то из господ дознавателей ни приходил сюда, обитель искателей истины всегда бодрствовала. В последние же дни, казалось, лагерь не спал вовсе, лишь затаивался на время ночи, как сторожевой пес, готовый встряхнуться и ринуться навстречу новому дню со всеми его неприятностями вроде инквизиторов, донимающих одними и теми же вопросами всех без разбору.


Сегодня все было как прежде, однако едва заметных, но ощутимых перемен не заметить было нельзя, точно какая-то натянутая струна вдруг расслабилась и перестала звенеть от напряжения, давя на нервы. Сегодня, по свидетельству одного из паломников, Грегор Харт не улизнул из лагеря с наступлением утра: проснувшись и приняв трапезу вместе со всеми, он уселся на траву подле дороги, ведущей к городу, и пребывал там до тех пор, пока не явился его отец, после чего поднялся, перебросился с ним парой слов, и оба удалились, обсуждая что-то меж собою.


- Мы все рады, - не скрывая удовольствия пояснила Урсула, этим утром тоже не покидавшая пределов лагеря. - Уж больно изменился Грегор с его приездом, стал такой раздражительный, хмурый... Слепому видно, что с отцом он поругался, когда сюда уехал, и нам очень не хотелось, чтобы тут, в этом тихом месте, кто-то учинил склоку. Да и за Грегора переживали очень. Он ведь хороший мальчик, уж не знаю, за что отец на него так зол, но не думаю, что Грегор мог что-то серьезное натворить.


- Я с ним говорил вчера, - отмахнулся Курт. - Ничего серьезного у них не стряслось, обыкновенная семейная ссора, как то бывает у отцов с сыновьями. Особенно когда сыновья мнят, что сами лучше знают, что делать и как.


- Ох как я это понимаю... - сокрушенно качнула головой Урсула. - Уж поверьте... А вы, я вижу, один сегодня, майстер Гессе? - она невесело усмехнулась. - Допросов сегодня не будет? Пришли, чтоб убедиться, что у Грегора с отцом все хорошо?


Курт ответил не сразу; огляделся, видя, как смотрят в их сторону обитатели лагеря, неумело делая вид, что увлечены своими делами, и, наконец, кивнул в сторону:


- Пойдем-ка прогуляемся. А то под взглядами твоих приятелей я себя чувствую, будто лицедей на подмостках.


- Ох, майстер инквизитор, - усмехнулась Урсула, развернувшись и пойдя рядом с ним, - а уж я-то как... Знаете, что меня уж спрашивают? Не со своим ли интересом вы ко мне приходите. Да-да, - улыбнулась она, когда Курт удивленно поднял брови. - Видят, наверно, что мы говорим с вами спокойно, что вы передо мною факелами не размахиваете, я вот улыбаюсь с вами, ну и... Думают всякое.


- А Йенс? - уточнил Курт, обогнув крайний домишко и медленно двинувшись от лагеря прочь, и она непонимающе переспросила:


- Йенс? Гейгер? А что он?


- Он тоже это спрашивает?


- Вот и вы туда же, - вздохнула Урсула укоризненно. - Неужто никак в голове ни у кого не лежит, что одинокая вдова может просто говорить с мужчиной, просто молиться вместе, просто так же, как он, искать путь в жизни? Просто, так же, как с любым другим человеком, как с ребенком, стариком, как с женщиной?


- Бывает, - кивнул Курт, свернув на тропинку, ведущую к дороге в Грайерц, - однако искать обыкновенно легче вдвоем. Да и судьбою вы схожи, уж прости за болезненное напоминание, а похожие люди часто тянутся друг к другу.


- И мы тянемся, да. Но без вот этого вот, что вы себе там придумали, майстер Гессе. Не верите? Думаете, не бывает так?


- Отчего же, мне и такое встречалось. Был у меня в первые годы службы напарник, который еще в бытность свою вне Конгрегации остался без семьи... Тот вообще всех любил - и женщин, и стариков, и, сдается мне, распоследнего еретика с парой дюжин смертей на совести.


- 'Был'?..


- Что?.. А, нет, - улыбнулся Курт, пнув попавшийся под ногу ком ссохшейся земли, и бросил взгляд вдаль, на убегающую к Грайерцу изогнутую ленту дороги. - Он не погиб. Просто теперь не служим вместе... Он все тщился научить меня человеколюбию; должен сказать, безуспешно.


- Почему?


- Люди существа в большинстве своем гадкие, - пожал плечами он. - Двуличные. Подлые. Жестокие. Случаются, само собою, и праведники, но те порой еще хуже. Знаешь, как говорят - если в семье есть один праведник, остальные становятся мучениками.


- Люди... всякие бывают, - помедлив, отозвалась Урсула. - Такова наша греховная природа, все чаще мы именно ей и поддаемся, ведь это куда легче и приятней, а докопаться до глубин души, в которой спрятано то, что Господь туда вложил - это работа. Тяжелая, как ров копать. Понятно, что это мало кому хочется. Но я в людей верю, майстер инквизитор. Господь Иисус в нас поверил, иначе не шел бы на крестную смерть, ведь так? Как тогда можно не верить нам самим? Тогда мы пойдем против веры самого Господа.


- Интересный аргумент, - серьезно заметил Курт. - Надо будет взять на вооружение. А то, знаешь ли, порой и впрямь смотрю вокруг - и думаю, что самая тупая корова вон в том стаде заслуживает большей Господней милости, чем самый разумный из людей. Корова не лжет, подлостей соседке не подстраивает, политических войн не начинает, жует себе потихоньку и молчит. Не творит добра, но хоть не делает зла. При моей службе даже такое - редкость.


- Вы потому и видите во всех нас злонравных еретиков? - улыбнулась Урсула, и он хмыкнул:


- Знаешь ли, большинство еретиков и даже малефиков, что мне встречались, злонравными себя не считали. Тех, кто творил зло и понимал это, кто творил его осознанно - из ожесточенности или политических резонов, или в борьбе за что-то или против кого-то, а тем паче тех, кто просто наслаждался творимым - тех были единицы. Остальные искренне мнили себя носителями добра и истины... или ее искателями. А что на пути этого искания после них остаются людские страдания, разрушения или трупы, так то само вышло, они не хотели. Или жертвы их исканий нехитро списывались - как, бывает, торговцы списывают порченый товар, так они списывали порченых людей.


- Незавидная у вас служба, майстер инквизитор. Этак можно ведь всю душу растратить.


- С кем-то так и случается, - кивнул Курт. - Одни болеют душой за всех и каждого и в итоге оставляют службу, уходят куда-нибудь в архив, а то и в монастырь, другие... Другие высыхают, как старое дерево, и их уж ничем не проймешь.


- А вы - из каких?


- Хотелось бы сказать, что из первых, просто до монастыря еще не дозрел, это было бы красиво и возвышенно, но не могу.


- Так вас, стало быть, не проймешь? - уточнила Урсула и, вдруг встав на месте, сделала два шага назад.


Курт остановился тоже, медленно развернувшись к ней, и та отступила еще на шаг.


- Куда мы идем? - спросила она тихо и, не услышав ответа, повторила сухо и жестко: - Куда мы идем и о чем вы хотели говорить, когда позвали меня сюда?


- Об истине, - не пытаясь приблизиться, отозвался Курт ровно. - О душе. Ты, помнится, сказала, что не видишь в подобных разговорах ничего странного.


- Почему здесь?


- А почему нет?


- Действительно, - кивнула Урсула, чуть опустив голову, глубоко вздохнула и медленно сжала кулаки.


