Ох и трудная эта забота из берлоги тянуть бегемота.
  Книга 3.
  
  Нас никто не спрашивает, забрасывая в мир живых.
  И точно так же не спрашивает, возвращая в неведомое.
  (Философская концепция)
  
  
  Глава 1. Накануне
  Февраль-июнь 1914г.
  
  Есть в русских лесах места, где каждый чувствует доброе внимание и защиту. Да, именно так - внимание и защиту, как будто его окутывает невесомый купол, предохраняющий от невзгод. У попавшего в такое место возникает ощущение внутреннего покоя, гармонии, мучавшие опасения вдруг отступают, и вся эта благодать валится на каждого посетившего такое место не спрашивая: добрый ты человек, или скверный. Под такой защитой, кажется, отступает даже мороз, хотя термометр этого не отмечает. Такие места встречаются и в глухомани, и в городских парках, но вдали от людей их найти проще.
  В этом мире на такое место Зверев наткнулся девять лет тому назад, когда после успешного отъема денег у сознательных и несознательных граждан, трое переселенцев попали к сказочному лесному озеру.
  В тот день они сюда вышли с севера - сегодня с юга, практически из-под Москвы. Пришли встречать день Красной армии, и встреча эта была символичной. Во-первых, пошел десятый год их пребывания в этом мире, но, главное, через полгода начнется Первая мировая война. Названия войны будет меняться. Для России она станет Второй Отечественной. Потом ее нарекут Великой, но позже, видимо устыдившись, она станет просто Первой мировой. Сейчас, все трое стояли среди вековечных сосен в месте выхода силы (так это явление предпочитал называть Дмитрий Павлович).
  Зверев вспомнил, как однажды проверил свою знакомую на таком же местечке под Дубной. Оно находилось рядом с тропой к реке Дубне, что слева огибала лабораторию высоких энергий института. Женщины вообще чувствительнее мужчин и опыт удался. Дмитрий зигзагами вел Марину с завязанными глазами к таинственному месту. Кружил, сворачивал влево и вправо. Чтобы не выдать себя моторными реакциями, направлял девушку похлопыванием веточкой по плечам. Оказавшись в центре крохотной площадки диаметром двенадцати-пятнадцати метров, Марина, будто споткнувшись, остановилась. Подняв руки, сомнамбулой стала ощупывать невидимый купол. Димон поразился, как с завязанными глазами она точно определила границы невидимого купола. Он на это потратил многие месяцы, да и само наличие источника заметил далеко не сразу.
  Стоящий рядом Мишенин размышлял, как бы сложилась его судьба, не удержи его Зверев с Федотовым от наивных глупостей. Ничего хорошего в таком прогнозе не виделось, зато сейчас он отец двоих детей, за их будущее Ильич не опасается. За девять лет Мишенин переквалифицировался из либерала конца ХХ века в нормального человека. Причин много: возраст, российская реальность, Настасья Ниловна и женевское окружение. В революционно-политической тусовке, Ильич нашел тех самых демократов его родного мира. Таких же бескомпромиссно-крикливых, таких же бестолковых, и все же, таких родных и близких по самой своей сути. Как сказал поэт мира переселенцев:
  
  И как всегда индифферентны,
  Многозначительно бедны,
  Российские интеллигенты,
  Цвет, умирающей страны.
  
  Издевательски-едкие слова Александра Дольского в равной мене относились к прослойке того и этого мира с воодушевлением чавкающей о своем особом предназначении.
  Полгода тому назад, математик 'материализовался' в Монреале. Он теперь канадский поданный Вальдемар Маршаль с франко-русско-германскими корнями, перебравшийся в Канаду из Аргентины. Это запасной вариант на случай большого драпа.
  Федотов бездумно смотрел на освещенные последним закатным солнцем вершины сосен и наслаждался подаренным умиротворением.
  Тихое потрескивание костра, истекающее жиром мясо и щедро разлитое по кружкам 'столовое N 21'. Казалось бы, все, как девять лет тому назад, но как же сегодня тяжело произнести первые слова.
  Первую мировую российское общество встретит с энтузиазмом, русско-японская война его, по большому счету, ничему не научила. Люди валом пойдут на призывные пункты. Унтер офицеры согласятся идти рядовыми, лишь бы взяли. И по дури будут брать, теряя ценнейшие кадры. Связка 'война-беда', войдет в народное сознание позже, и речь Молотова двадцать второго июня будут слушать в полной тишине.