Все произошло в какой-то миг, а быть может, и меньше. Это было похоже на то, как когда-то он видел вблизи вспышку молнии - вот что-то случилось за долю мгновения, и вот уже все кончилось, а память, мысль все еще торопливо рисует картину того, что уже миновало, подсказывая ошалевшему разуму, что он пропустил.


Образ женщины напротив содрогнулся, будто прежде он видел ее под ровной гладью воды, и вдруг кто-то бросил незримый камень, и волны скорыми кругами устремились прочь.


Воздух вокруг низко зазвенел, будто став вдруг не невесомым и бесплотным, а тугим, упругим, как растянутая membrana огромной литавры.


Урсула распрямилась, вскинув голову, разжав пальцы, стиснутые в кулаки, и точно бы оттолкнула нечто вперед, от себя, к человеку напротив.


И вот тогда пришли они - боль и темнота. В глазах полыхнуло мраком, сокрывшим собою фигуру женщины, небо, лес вдали и весь мир, и тело огненной резью скрутило от макушки до ног, словно кто-то стиснул его в кулаке и попытался выжать, как перезрелое яблоко, вывернуть наизнанку, исказить. Дыхание остановилось - разом, как влетевшая в стену телега, спущенная с холма.


Он, кажется, попытался вскинуть руки. Но где его руки - Курт не понимал и не чувствовал, как не понимал и не знал, цело ли еще его тело или разум витает уже сам по себе, над ним, разорванным в клочья...


Руки...


Рука. Запястье правой руки - вот что еще подсказала память. Когда поколебался в глазах образ колдуньи, когда удар ее лишь начал набирать силу - тогда что-то вспыхнуло там, словно пламя, но это пламя - не обожгло, не ошпарило болью, а будто бы облекло тело плотным покровом, панцирем, броней...


Она, кажется, что-то сказала или крикнула. А может, это просто громовой набат и звон в ушах перекатился волной.


В груди сжалось сердце, как смятый ладонью бумажный лист, через долю мгновения заколотившись бешено и неистово, во тьме перед взором зажглись разноцветные мелкие звезды, мир вокруг отступил за пределы этой тьмы, пытаясь уйти дальше и дальше, выталкивая застывший человеческий разум прочь, в небытие. Набат и звон слились в единый гул, оглушающий и тяжелый, в голове что-то взорвалось, и мир сгинул.


Мира не было, кажется, вечность. Была пустота, беспросветная, непроницаемая... И это было почти прекрасно. В этой пустоте было легко и беззаботно, в этом упоительном безмыслии можно было просто быть, ни о чем не тревожась...


Без-мыслие... Без мыслей. Мысли. Тревоги. Что это значит? Откуда это?..


Мысли...


Мысли всколыхнули пелену мрака, обратив его сумраком, уже не таким плотным, уже рассеянным и сквозистым, как дым, и в блаженство небытия снова ворвалась боль.


Боль в груди - первое, что пришло вместе с реальностью. Давящая, пульсирующая, будто огромный камень сжимался и снова вспухал там, за ребрами. Плечи... У этого тела есть плечи, и они болят. Есть спина, и в нее отдается резкая и жгучая, как молния, боль. Есть руки, есть ноги, есть внутренности, и все это ноет, ломит, трещит по швам, как старый мешок...


'Хорошо. Больно - значит, живой. Не спать, курсант!'...


Это откуда?..


Что-то из прошлого... У этого тела было прошлое?..


'Продышался, Гессе? Отлично. Встать и бегом!'...


Да ты издеваешься, Альфред...


Альфред?.. Гессе?.. Кто это?..


'Что это было?' - 'Четки отца Юргена'...


'Они намолены, аж светятся. Ты их получил от того, кто их носил не ради красоты... Предсмертное благословение против предсмертного проклятья. Поглядишь, что будет сильней'...


Рука, правая рука... Броня, облекшая тело...


Тело лежит на земле, на удивление спокойно сообщил выглянувший из блаженной пустоты рассудок. У тела оказались глаза (тоже болят, услужливо подсказало оно), а перед глазами - высокое небо, ясное, неизмеримо высокое, с тихо ползущими по нему редкими облаками. Так тихо, спокойно и торжественно... Точно похоронная процессия, заметил до боли знакомый голос в мыслях, и если ты не пошевелишься, Гессе, это будут твои похороны, встать!


Гессе.


Точно. Гессе - это он. Это его тело лежит на земле. Курт Гессе, инквизитор первого ранга, агент Совета Конгрегации.


В голове тоже взорвалась вспышка боли, и всё вдруг встало на место.


Небо - это небо над Грайерцем. Грайерц, лес, Предел, Урсула...


Курт тяжело выдохнул сквозь зубы, снова вдохнул и услышал свой хрип, похожий на последнюю попытку повешенного втиснуть хоть немного воздуха в пережатую веревкой глотку. Собравшись, как перед прыжком, он с усилием перевернул себя на бок, видя теперь и утоптанную дорогу перед глазами, и опрокинутый на сторону лес, и свои руки в пыльных перчатках.


Руки уперлись в землю и медленно приподняли тело над дорогой.


Так. Уже хорошо. Встать...


Колени согнулись, усадив тело, мир перед глазами закувыркался колесом, к горлу подступила тошнота, и до слуха донесся еще один хриплый вдох.


Вдох. Выдох.


Еще раз. Хорошо. Еще раз...


Колесо завращалось медленней, тише, неспешно останавливаясь и все более придавая миру то положение, что ему определил Создатель: земля внизу, небо вверху, неподвижные, незыблемые, как законы мироздания. Мир стал четче, материальней, ощутимей, и собственное тело перестало быть сплошным комком боли, теперь уже можно было разложить ее на части и понять, что руки и ноги болят чуть меньше, голова - чуть больше, но сильней всего та боль, что поселилась в груди, словно сердце разорвали надвое, а потом слепили как придется и принудили биться дальше, истекая кровью. Кровь, казалось, текла по жилам, как мёд - густая и вязкая, похожая на болотную тину.


Ноги напряглись, медленно распрямились - и колени подогнулись снова, не удержав тело, ставшее вдруг тяжелым и будто чужим. Чужим... Словно кто-то стиснул его в кулаке и попытался выжать, как перезрелое яблоко, вывернуть наизнанку, исказить...


Курт опустил взгляд на руки, лежащие на коленях, и сжал в кулаке старые деревянные четки, все так же висящие на правом запястье. Невидимая броня, отразившая основной удар колдуньи, видимо, все же не оберегла всецело - Бог знает, почему, да и не это важно сейчас. Важно встать и не дать смертному изношенному телу закончить начатое малефичкой...


- Гессе!


Значит, я сижу спиной к городу, зачем-то отметил Курт, когда фон Вегерхоф возник из-за плеча и бухнулся коленями в пыль, заглянув ему в лицо.


- Жив? Слышишь меня, видишь?


- Да.


Это короткое слово едва выбралось на поверхность из сжатой болью груди, прорвавшись сквозь горло, как сквозь тесный овраг, заросший терновником. За спиной стрига возник Мартин - запыхавшийся и встревоженный, и когда Курт поднял голову, тот вдруг отступил на полшага и побледнел.


- Так плохо? - с усилием уточнил он.


Фон Вегерхоф, помедлив, молча взял его за руку, приподнял рукав фельдрока и оттянул край перчатки. Курт опустил взгляд. Сквозь кожу руки проступали вены, вздувшиеся и узловатые, как у глубокого старика, но не синеватые, а темно-серые, будто заполненные грязью или разбавленными чернилами. Стало быть, лицо должно глядеться и того краше...


- Ох Матерь Божья!