  Борис взял в руки кружку. С тоской посмотрел на выступившие звезды, и, словно услышав подсказку, произнес:
  - Через полгода война и мне все чаще вспоминается: 'Делай, что должен - и будет, что будет".
  - Это Марк Аврелий, в подлиннике немного иначе: "Делай, что должен, и свершится, чему суждено", - поправил Федотова математик.
  - Хм, и откуда ты все знаешь? - в который раз удивился Зверев. - Друзья, - резко сменил тему Дмитрий, - давайте за троих нашить бойцов.
  - Вместе с Поповым за четверых, - Федотов напомнил недавно ушедшего из жизни первооткрывателя радио.
  Правильные слова дорогого стоят. 'Эх, война, что ты сделала подлая', эти строки будут написаны много позже, но перенесенные в сознании переселенцев здесь и сейчас они порождали совсем иной масштаб и иное понимание. И как знать, сколько русских жизней спасли три павших бойца из Вагнера.
  Ровно девять лет тому назад три выходца из иного времени сидели на этих промороженных бревнах и точно так же наслаждались теплом зимнего костра.
  Звереву недавно 'натикало' тридцать шесть. Уже возраст. Наивностью он и раньше не отличался, поэтому к славе 'гениального киношника' относился со скепсисом, зато пользовался беззастенчиво. В иных местах этот значок творил чудеса. Как это ни странно, но драки на политическом олимпе закалили его даже больше, нежели создание собственной маленькой, но очень кусачей армии. В какой-то момент Дмитрий осознал, что в 'триумвирате' переселенцев он выходит на лидерские позиции. Последнее время в политические дела Федотов почти не вникал. Зато теперь все просчеты становились только его Дмитрия Зверева. Такое положение и возвышало, и тревожило.
  Очередное предложение поднять чарки за Русское оружие прозвучало вовремя. Затем вспомнили о пулеметах, о подводниках и авиаторах.
  Мишенин не был бы Мишениным, если бы его не повело на философствование:
  - Странное состояние, - словно к чему-то в себе прислушиваясь, задумчиво произнес Ильич, - умом понимаю: если нужен результат, делай сам, но два миллиона погибших на фронте... .
  Знать и не предупредить - вот то, страшное, что не давало ему покоя, поэтому хотелось спрятаться, чтобы никто ничего не знал. Одновременно, сегодняшний сорокачетырехлетний Мишенин отдавал себе отчет - от такого предупреждения ничего бы путного не вышло. В лучшем случае их могли признать идиотами или мошенниками, а в худшем... . О худшем даже думать не хотелось. Все так, но сердцу не прикажешь, и фраза о двух миллионах потерь на фронтах первой мировой вылетела против воли хозяина.
  - Эт, Ильич, расплата за наше российское соплежуйство, - не забыв плеснуть каждому, меланхолично заметил Зверев, - и ничего с этим не поделаешь. Как говорит Старый, такова реальность данная нам в ощущениях.
  - Это написал Ленин и по другому поводу, - встал на защиту истины математик.
  - Не суть, - отмахнулся от правдолюбца бывший морпех, - не у тебя одного кошки в душе все углы обоссали. Ты пойми, не в одной мировой войне дело, поэтому, отдавать наши знания не самым умным дядям есть, что? - склонив голову к гитарной деке, Зверев по-разбойничьи посмотрел на математика снизу вверх. - Правильно! Хрен им на всю морду!
  - Угу, - поддержал товарища Федотов, - сила, брат Мишенин, в правде, а правда она такая,- Борис замысловато покрутил в воздухе эмалированной кружкой, - если даже привлечь большевиков или эсеров, ничего из этой затеи не получится. Там сложившаяся идеология и при первой же возможности нас эти упоротые сметут. Так что, только своя партия без фанатиков, а идеологию мы всегда подправим в свою пользу.
  - Эт, точно! - заржал Зверев. - Старый забыл добавить: фанатиков в четвертой стадии к ногтю сразу, остальных после переворота.
  - Да ну вас, - обиженно махнул на друзей Мешенин, - как дети.