Бенедикт фон Нойбауэр и четверо его бойцов застыли рядом, глядя на майстера инквизитора с изумлением, опаской, сомнением... Но не со страхом. Хорошо. Молодцы. Не напрасно едят хлеб на конгрегатской службе...


Мартин бросил взгляд на четки, зажатые в его пальцах, и убрал ладонь с рукояти меча.


- Все-таки Урсула? - спросил он, приблизившись и присев рядом на корточки, Курт кивнул и застонал от нового всплеска тошноты.


- Мне надо к отцу Конраду, - сквозь зубы выдавил он, переведя дыхание.


- Мне все-таки кажется, что отходную планировать рановато, - заметил стриг напряженно, и он повторил, с трудом проталкивая слова сквозь боль в горле:


- Срочно. Причастие. Урсула... Она не бьет, она изменяет.


- Понял, - кивнул стриг; подставив плечо, фон Вегерхоф закинул руку Курта себе на шею и осторожно встал, подняв его на ноги.


- Господин фон Нойбауэр, - позвал Мартин, подхватив его с другой стороны. - Вы и ваши люди - в лагерь паломников. Женщина по имени Урсула - опасная малефичка, не пытайтесь задержать. Если она все еще там, что вряд ли, и если будет возможность - стреляйте издали, желательно в голову. Одного из ваших - за подмогой, пусть уходят солдаты из оцепления, в нем уже нет смысла. Окружить лагерь. Все его обитатели - предварительно обвиняются в ереси и соучастии в покушении на инквизитора. Все лишены права покидать лагерь. Без веских поводов силу не применять, но спуску не давать. Ждать дальнейших указаний.


- Да, майстер Бекер, - откликнулся рыцарь, молча кивнул одному из своих людей, и тот, отозвавшись таким же молчаливым кивком, бегом припустил к лесу.


- Дай-ка, - отодвинув Мартина в сторону, велел стриг, перехватил у него Курта и двинулся к Грайерцу. - Но будет быстрее, если я тебя донесу.


- Чтоб потом местные рассказывали, - с усилием возразил он, - как хлипкий мальчишка-помощник нес великовозрастного инквизитора на руках, точно девчонку?


- Ты вот-вот отдашь Богу душу, не время для конспирации.


- Я сдохну, и мне будет все равно, а вам тут еще работать. Просто не дай мне упасть. Я дойду.


- Уж будь любезен, - раздраженно пробормотал фон Вегерхоф, торопливо шагая и стараясь не столько вести его, сколько почти нести, удерживая одной рукой. - Иначе наплюю на все и закину на плечо, как куль.


Курт не ответил - тупая боль в груди вдруг вспыхнула резью, в голове на миг снова потемнело, ноги подогнулись, он споткнулся и не упал лишь потому, что повис на стриге, едва не потеряв сознание.


- Non, non, non, enfoire![101] - зло прикрикнул тот, подхватив его второй рукой и ускорив шаг. - Quel tas de merde![102] Не вздумай кончиться на этой дороге, Гессе!


- В порядке, - хрипло возразил он, пытаясь переставлять ноги вслепую, и стриг отозвался нечленораздельным шипением, в котором Курт разобрал лишь 'merde[103]' и 'fils de pute[104]'.


- Сделаем так, - решительно произнес Мартин. - От меня все равно никакого толку, посему я бегу в церковь и беру святого отца за шиворот. Пусть хватает дорожный набор и идет вам навстречу. Сэкономит какие-то минуты, но уж хоть что-то.


- Полный набор, extrema unctio[105], - добавил Курт, с трудом шевеля онемевшими губами. - Ибо как знать.


- Cours[106], - коротко бросил фон Вегерхоф, тоже ускорив шаг, и зло повторил: - Не вздумай, Гессе.


Он не ответил - на слова сил не оставалось, последних резервов организма хватало лишь на то, чтобы двигать ногами, уже почти не чувствуя ни их, ни подпирающего плеча стрига, зато четко ощущалась вновь надвигающаяся темнота, мягкая, убаюкивающая... В ней была тишина. Покой. Безмятежность. Темнота обнимала кротко и бережно, заглушая боль в теле и скачущие мысли, заграждая собою мир со всей его скорбью, заботами и тревогами...


- Не спать!


Курт вздрогнул и разлепил глаза, рывком вскинув голову, и сквозь вспыхнувшие от боли звезды попытался обернуться на голос наставника, которого быть здесь не могло и не должно было. Темнота рухнула обрубленным занавесом, вновь явив мир, солнце, небо, дорогу под ногами... В паре сотен шагов виделись холм и дома Грайерца, хотя прошло, казалось, лишь два-три мгновения с того момента, как он позволил себе закрыть глаза, и до того, как голос Хауэра выдернул его из небытия. Впереди, уже хорошо различимые на серой ленте дороги, спешили навстречу двое - Мартин и долговязый тощий человек в мешком висящем на нем одеянии священника и с дорожной сумкой.


- Еще полдюжины шагов, - мягко, словно ребенку, сказал фон Вегерхоф. - Не спи, ради всего святого, и держись за эту сторону бытия, Гессе, если надо - зубами, я знаю, ты умеешь. Мой лимит на мертвых напарников на эту половину века исчерпан, и лично я настроен отравлять себе жизнь твоим обществом еще хотя бы лет двадцать.


- А довольно живописное местечко для могилы, должен сказать, - тяжело ворочая языком, отозвался он и, видя, что буквально бегущий отец Конрад почти рядом, повелел: - Давай на обочину.

Глава 19



Академия святого Макария, 1401 a.D.



- Ты смогла бы повторить то, что сделала с этим человеком?


- С Каспаром?


Альта сидит на массивном, слишком большом для нее табурете, он не слишком удобный, зато она может болтать ногами, не достающими до пола. Хоть какое-то развлечение.


- Мама говорит, что такое делать нельзя.


- Но в тот раз ведь было можно.


- Мама говорит, что тогда другой случай. Он мог убить меня и собирался убить маму, папу и того беднягу, который им помогал меня найти.


- То есть, если ты будешь считать, что твоей жизни или жизни близких угрожает опасность, ты это сделаешь?


- Сначала надо убедиться, что правда опасность, а мне не кажется так.


- Это тоже мама говорит?


- Ага.


- Твоя мама для тебя большой авторитет, да?


- Чего?


- Ты ее слушаешься и считаешь всегда правой или почти всегда. Это значит 'авторитет'.


- Ну... - Альта на мгновение замирает, потом ерзает на табуретке, задумчиво почесывая нос, находит позу поудобнее и снова начинает болтать ногами. - Нет, не всегда. Вот мама, например, мне соврала, что папы нет, значит, не всегда она права.


- Соврала? - голос одного из трех людей за столом искренне удивленный. - Мне казалось, она считала его погибшим, разве нет?


- Мама мне все рассказала, как было на самом деле. Она боялась, что из-за своей службы папа меня втянет в неприятности, потому что у него много врагов, и может случиться вот такое, как случилось с Каспаром. Поэтому когда папа уехал, мама не искала его и не рассказывала про меня, и мне про него сказала, что он умер.


- Ты из-за этого на маму обиделась?


- Да, сначала, немножко. Мы чуть-чуть поругались.


- Чуть-чуть?


- Ну... Она мне объяснила, что хотела меня защитить. И вот она была права, такое и правда случилось, потому что Каспар узнал, кто у меня папа, и захотел ему напакостить. Я все равно сказала ей, что зря так, но теперь не обижаюсь.


- А ты довольно рассудительная для девятилетней девочки.


- Мама тоже так часто говорит. Мне кажется, ей это не нравится.


- Почему тебе так кажется?