  Впрочем, обижался он не долго, 'Маркитантка' Окуджавы всех помирила:
  
  Отшумели песни нашего полка,
  отзвенели звонкие копыта.
  Пулями пробито днище котелка,
  маркитантка юная убита.
  .......
  Спите себе, братцы, все начнется вновь,
  все должно в природе повториться:
  и слова, и пули, и любовь, и кровь...
  Времени не будет помириться.
  
  Стоит отойти от костра на несколько метров, как ты оказываешься в другом мире. Такова особенность зимних стоянок. Разговоры доносятся едва различимым бормотанием, мохнатые лапы елей с шапками снега кажутся опахалами, заботливо прикрывающими путников. Лунный свет, едва заметный у костра, полыхает неземным яростно-белым светом. После жала от костра, мороза не чувствуется, зато по схваченной морозом лыжне можно ходить даже в тапочках.
  Отойдя на полста метров, Федотов поднял голову к небу. Луна, мириады звезд Млечного пути, звенящая тишина и мурашки по спине от осознания величия вселенной. Если не знать, что совсем рядом полыхает костер, можно подумать что ты в снежно-лесной пустыне.
  Правильно ли они поступили? Может быть, действительно, имело смысл обратиться сразу после переноса к властям, к общественности?
  В этом мире российское общество отнюдь не бессловесная субстанция. Тем паче, если грамотно преподнести свое нездешнее происхождение. Подтолкнуть правительство к невмешательству в европейскую бойню и убедить нажиться на обеих сторонах. А если не получится, то хотя бы подсказать о снарядном и патронном 'голоде'. Заодно крепенько заработать.
  А может, стоило взять за жабры большевиков? Влить в них денег, заставить пересмотреть наиболее одиозные догматы и структурировать партию по вертикально-пирамидальному принципу: на верху генсек Ленин, ниже его вице-премьеры - Троцкий, Сталин, Бухарин, еще ниже ... . После взятия власти не допустить даже попыток немедленного строительства коммунизма, а нацелиться на серьезнейшую работу продолжительностью минимум в пару столетий, и никаких мировых революций! Это словосочетание должно стать самым тяжким грехом, прописанным в УК, как без права переписки. Конечно, присоединять дружественные режимы надо. Например, тот же Катар или Кубу, но по чисто экономическим соображениям, и не увлекаясь.
  Людям, дружащим с головой, совершенно очевидно, что поменять мировоззрение всего лишь горстки революционеров есть утопия под стать поиска философского камня. В противном случае всех революционеров давно бы распропагандировали. Кстати, самым талантливым перевербовщиком оказался Сережа Зубатов. Вот, кто был настоящий виртуоз, но даже ему не удалось переубедить ни одного авторитетного противника монархии.
  Интересен случай с Федором Михайловичем. Неделя, проведенная им в камере для приговоренных к 'высшей мере социальной защиты', или, как тогда писалось, к смертной казни посредством расстреляния, на Достоевского подействовало отрезвляюще, и как знать, стал бы он великим писателем, если бы не тот дикий случай.
  И вот, если даже с крохотной компанией заговорщиков номер с изменением мировоззрения не проходит, то с какого бодуна переселенцам окажется под силу перевернуть сознание высшей знати гигантской страны!? Каким же надо быть наивным, чтобы верить в такие чудеса.
  Увы, звездам было не до метаний козявки, возомнившей себя мыслящим существом, и откровение на переселенца не снизошло.
  'Не ответив мне, звезда погасла, было у нее немного сил'.
  ***
  Ширк-ширк, ширк-ширк - монотонно скрипят по снегу лыжи. От лесного озера до ближайшей базы стрешара полтора часа, а в рюкзаке за спиной меньше пуда. Прогулка, однако. На Дмитровской базе уже топится баня, потом обед. К вечеру автомобиль развезет путешественников по домам.
  Вчера до полуночи вспоминали свой мир. Оказывается, все имели общих знакомых в Дубне, особенно Ильич с Федотовым, и непонятно, почему этот разговор произошел впервые. Гадали, что могло статься с их Российской Федерацией к началу 2013-го года, но так ничего и не надумали. Кто знает, может их мир уже исчез. На душе от этого стало пасмурно.