- Ну... Она так всегда это говорила, знаете, таким голосом - 'Вся в отца!'. Недовольно так.


От стола с тремя людьми доносится тихий смешок, и сидящий посередине отец Бруно кивает:


- Да, мы ее понимаем.


- А почему?


- Это немного... мешает, когда все решения принимает один только разум, без чувств. Разве нет?


Альта хмурится.


- Кому мешает? Как это может мешать?


- Вся в отца... - доносится чуть слышный шепот, и снова такая же тихая усмешка.



***


- Так выглядит твоя 'защита', да?


Мама и папа говорят за тонкой перегородкой, которая делит комнату пополам. Там, в той половине, где дверь, стоит мамина постель, а узкая лежанка Альты здесь, в закутке с крохотным окном. Сейчас поздно, уже почти совсем ночь, и оба думают, что она спит. Надо только дышать тихо-тихо и свернуться вовнурь, чтобы мама не учуяла и не догадалась, а папа не догадается. Мартин говорит, что он самый хитрый, внимательный и самый умный инквизитор во всей стране, но этого мало, чтобы распознать бодрствующего человека, который лежит за стенкой с закрытыми глазами, не шевелится и тихонько ровно дышит...


- Нас допрашивают. Альту допрашивают! Как какую-то преступницу!


- Знаю, как это звучит, но это для вашего же блага.


Мама явно сильно расстроена. А по папиному голосу слышно, что он оправдывается. Мартин говорит, что папа ничего не боится, но Альте кажется, что он боится говорить с мамой и с ней. Его тогда так становится жалко. Он точно ничего плохого не хочет, неужели мама не чувствует? Не может быть. Должна чувствовать. Тогда зачем она так говорит?


- 'Вас этому учили', да? Вот так врать, глядя в глаза?


- Послушай, Готтер, ну неужели ты всерьез считаешь, что я желаю вам обеим зла? Просто подумай: она была с Каспаром не одну неделю. Понимаешь, что это может значить?


Мама не отвечает, но слышно, как она недовольно сопит.


- Открою тебе служебный секрет. Из допросов Каспара стало известно об одном способе внедрения агентов, которым пользуется он сам и его сообщники, это называется 'спящий агент'. Что такое обычный агент - ты ведь понимаешь?


- Тот инквизитор в Бамберге.


- Да. А спящий - это человек, которого обработали как следует и либо перетянули на свою сторону, либо внушили ему что-то помимо его воли, а потом как бы закрыли эту часть его памяти от него самого. И до определенного момента он ведет себя, как обычно, живет, как обычно, но вдруг в один прекрасный день в его голове что-то щелкает - и все меняется.


- То есть, ты все-таки считаешь, что Каспар сделал из Альты малефичку, и она ему поддалась?!


- Не злись. Ты злишься и меня не слушаешь. Нет, я думаю иначе. Точнее, я так не думаю, просто такая опасность есть. Она ведь еще ребенок, Готтер. Альта очень умная и сильная девочка, но все-таки такие переживания, испуг, и детский разум... Сама понимаешь. Еще не окрепший и податливый. Каспар умеет заставить делать то, что ему нужно, не особенно интересуясь желаниями своей жертвы, я это знаю по себе, испытал когда-то. И кто знает, не спит ли где-то в глубине рассудка Альты пороховой бочонок с тлеющим фитилем? И когда он рванет, даже сама Альта не будет понимать, что происходит, почему и зачем она делает то, что делает.


Альта открывает глаза и тут же снова зажмуривается, внимательно следя за тем, чтобы дыхание оставалось ровным, чтобы вся она оставалась свернутой в себя...


Ничего себе, весело. Это как же так, у нее в голове может сидеть какая-то дрянь, внушенная тем противным мужиком, и с этим ничего нельзя сделать? Надо вспомнить все подозрительные разговоры с ним, все подозрительные моменты... Но папа говорит, что эту часть памяти скрывают. Значит, она сейчас может и не помнить, что такие подозрительные разговоры были, вот говорили с Каспаром про невкусную кашу - раз, и выпал кусок памяти, а в это время он ей, может, внушил всех убить или сделать еще какую-то гадость...


- Я не говорю, что так есть, Готтер. Но раз уж мы узнали, что такая возможность существует - надо это проверить. Убедиться. А кроме того, Альта не обычный ребенок, и нашим надо понять, что с ней делать.


- То есть?!


Голос у мамы уже не раздраженный, а злой. По-настоящему злой. Интересно, а вот когда она злится, папа перестает ее бояться... Хотя должно быть наоборот же. Он странный...


- Девочки в Макарии никогда не воспитывались. Точнее, не воспитывались здесь, в основной обители, для них есть отдельное место, со своими наставницами, и там все немного не так, там свои тонкости. Но воспитываются они как правило с младенчества или совсем малых лет, да и девочки это самые обычные, даже если одаренные, а Альта при твоем воспитании - уже слишком... сложившаяся, слишком самостоятельна, уже слишком уникальна, и это было бы жаль в ней убить неверным подходом. С ней говорят в том числе и для этого - чтобы понять, чтобы увидеть особенности, привычки, склонности, возможности, увидеть, быть может, какие-то зазоры, над которыми надо будет поработать - и нам, и ей.


Вот что... Наверное, они все время спрашивают, сумеет ли она повторить удар, чтобы узнать, может ли это получиться вдруг, без ее желания... Боятся, ясное дело. Мама предупреждала, что будут бояться.


- Готтер, все будет хорошо. Просто надо пережить это время ради блага всех, в первую очередь - Альты.


Тишина. Тишина...


- Всё будет хорошо.


Тишина...


- Не надо, Курт.


Тишина...


- Ладно.


Тишина...


- Просто... - мама кажется смущенной, это странно. - Мне не нравится, как это происходит.


- Кхм... А вот это было неожиданно.


Голос у папы растерянный и обиженный... О чем это они?


- Нет-нет, не в этом смысле! Я... Просто это всегда случается как-то... не так. В первый раз - по необходимости, а второй - я сама до сих пор не понимаю, не уверена, почему это сделала. Не уверена, что это не было попыткой на тебя надавить и влезть к тебе в душу.


- А сейчас не уверена, что туда не лезу я?


- Я не знаю.


- А если я просто скажу, что это не так?


Тишина. Тишина...


- Курт, прекрати, щекотно.


- А так?


Тихий смешок.


- Курт!


- А так?


Тишина и какие-то шорохи... Вздох...


Ой, вот они о чем! Фу.


Альта отворачивается к стене, натягивает одеяло на голову и закрывает им ухо.



***


- Драсьти.


- Здравствуй, Альта. Проходи.


Сегодня напротив стола с тремя инквизиторами - два табурета, а не один, и подле второго стоит незнакомый человек. Немолодой, низкорослый, тощий, похожий на сухой сорняк, и исходящей от него силой заполняет всю комнату...


Альта делает еще шаг, закрывает за собой дверь и останавливается.


- Не бойся, проходи.


- Я и не боюсь.


Она продолжает стоять на месте, рассматривая человека у табурета. Лицо недружелюбное и какое-то помятое, взгляд задумчивый...


- Альта.


Отец Бруно бросает быстрый взгляд на незнакомца, медлит и продолжает:


- Ты помнишь, кто такие expertus'ы? Мы с твоим папой тебе рассказывали.


Она молча кивает.


- Это один из них. Ничего плохого он тебе не сделает, нам просто надо, чтобы ты еще раз ответила на вопросы, даже на те, на которые уже отвечала, но теперь - во время ответов позволив ему на тебя посмотреть. Понимаешь? Знаю, что это просьба неприятная, никто не любит пускать незнакомых людей в свою душу, но это действительно нужно, в том числе и тебе самой.