  Зверев вспоминал песни их мира, а когда в финале мощно и торжественно, как это мог исполнить только выходец из их мира, зазвучало:
  
  
  Первый тайм мы уже отыграли
  И одно лишь сумели понять:
  Чтоб тебя на земле не теряли,
  Постарайся себя не терять!
  
  Ничто на земле не проходит бесследно,
  И юность ушедшая всё же бессмертна.
  Как молоды мы были,
  Как молоды мы были,
  Как искренне любили,
  Как верили в себя!
  
  Мишенин уткнулся носом в плечо Федотова, а тот до боли вцепился в свою реликтовую кружку. Пить надо меньше, или чаще. Такой вот парадокс.
  Уже лежа в спальном мешке, Федотову вспомнил строки:
  
  Когда, как темная вода,
  Лихая, лютая беда
   Была тебе по грудь,
  Ты, не склоняя головы,
  Смотрела в прорезь синевы
   И продолжала путь.
  
  Где и когда он прочитал эти строки уже и не помнилось. Но здесь и сейчас стихи были о России. Жаль, что никто его не услышал, зато утром всех поднял клич: 'Эй, сонное царство, вставай, пора шнурки гладить'.
  ***
  Следующее утро Федотова началось с очередного обострения военных действий на фронте проектирования самолетов.
  Второй период Военных реформ Российской империи (1909-1912 гг) предусматривал создание Русского Императорского военно-воздушного флота. В 1910-ом году журнал 'Воздехоплаватель' донес до обывателя весть о закупке Россией этажерок Фарман IV и монопланов Блерио XI. В начале 1911 года появились монопланы Ньюпор N IV, а спустя два месяца известный предприниматель, господин Меллер, передал в распоряжение Учебного воздухоплавательного парка два аэроплана Миг-1.
  Двухместный биплан с тянущим винтом. Пятицилиндровый стосильный двигатель завода АРМ, тонкого профиля крыло обтянуто тканью. По традиции этого времени набор крыла и фюзеляжа выполнены из многослойной древесины. В ответственных местах сталь, в последних машинах дюраль. Все как у людей, если не считать место для установки синхронного пулемета. Такие самолеты выпускали отечественные производители, копирующие Фарманы и Блерио. Что до похожести на По-2, то кто же его видел, этот По-2.
  Между тем, интерес к мигарям разгорелся неподдельный. Шутка ли сказать: первый отечественный самолет продемонстрировал прекрасные летные качества. Пусть даже построенный под влиянием французской школы, но изготовленный по чертежам российских инженеров и, главное, с российским мотором!
  Нашлись и скептики, и в немалом числе, но успехи Миг-1 в последней Русско-Персидской войне заметно проредил их ряды. Еще бы, за всю компанию ни одной серьезной аварии!
  Официальное признание пришло после выступления на втором конкурсе военных аэропланов 1912-го года, где Миг-1 занял второе место, уступив первенство легкому самолету Сикорского С-6Б.
  Впрочем, ни кого данное обстоятельство в заблуждение не ввело - при крейсерской скорости первого Мига сто километров в час, не обогнать С-6Б, разогнавшегося до ста восемнадцати километров на форсаже и со снижением, это надо было постараться, но таков был негласный приказ и пилот его выполнил. Что касается заказов, то после военной компании 1911 года, авиазавод едва справлялся с планом выпуска. Миги закупали частники, военные ведомства России, Англии, Бельгии, Италии и даже Франции. При этом законодательница авиационных мод, приобрела аж целых три машины. Не иначе, как для 'честного передёра'. Флаг им в руки. Планер обычный, а все тонкости в алюминиевых сплавах, используемых в двигателе и некоторые особенности. Например, дублированные магнето и рулевых тяг. Отсюда реальный ресурс, удельная мощность, но самое главное - надежность.
  Одним словом, безвозмездная передача двух Миг-1 в Учебный воздухоплавательный парк и усилия по направлению их на персидскую войну, оказались превосходным рекламным ходом.
  Сам же конкурс произвел на Федотова двоякое впечатление. Порадовало требование: 'Самолет должен быть построен в России, допускается использование материалов и отдельных частей иностранного производства'.