- Зачем? Думаете, я вам про всё вру?


- Нет, конечно.


- Тогда зачем?


Один из инквизиторов за столом покашливает, переглядывается с отцом Бруно, как будто прося разрешения говорить, и негромко спрашивает:


- Ты когда-нибудь делала что-то, а потом не могла понять, почему ты так сделала?


- Нет. Я всегда знаю, чего хочу.


Инквизитор усмехается.


- Понятно... Ну... давай я скажу честно, хорошо?


Альта кивает.


- Ты ребенок. Это не плохо, но у тебя сейчас такой возраст, когда твой разум только-только начинает крепнуть. В этом возрасте бывает всякое, в том числе необдуманные поступки, внезапные решения...


- Боитесь, что я разнесу тут все? Или с кем-то сделаю, как с Каспаром?


Кажется, инквизитор растерялся. Снова переглядывается с отцом Бруно. Вздыхает. Улыбается:


- Если совсем честно, то да, опасаемся. Не со зла, здесь никто не думает, что ты можешь решить что-то плохое сделать нарочно, просто...


- ...просто я ребенок, - скучающе договаривает Альта и недовольно морщит нос: - Еще скажите, что девчонка. Мне все говорят, что девчонки взбалмошные.


- Нет, этого не скажем, - серьезно возражает отец Бруно. - Здесь не те люди служат... Не обижайся, ладно? Тебе же самой потом будет легче учиться, если сейчас мы с тобою вместе заметим какую-нибудь загвоздку. Хоть будем знать, над чем надо будет поработать. Или наоборот - выяснится, что загвоздок нет, и тебя не будут изводить лишними лекциями и упражнениями.


Альта стоит на месте. Смотрит на отца Бруно. На человека у табурета. Тот неловко улыбается и разводит руками, словно говоря, что он здесь ничего не решает и сам не рад. Альта вздыхает.


- Ладно.


Она подходит к табурету и взбирается на него, человек садится рядом. Очень аккуратно, как будто боясь, что сломает, берет ее за руку. Закрывает глаза. Альта снова вздыхает. Тут инквизитор прав, открывать свою душу, свои чувства чужаку очень сложно. Не только потому что это чужак, потому что не хочется, а потому что даже когда хочется - что-то в глубине рассудка протестует и возмущается. Как будто ты купаешься, и тут входит кто-то в комнату, стоит и смотрит. Фу.


- Противно, знаю, - с сочувствием говорит человек рядом, не открывая глаз. - Я постараюсь не слишком грубо копошиться.


- Ладно уж, - великодушно соглашается Альта. - Раз так надо, чего уж.


Она открывается. Человек рядом удивленно шевелит бровями, но молчит. Вслушивается. Фу. Действительно противно...


Отец Бруно прокашливается и спрашивает:


- Ты смогла бы повторить то, что сделала с Каспаром?


Альта не медлит с ответом.


- Легко.


- А случайно могла бы? Просто если разозлишься?


- Нет.


- Почему?


- Потому что нельзя убивать людей. Каспар был не обычным человеком, поэтому остался живой, а обычного человека такое убьет. А людей убивать нельзя.


- Кто сказал?


- Бог. В заповедях. И мама.


- А если твоей жизни угрожают?


- Тогда можно.


- Так мама сказала?


- Нет. Папа.


- А что мама об этом думает?


Альта на мгновение заминается, буквально всем существом чувствуя, как прощупывает ее чужой разум... Фу. Фу.


- Не знаю. Они поругались немного из-за этого.


- Почему?


- Мама считает, что папа не должен так говорить, потому что я могу решить, что можно бить всех подряд.


- А ты?


- Что?


- Ты как считаешь?


- Конечно, я не считаю, что можно, я что, буйная?


- А почему ты уверена, что у тебя это не может получиться случайно?


- Потому что не может.


Три инквизитора молчат, смотрят. Ждут. Альта вздыхает, не скрывая недовольства от чужого наблюдающего разума. Пусть он им потом расскажет, что настолько глупые вопросы ее раздражают. Они серьезно не понимают или прикидываются?


- Ну вы же не будете убивать всех, кто вам не нравится, даже если это умеете?


- Нам для этого надо совершить какие-то физические действия, а это все-таки другое, они куда обдуманней, - мягко возражает отец Бруно; она отмахивается:


- То же самое. Если чего-то нельзя, этого нельзя. Это сидит вот тут, - она стучит пальцем себе по лбу.


- Но когда-то вы с мамой узнали, что ты это можешь. Как? Не потому ли, что ты что-то такое сделала ненамеренно?


- Нет, я сделала намеренно. У мамы был ручной волк, он приходил к ней кормиться, а потом приводил волчат. Потом волк куда-то делся, волчата тоже перестали приходить, все, кроме одного. Но он уже был не совсем ручной и иногда заигрывался. А однажды почему-то напал.


- На тебя?


- На нашу кошку.


- И ты... что сделала?


- Ударила. Я просто почувствовала, что смогу, и понимала, что сейчас будет, если получится. И смогла. Волк был почти чужой и дикий, а кошка моя, и я ее любила. Тогда мама и поняла, что я умею.


- Ты как-то тренировалась потом это делать?


Альта снова задумывается, и чужой разум напрягается, пытаясь нащупать ложь или злость... Для того, чтобы не выпихнуть его из себя, пришлось собрать немало сил. Все хорошо. Папа говорил, что это для ее же безопасности. Пусть смотрят. Скрывать ей нечего...


Ой...


Папа. Мама. Подслушанный разговор. 'Курт, щекотно!', шорохи и вздохи в тишине... Все мелькает в памяти за долю секунды, и память открыта настежь...


Человек рядом чуть заметно улыбается, все так же сидя с закрытыми глазами.


Ну и ладно. Ну подслушала. Ну и что. Не нарочно же. Своему знаменитому инквизитору лучше скажите, чтобы не выбалтывал секреты, если они такие уж секретные. А остальное вообще не ваше дело.


- Не совсем. Мама меня учила... как сказать... смотреть внутрь себя и... Ну, пробуждать это в себе, а потом гасить, пробуждать и снова гасить. Чтобы потом все это происходило четко по желанию. 'Как маленького ребенка учат писать куда положено', она так говорила. И потом уже вырастаешь - и всё, и уже не обдуешься ночью, как маленький. Как-то так это работает.


За столом с инквизиторами слышен легкий смешок, потом отец Бруно кивает:


- Да, очень доходчиво. А случалось, что загасить не выходило?


- Два или три раза. Тогда я била в дерево. В дерево бить трудно, оно живое по-другому, чем человек или зверь, но в него можно сбросить самое опасное, а остальное потом растворяется само. Но это было давно, я была совсем маленькая. Сейчас у меня такого не бывает.


Отец Бруно смотрит на человека рядом с Альтой, тот так и сидит, закрыв глаза, и его разум продолжает шарить в закутках души... Фу.



***


Сегодня отец Бруно говорит очень серьезно и выглядит уставшим. Он часто выглядит уставшим. Еще бы. Каждый день пытаться держать в узде такую уйму мальчишек, и у каждого свои заскоки... Отец Бруно часто повторяет, что в Конгрегации людей без заскоков не бывает. Наверное, правда. Наверное, сама Альта тоже добавила немало седых волос своему наставнику.