  По этому критерию машин, равных Миг-1 не нашлось. Приятно удивил размер премий. За первое место Сикорский получил тридцать тысяч рублей, второе место принесло авиазаводу переселенцев пятнадцать тысяч, а это, между прочим, себестоимость двух новых аппаратов. Все свидетельствовало о попытке повернуть отечественный бизнес лицом к России. Как все знакомо, но ведь действовало!
  На испытаниях присутствовали тяжелый биплан Сикорского С-6Б и легкий моноплан С-7. Инженер Гаккель представил две новые машины- биплан 'Гаккель-VIII' и моноплан 'Гаккель-IX'. Одесский грек Василий Хиони от фирмы Анатра привез моноплан. Владелец технической водопроводной конторы Санкт-Петербурга Стеглау сподобился показать свой самолет - биплан 'Стеглау ?2'. Не отставал от него и юрист Щетинин, организовавший 'Первое Российское товарищество воздухоплавания С.С.Щетинин и К'. От ПРТВ на конкурсе демонстрировалась доработанная копия Фармана-VII с двигателем Гном, мощностью 70 л.с.
  Были и очевидные ляпы конкурса. Во-первых, отсутствовало разбиение машин по классам, во-вторых, летных правил не существовало и в помине. Последнее обстоятельство едва не стоило Сикорскому жизни.
  Когда пилотировавший свой С-6Б конструктор, пошел на посадку, в это место ломанулась группа людей. Сикорский едва успел довернуть влево и жестко приземлить самолет. В итоге: напрочь снесло шасси, сломало пропеллер, повредило другие части самолета, а сам конструктор только чудом отделался синяками. И это за неделю до окончания конкурса! Благо, что механики умудрились восстановить машину, и аэроплан выполнил последнее упражнение - взлет со вспаханного поля. Было в программе такое издевательство над аэропланами. Слава богу, никто не догадался присобачить картофелеуборочный модуль.
  Выдержали конкурс не все. Для большинства участие являлось своеобразным символом и местом получения бесценного опыта. Большинству, но не всем. Одним из 'пострадавших' оказался внуком пленного француза, попавшего во время войны 1812-го года в Сибирь. Гаккель-дед не стал возвращаться на родину. Сорокалетний Гаккель-внук, окончивший в свое время питерский политех, рассчитывал на выигрыш в этом конкурсе. Не срослось - по загадочным причинам моторы его самолетов отказывались заводиться, а на моноплане Гаккель-IX двигатель и вовсе заклинило. Случайно такое произойти не могло, но искать негодяя было бесполезно. Хуже другое - средств на продолжение работ не осталось, и на авиации надо было ставить крест.
  Кому беда, а кому удача, вот и воспользовался ситуацией Федотов, предложив Якову Модестовичу потрудиться на благо отечественной авиации в своем КБ.
  Разговор простым не оказался.
  - Вы хотите довести мои аэропланы до законченного состояния? - Гаккель понимал, что Миг-1, и тем более, Миг-2, объективно совершеннее его машин, но надежда закончить свое детище конструктора не оставляла.
  - Для вас есть задача много перспективнее, а ваши 'гаккели' мы готовы выкупить в музей авиации.
  Заманчивое предложение, и почетное. О недавно открывшемся музее авиации при товариществе 'Авиазавод ?1', Гаккель слышал. О нем писалось в 'Вестнике воздухоплавателя' и он собирался его посетить, но предконкурсная гонка отнимала все время.
  - Борис Степанович, прежде чем давать согласие, мне бы хотелось уяснить суть вашего предложения.
  - Всего в этом разговоре я раскрывать не имею права, поэтому кратко. У нас есть перспективный и весьма не простой авиационный проект, и есть три группы молодых инженеров, которым категорически не хватает опытного руководителя.
  - Вы меня видите в роли эдакого надсмотрщика? - тут же съязвил Яков Модестович.
  - Скорее, в роли зрелого инженера-наставника, которому придется направлять творческую энергию талантливых обормотов. Поверьте, это будет не просто, на себе испытал. У них 'гениев' идей, как у паршивого кобеля блох. И еще, предупреждая вопрос о причинах моего к вам обращения, хочу пояснить - оно основано на мнении ваших бывших коллег. Даже господина Щетинина, в компании которого вы работали.