Отец Бруно теперь все чаще беседует с ними обеими, а не пытается поговорить с мамой потихоньку. И папа, когда появляется, тоже. Он редко появляется. 'Работал', - с улыбкой или со вздохом отвечает он всегда, когда Альта спрашивает, почему он не появлялся так долго. Теперь она уже редко спрашивает: знает, что стоит за этим словом. А маме не нравится, что теперь она волнуется и за папу тоже. Этого она не говорит, но в двенадцать лет Альта и сама уже все понимает. Маме нравилось, как было раньше - когда папа был неизвестно где, и мама про него почти забыла, и ей на него было наплевать, а как сейчас - не нравится. Мама волнуется, иногда грустит и часто нервничает, и, кажется, поэтому с головой окунается в работу, которую ей поручают - выхаживает самых тяжелых больных и раненых, обучает молодых и совсем маленьких будущих лекарей, и еще вот уже целый год она доверенный лекарь жены наследника. Та надумала забеременеть, а у самой еле душа в теле... Отец Бруно сказал, что в следующий раз Альта поедет в королевский замок вместе с мамой: все чаще не помогают обычные средства, а необычные отнимают у мамы много сил, ей может быть нужна поддержка и помощь, потому что пациентов выходит аж два, а лекарей - одна мама.


'Большая ответственность', - сказал отец Бруно. Два раза сказал. Так выразительно. Можно подумать, это и так не понятно...


- Три года.


Отец Бруно говорит с расстановкой, настоятельно, но в глаза маме не смотрит: знает, она этого не любит. Только Альте и папе разрешает... И вот еще Мартину. Мартина она жалеет и балует, и разрешает вообще всё.


- Три года мы пытались ловить даже не двух зайцев, а целую дюжину.


Мама молчит. Слушает. Недовольная.


- Совет следил за ее успехами все эти три года, Готтер, тщательно следил, анализировал, прикидывал... Это взвешенное решение, а не ударившая внезапно в чью-то голову идея. Мы распыляем ее таланты. Уча Альту 'всему понемногу', испытывая в разных областях приложения ее немалых сил, мы просто не даем ей сосредоточиться на том, что выходит лучше всего.


- Я больше не буду учиться?


Недовольство и возмущение в голосе выходит слишком откровенным, но Альта не извиняется - не до того сейчас.


- Будешь, конечно, - отец Бруно мимолетно успокаивающе улыбается. - Учеба, самая обычная, никуда не денется. Но твои сверхнатуральные способности - вот с ними придется что-то решать. Скажи, как ты сама чувствуешь - что лучше всего у тебя выходит?


- Лечить и калечить, - не задумываясь, отвечает она и видит, как мама морщится.


- Вот.


Отец Бруно удовлетворенно кивает, и мама не выдерживает:


- Пока что это вы калечите Альту! Додуматься же надо - тащить ребенка на потрошение мертвецов!


- Я не ребенок!


- Это называется 'анатомирование'.


- Меня никто не тащил!


- И это было необходимо для обучения.


- Ты же сама это делала!


- Но меня при этом не выворачивало в коридоре, - жестко отрезает мама, и Альта обиженно огрызается:


- Ну протошнилась и продолжила, подумаешь.


Отец Бруно вздыхает и умолкает, давая им обеим время остыть.


Мама упорно называет анатомирование потрошением и не скрывает, что ей это неприятно. Мама считает это неуважением к покойным и святотатством. Она всегда читает молитву перед началом анатомирования очень искренне, долго, всегда вдумчиво и вслух произносит заверения в том, что 'сие не ради праздного любопытства, не ради темного искусства, не ради глумления и попрания образа Божьего в человеке'. Альта тоже читает искренне, но с глубокой уверенностью, что Господь давно выслушивает их молитвы в академическом подвале со скучающим видом, как дежурный отчет, потому что и так знает, что Его служители тревожат мертвых не для развлечения, а чтобы спасать живых, а это дело богоугодное без сомнения, и зачем Его беспокоить всякий раз, когда это делается?..


- Альта талантливая и уникальная девочка, - продолжает отец Бруно терпеливо. - И эти два ее таланта, таких несхожих и, казалось бы, противостоящих, даются ей в равной степени легко. Тоже не без сложностей, само собою, она всё ж не чудотворец святой, но легче, много легче, чем прочим одаренным макаритам, и это просто нельзя упустить, нельзя эти таланты закопать. Добро бы Альте этого не хотелось, но твоя дочь сама рвется постигать...


- Вы хотите сделать из нее шпионку-бойца, как из матери Мартина?


- Мать Мартина, - сдержанно, почти благодушно отвечает отец Бруно, - никто и никем не делал. Она пришла в Конгрегацию сама, с собственными планами, сама выбрала своё поприще и никогда не делала ничего, что претило бы ей. Никто и никогда не вынуждал ее ни к чему. Мы здесь понимаем, что принуждение - не самый лучший метод и всегда порождает неприятности.


- Жаль, что здесь нет Курта, - с усталой язвительностью отвечает мама. - Вот для него-то это было бы новостью.


- Каждый воспитанник имел и имеет возможность отказаться от обучения. Да, альтернатива чаще не из приятных... Однако к Альте это отношения не имеет, сейчас ситуация другая, ситуация уникальная. И ее никто не заставляет становиться агентом или следователем...


- Но я хочу! - торопливо добавляет Альта, пока мама не успела еще что-то сказать.


Отец Бруно снова коротко улыбается:


- У тебя впереди еще много лет, чтобы утвердиться в своем решении или изменить его. Сейчас же нам надо решить, как не загубить твои способности и помочь им развиться. Это не значит, что мы махнем рукой на все эксперименты, но раз уж за эти годы мы выяснили, что целительство и... скажем так, боевое применение твоей силы... это и есть твои сильные стороны - будем развивать именно их в первую очередь и усиленно.


- Но как? Свиней убивать ударом, что ли? Так это проще простого, животное не защищено силой разума, я хоть сейчас могу уложить целое стадо. Люди - это совсем другое. Но я ведь не могу тренироваться на людях, простой смертный такого не выдержит. Если бы Каспар не был пропитан силой своего бога...


- Да, я помню. У нас есть один доброволец, которого так просто в могилу не отправишь, - отец Бруно опять улыбается, хотя видно, что он не слишком уверен в том, что говорит. - В любом случае, это будет не завтра. На днях вы обе отправляетесь в королевский замок, а когда закончите дела с супругой наследника - вас проводят в лагерь, в котором мы и сможем заняться делом, а наши expertus'ы к тому времени прикинут, что и как.


- И долго мы там пробудем? - мама по-прежнему недовольна. - На какое время у меня ученики останутся без присмотра? Мы только-только добрались до серьезной работы. Девчонки это переживут, а мальчишек потом придется заново вытягивать на прежний уровень.


Отец Бруно вздыхает. Не так давно основанное Общество сестер-целительниц святой Хильдегарды[107] состоит, разумеется, из девушек и женщин - целительство отчего-то дается им проще, чем мужчинам. Одаренные мальчики очень стараются, Альта точно знает, что никто из них не отлынивает, но работать с их талантами маме и другим наставникам очень тяжело. Отец Бруно считает, это потому что девочки заботливее, а мальчики нетерпеливые и нахрапистые. Мама никак не считает, она просто учит. И говорит, что если уж среди мальчишек появится действительно талантливый целитель - он большинство девчонок оставит далеко позади. Двое таких у мамы есть, она ими очень дорожит и за них волнуется. Говорит - если не давать им расслабляться и забывать наработанное, лучшие выпускники будут. Отец Бруно считает, это потому что у мальчишек силы больше. Мама с сомнением хмыкает, но не возражает.