  Посетив Москву, познакомившись с царящими на заводе порядками, Гаккель согласился и не прогадал. Поначалу он вникал в тематику. Удивил подход - каждая из групп по преимуществу занималась чем-то конкретным. Например, одна разрабатывала шасси и состояла из чертежника и инженера, который активно общался с коллегами из автозаводского КБ. Вторая проектировала фюзеляж и плоскости. Втянувшись, Гаккель обратил внимание, что многие задания являлись заделом на будущее. Такое расточительство могло себе позволить далеко не каждое товарищество. По-настоящему удивило и обнадежило взаимодействие с конструкторами автомобильного и моторостроительного заводов.
  Первым самостоятельным проектом стал Миг-3. Самолет представлял собой высокоплан. Силовые элементы фюзеляжа и крыла, а так же закрылки элероны и неподвижные предкрылки выполнены из алюминиевых сплавов. Обшивка передней части фюзеляжа - пропитанная фенол-формальдегидным лаком фанера, остальные поверхности фюзеляжа и плоскостей перкаль.
  Как ни настаивали самые дерзкие и нетерпеливые везде применить дюраль, от этого предложения отказались: 'тряпично-деревянные' машины со скоростями до двухсот пятидесяти километров в час, выигрывали у цельнометаллических и по весу, и по стоимости. Федотов же добавил свою любимую фразу: 'Восток, дело тонкое, торопиться не надо'.
  Кроме того, свой алюминий в достатке появится только в 1915-ом году. Турбины Ясакской ГЭС на Вурксе первый ток дадут в 1914 году, но алюминиевый завод товарищества Русал выйдет на проектную мощность к лету 1915-го года.
  Принципиальной особенностью Миг-3 явилась полностью остекленная двухместная кабина с прозрачным потолком и выступающими за край фюзеляжа боковинами. Последние позволяли смотреть вертикально вниз. Фотоаппарат конструкции Сергея Ульянина, позволял вести съемку местности даже без пассажира. Больше всего этот самолет напоминал германский Шторьх.
  В этом проекте Яков по достоинству оценил наличие задела по выполненным ранее работам. Создавая новую машину, он взял из загашника шасси с глубокой амортизацией и оно подошло почти без доработки. Это не значило отсутствие творчества. Сугубо личного было привнесено более чем достаточно, и выматывающий поиск единственно правильного решения продолжался дни и ночи. Зато заделы, сняли с плеч главного конструктора солидную часть рутины. В результате, первая модификация Миг-3 была разработана в рекордные сроки, и в средине лета 1913-го года самолет взмыл в небо.
  При этом молодые коллеги хихикали: аббревиатуру нового самолета надо было писать 'МиГ', что значило бы 'Меллер и Гаккель'. Наиболее нахальные, как-бы случайно эту метку оставляли на чертежах.
  Испытания опытного образца показали вполне приличные результаты, но самолет был еще 'сырой'. Для реализации лозунга: 'Недоведенные аэропланы в продажу не пускать', попотеть еще придется. Потом пойдут продажи и модернизации. Сначала управление предкрылками, что по результатам продувки предвещает прирост скорости в двадцать-тридцать километров. Затем наступит очередь мощного двигателя. По окончании всех работ, Миг-1 обещал показать скорость до двухсот километров в час и умение садиться на лесной поляне.
  О возможности установки стреляющего через винт авиапулемета, и ручного, прикрывающего заднюю полусферу, конструкторам настоятельно рекомендовалось не распространяться, хотя все работы были проведены и испытания показали приличные результаты.
  В этом времени аэропланы ассоциировались с разведкой. О боевом применении думали, не случайно в конкурсе военных аэропланов был пункт о наличии вооружения. Вот только стратегий занимались люди умудренные опытом прошлых войн, в котором место истребителя и бомбера, было занято аэростатом-корректировщиком.
  Это заблуждение развеется с первыми залпами грядущей войны, но торопить процесс не стоило, и Миг-3 позиционировался разведывательно-связной машиной. С началом войны пулеметы на штатные места установят, но даже с таким оружием серьезной боевой машиной он будет не долго. Очень скоро истребители загонят Миг-3 в его нишу - разведчик, корректировщик арт. огня и почтарь.