С целителями-expertus'ами еще столько непонятного, еще не все правила для них утверждены, и наставникам приходится, как говорит папа, 'перезапрягать коня на ходу'. В прошлом году один из лекарей, который когда-то лечил старого ректора, еще когда никакого ордена не было, перестарался - слишком упрямо пытался вытащить раненого по сути с того света, и тело не выдержало. Умер прямо рядом с ложем больного. Сам раненый прожил после этого сутки и тоже умер. Шума было много. Папа, кажется, расстроился - он немного знал этого целителя. И маме велели на занятиях почаще повторять воспитанникам, что всё хорошо в меру, и самопожертвование - в первую очередь, а смерть от переутомления никого не спасет и лишит помощи тех, кто останется без лекаря...


- Я бы предложил Альте остаться в лагере одной, - пожимает плечами отец Бруно. - Но ведь ты бы не отпустила.


- Разумеется.


- Хотя нет в этом ничего страшного. Тамошний наставник, конечно, не нянька, но и Альта уже не беспомощный ребенок; Дева Мария была всего-то на пару лет старше, зачав Спасителя...


- Это дело нехитрое, - мрачно перебивает мама. - И мне такие аналогии не нравятся. Так сколько мы пробудем там?


Отец Бруно отвечает.


Он что-то говорит, но Альта не слышит - голос расплывается, как мокрое пятно по скатерти, утекает прочь, вдаль, и образы людей рядом тоже рассеиваются, словно они выложены песком, и вот дует ветер - все сильнее и сильнее, разметая очертания...


Голоса уже не звучат, и Альта больше не сидит у старого деревянного стола.


Она стоит в полной тишине, она уже не девочка в келье академии, она взрослая женщина, ей двадцать три года, и она... где?..


Вокруг пустота. Пустота не пугающая, это не мрак и не тревожные сумерки. Цвета просто нет. Нет ничего. Есть только пустота, и в пустоте есть только она сама и...


Мартин. Он стоит спиной к Альте, впереди, шагах в десяти, на краю пустоты, и смотрит вниз. Внизу, прямо у его ног, чернота, похожая на огромную лужу. Чернота неподвижна, но все равно кажется, что она ходит волнами, пытаясь добраться до ног человека.


Альта делает шаг, чтобы приблизиться, хочет окликнуть... Тело не подчиняется, и ни звука не прорывается вовне.


Мартин тоже делает шаг вперед - и у него получается, он идет, идет осторожно, медленно, но уверенно, входит в черноту, потом еще шаг и еще, и продолжает уходить. Он не слышит немого оклика. Не видит никого. Смотрит прямо перед собой и уходит все дальше...


Чернота скрывает его с головой, и время замирает. Уже не оклик, а крик стремится наружу - и все равно не прорывается сквозь онемевшее горло, и не выходит шевельнуться, пустота сжимает, не позволяет двинуться и даже шепнуть.


Замершее время падает в вечность - и чернота расступается. Мартин выходит из нее - медленно, тяжело, как из зимней реки, он смотрит на свою руку, пальцы сжаты в кулак, пряча что-то в ладони, и он боится это выронить.


Чернота висит на нем клочьями, как паутина, липкая и гадкая. Мартин отряхивается, сбрасывая с себя черные лоскуты, и они тают, упав в пустоту. Он идет вперед, продолжая сжимать кулак, и только подойдя вплотную, видит Альту. Он смотрит растерянно и молчит.


Наверное, ему было туда нужно, в черноту. Просто так он бы туда не пошел. Наверное, это было что-то важное. Но почему ж он вечно лезет в самую гущу неприятностей!


Пустота перестает давить, позволяет заговорить и шевельнуться, и Альта шагает вперед и укоризненно вздыхает:


- Ма-артин...



***


Фридрих аккуратно убрал прядь, упавшую на лицо ведьмы, и снова подпер голову ладонью, упершись в подушку локтем. Альта хмурилась во сне. Она часто хмурится во сне. Слишком часто...



Глава 20



- Быть может, всё же лучше приляжешь?


Курт приподнял голову, склоненную над отчетом, который составлял последние полчаса. Буквы складывались с трудом - мелкие движения еще давались нелегко, спустя несколько минут руки начинали подрагивать, а голова кружиться, однако в себя он приходил куда быстрее, чем ожидал, хотя неприятное покалывание в груди нет-нет, да и просыпалось вновь.


- В могиле належусь, - возразил он и косо ухмыльнулся: - Тем паче, что я к ней теперь полностью готов в любое время.


- Брось, mon ami, ты за пару часов наверстаешь все отпущенные грехи, - отмахнулся фон Вегерхоф и, присев напротив, вздохнул. - Паломникам посчастливилось, что ты выжил. Je pense[108], Мартин был готов устроить аутодафе всему лагерю, не сходя с места.


- Это вряд ли, - все-таки отложив перо, Курт сжал и разжал пальцы, поднял ладони перед собою и поморщился, увидев, как они едва заметно дрожат. - Быть может, раздал бы пару тумаков, и на том все кончилось: он для глупостей парень слишком рассудительный и благоразумный. Видел - он был готов меня заколоть прямо на этой дороге, когда узрел мой дивный лик?


- Так ты скажешь, наконец, как сумел догадаться, что пересилить эту дрянь можно причастием? Нет, не в смысле - почему ты внезапно осознал пользу Святых Даров, а применительно именно вот к этому? Отчет - дело важное, но хотелось бы услышать это сейчас.


- Я не догадался, скорее почувствовал... - начал Курт и, подумав, поправил сам себя: - Или предположил. Словом, тогда мне это показалось логичным. Я помню, как меня ударил Мельхиор в подземелье Кельна, и это было совсем не похоже на то, что я ощутил сегодня.


- И что было сегодня?


- Такого, что я пережил сегодня, я не видел и не чувствовал прежде никогда. Не скажу, что большая часть моей службы состояла из стычек с малефиками, способными убивать или калечить словом или незримым ударом, однако испытать на себе доводилось всякое. Такого - ни разу.


- Ты сказал 'она изменяет'.


- А ты ответил, что понял меня.


- Предположил, что понял, - уточнил стриг. - И теперь хочу понять, так ли это. Минотавр - ее работа?


- Подозреваю, что да. То, что я почувствовал, когда удар достиг цели... Это было похоже на попытку вывернуть меня наизнанку, отдельно вывернуть каждый орган, в каждом органе - каждый сосуд и связку, и так до наимельчайших частиц тела. Уж не знаю, намеревалась ли Урсула превратить меня в лягушку, но ощущение, что меня попытались pro minimum перелицевать, было явственным. Подозреваю, что ей такое не впервой, потому она и не стала тратить время и силы на то, чтобы бить дальше: была уверена, что мне и так конец... И вот тогда я вспомнил твой опыт. Твое причастие, которое изменило измененного тебя.


- Смелое предположение, - заметил фон Вегерхоф после нескольких мгновений молчания. - Не сказал бы, что ситуации настолько схожие, хотя и... А если б не помогло?


- Других идей в любом случае не было, - усмехнулся Курт, - а у этой было хоть какое-то обоснование. И как видишь, я жив, не стал коровой или огородным слизнем, и судя по тому, что, пару часов отлежавшись, с каждой минутой чувствую себя все лучше - обоснование оказалось верным... А отец Конрад теперь до конца дней не забудет, как стал свидетелем Господнего чуда; небольшой полезный довесок ко всему произошедшему.


- А ты?


- Что я? - нахмурился Курт. - Забуду ли я о об этом? Не хочу принижать Высокое Начальство, но к Его чудесам я за последние лет двадцать пять уже почти привык.


- Я не о том, что случилось после твоей увлекательной беседы с нашей еретичкой, я о том, что случилось во время оной. Ты снова пережил то, что пережить простой смертный был не должен, и...


- Четки, - не дав стригу договорить, коротко пояснил Курт, и тот запнулся, глядя на его руку. - Просто четки. Никаких моих скрытых талантов. Просто святой Юрген где-то в приемной Главного имеет доступ к Его высокому слуху и все еще следит за судьбой непутевого инквизитора, который недостаточно искренне верит в Божьи чудеса... Этак он добьется прямо противного - я к этим чудесам настолько привыкну, что в следующий раз, не получив помощи свыше, напишу жалобу на бездействие со стороны Небесного Отдела поддержки.


Фон Вегерхоф мельком улыбнулся, задумчиво глядя на старые деревянные бусины, и Курт мог поставить ту самую правую руку, на запястье которой висят завещанные ему четки, против сломанной пуговицы, что он знает, о чем думает стриг. Эта тема уже поднималась в Совете - поначалу дипломатично и деликатно, а после и без обиняков: что станет с четками и присовокупленным к ним благословением, когда не будет в живых их нынешнего носителя? Перейдет ли вместе с ними к новому обладателю сего предмета хотя бы часть покровительства теперь уже очевидно святого Юргена, или эти старые бусины станут просто памятной вещью, и не более? Если да - передастся ли любому новому хозяину или лишь потомку старого?


Проверить это было невозможно, посему дальше теоретизирования дело так и не ушло.


- Пока ты спал, прибыл солдат фон Нойбауэра, - оставив тему чудес, сообщил стриг. - Привез ответ из отделения, в чьем ведении находится Дахау. Должен заметить, фамильные традиции - это замечательно, однако отдельные обычаи семейства Гессе не могут не вызывать недоумения, а если говорить прямо, но все еще дипломатично - некоторого раздражения. Я едва сумел его убедить не будить тебя и не 'зайти позже', а отдать привезенное им письмо мне, что было довольно сложно, если учесть, каким идиотом я выглядел поначалу, когда никак не мог взять в толк, о каком письме речь. Я понимаю, что мои слова снова пропадут втуне, но не могу не сказать: было бы неплохо, если б ты хотя бы изредка, работая в группе, вспоминал об этом факте.


- Получив ответ на свой запрос, я рассказал бы вам о нем в любом случае. Так что там было?


- Ничего особенного, - вздохнул фон Вегерхоф. - Все то же самое, что Урсула рассказала о себе, и в целом данные совпадают.


- В целом?


- Такая семья действительно была. Урсула Глёкнер действительно жила на юге Дахау, ее муж и сын действительно погибли, утонув в болоте. Дальнейшие сведения можно расценивать по-разному. По словам соседей, однажды Урсула просто пропала: ее не видели несколько дней, пытались искать, не нашли и постановили считать утонувшей там же, ибо после смерти мужа и сына она часто ходила по той самой тропинке 'без видимой цели и не вполне в разуме', ушла в себя, почти перестала разговаривать... Соседи сделали вывод, что она окончательно повредилась в уме, и какие-то извороты этого ума завели ее в топь. Посовещавшись, местный священник и те самые соседи решили, что, желай она покончить с собой - избрала бы более простой способ вроде, par exemple[109], удавления, и человек в здравом рассудке ради такого не полезет в тину. Таким образом, причислять ее к самоубийцам не стали, заочно отпели и забыли.


- Описание внешности совпадает?


- Рост, форма лица, цвет волос и тому подобные мелочи - да, но так как особых примет у Урсулы не было - сам понимаешь, насколько все это неточно. Все же думаешь, ее историей просто кто-то воспользовался?


Курт вздохнул.


- Повторю то, что сказал этим утром, Александер. Я в последние годы привык к тому, что крестьяне начинают к месту и нет бросаться латинскими цитатами из Писания, что торговцы могут худо-бедно поддержать богословскую беседу, а какая-нибудь горожанка может с помощью брата-студента изучать семь искусств просто потому что ей так хочется, и даже достичь в этом успехов... Но я не верю, что живущая на окраине какой-то дыры женщина, всю свою жизнь видевшая лишь колодец, кухню и болота, может делать столь сложные душеведческие заключения.


- Из своего дома та Урсула исчезла за полгода до того, как здесь появилась эта... - неуверенно заметил фон Вегерхоф. - И сие тоже можно расценивать по-разному. D'une part[110], это достаточное время, чтобы пешком дойти до Грайерца, часто и подолгу задерживаясь где-то в пути. И кто знает, с кем она могла в эти месяцы знаться, насколько эти душеведства - ее собственные, а насколько нет, и кто мог вложить в ее голову эти мысли...


- D'autre part[111], - возразил Курт, - теперь, помимо наших предположений, у нас есть и кое-какие факты. И я не верю, что женщина, обладающая такой силой, всю свою жизнь сидела в глуши и варила каши, или что сила эта в ней проснулась внезапно.


- Как показала практика, Гессе, мы все еще многого не знаем о таких дарованиях, и можешь ли ты поручиться, что ее талант не был спящим и не проснулся после душевного потрясения?


- Что-то одно из этого могло бы иметь место - или вложенные в голову сложные идеи, или сила, или ее внезапность... Но не всё сразу. И - вот еще. Ты был рядом со мной, пока эта дрянь все еще пребывала во мне и пыталась перекроить мое тело. Я так и не спросил, а сам ты так и не сказал, но я по твоему постному лицу вижу, что в голове у тебя с той минуты варится нечто неприятное. Итак, что ты тогда чувствовал? Это была магия крови или нет?


- Скорее да, чем нет, - поморщившись, точно от вони, не сразу отозвался стриг; Курт кивнул:


- Вот тебе и еще один факт. Можно ли ее постигнуть до такой степени за каких-то полгода даже одаренному? Таким образом, - подытожил он, не услышав ответа, - мы тут имеем Каспара в юбке.


Фон Вегерхоф снова вздохнул, не ответив, и Курт невесело хмыкнул:


- Вот так и решишь, что прежние методы-то подейственней были. Если б всю эту компанию, как во времена оны, сразу согнали на костер - попалась бы вместе с ними и наша одаренная хозяюшка, и ее приятели с тягой к поварским изыскам... Да, знаю, - не дав стригу возразить, отмахнулся он, - как раз она бы и не попалась, скорей всего, да и не стала б она в те самые прежние времена вот так лезть на глаза. В нынешнем положении вещей есть и свои положительные стороны.


- Мартин, - тихо сказал фон Вегерхоф, снова не ответив.


Дверь распахнулась, едва не ударившись о стену, и инквизитор почти влетел внутрь - хмурый, как дождливое небо; остановившись на пороге, он бросил взгляд на Курта за столом, на бумагу и чернильницу перед ним, и закрыл за собою дверь - уже спокойно и неспешно.


- Как самочувствие? - уточнил он, пройдя к столу и усевшись напротив, и Курт изобразил нарочито бодрую улыбку:


- Как у пережеванного и сплюнутого куска мяса. Но на доклад к высшему начальству уходить раздумал... А у тебя что? Как я понимаю, наша матушка Урсула исчезла в неизвестном направлении?


- Да, - болезненно дернул углом рта Мартин. - Точнее, во вполне известном, но да, исчезла. И выходит, ты подставился зря... Никогда себе не прощу нашу задержку.


- Брось, уверен - вы спешили, как могли. Тут, скорее, следует упрекнуть меня за самонадеянность: я не допустил мысли, что эта женщина способна на нечто подобное, хотя по опыту должен был рассчитывать на худшее.


- Я не хотел заострять внимания, ибо тебе и так досталось, - кивнул фон Вегерхоф, - однако, раз уж ты сам о том заговорил, Гессе... Когда мы говорили 'задержать до нашего прихода', это означало 'говори