  Вообще-то, с развитием авиации Федотов немного лопухнулся. Ориентируясь на медлительность технического прогресса в подводном флоте, он не оценил сумасшедший напор, толкающий развитие авиации в мире. Еще бы! Первые, более-менее успешные полеты этажерок, начались в 1906...1908 годах, а уже в 1909-ом пошел массовый выпуск Форманов, Ньюпоров и прочих Блерио. Аналогичная картина была и с авиамоторами - все больше и больше фирм занимались их совершенствованием. Во Франции доминировали ротативные 'Гномы', в Германии 'Аргусы'.
  Выпустив в самом начале 1911-го года этажерку Миг-1, а к средине двенадцатого года Миг-2 (по существу прототип Миг-3), Федотов почувствовал не хилый спрос на свои машины. Этот факт заставил всерьез озаботился вопросами: что же конкретно может разогнать прогресс, и какова в этом роль переселенцев. Реальная, а не надуманная.
  К десятому году у всех авиаконструкторов появилось однозначное понимание зависимости: мощность мотора - эффективность винта - площадь крыла - скорость. К этому времени все основные схемы самолетов были осмыслены и опробованы. Монопланы, бипланы, трипланы. Машины с тянущим и толкающим винтами, и даже их тандемы вовсю бороздили небо. Прикинувшись Фарманом IV, летала пресловутая 'утка', которая в мире переселенцев вновь возродилась к жизни только с появлением компьютерного управления. Аналогично обстояло дело со всеми 'мелочами', что сумели вспомнить переселенцы.
  Поэтому, когда Мишенин осторожно поинтересовался, не подтолкнет ли прогресс применение алюминия, и глубокая механизация крыла на третьем Миге, Федотов только поржал. Из подобных 'гениальных новшеств', прогресс мог толкнуть разве что стреляющий через винт пулемет. И то, весьма относительно, ведь устанавливать оружие, требовали военные всех стран, и конструкторы его ставили, но относились к этому столь же формально, сколь формальны были требования военных. Природа лишней суеты не терпит, а с началом войны этот недостаток будет ликвидирован в считанные месяцы. К слову сказать, патенты на синхронизатор и устройство стрельбы через втулку вала, переселенцы оформили через подставную фирму 'Рога и копыта'. Светиться милитаризмом они пока не спешили.
  В отличии от радиотехники, авиация коньком выходцев из конца ХХ века не являлась и массы деталей они просто не знали. Преимуществом, было знание развития авиации, итогом которого являлась классическая компоновка. Вторым преимуществом стало знание двух основных схем двигателей.
  V-образное расположение цилиндров годилось для моторов с водяным охлаждением. Победителями в этой семействе стали двенадцати цилиндровые моторы. Среди 'звезд', вперед вырвались хорошо обдуваемые воздухом одно и двухрядные моторы.
  V-образные обеспечивали минимальное лобовое сопротивление и эффективный отвод тепла практически из любой точки двигателя. 'Звезды' давали выигрыш в весе, но удовлетворительный отвод тепла давался только путем длительной доводки.
  Дальше рулило назначение машины - на легких истребителях, как правило, стояли 'звезды', на штурмовиках и бомбардировщиках фронтовой авиации V-образники. Транспортники и тяжелые бомбовозы любили обзаводиться мощными 'звездами'.
  Это знание позволяло не шарахаться, а упорно двигаться по классическому пути. Касательно двигателей это выразилось в развитии прямого впрыска. В авиамоторах к нему добавлялся наддув, и никакой экзотики в виде газовых двигателей или калильных свечей - только высокооктановый бензин и искровое зажигание, а дальше 'усердие и труд все сопрут, т.е, перетрут, конечно'.
  Так, что же могло излишне активно подтолкнуть авиацию супостата? Поломав голову, Федотов на пару со Зверевым пришли к выводу: опасным является сам факт существенного превосходства машин Авиазавода ?1.
  Осознав это условие, Федотов тормознул разработку классического одноместного истребителя-моноплана, который должен был прийти на смену Миг-1.
  Испытания макета провели. Недочеты выявили, а дальше конструкторы занялись пополнением задела на будущее, тем более, что необходимый 'ястребку' мотор в двести пятьдесят сил пока еще доводился. Если прижмет, этот самолет взлетит спустя два-три месяца после команда 'фас'
  В двигателестроении усилия разработчиков с самого начала были ориентированы на увеличение ресурса и КПД. В этом деле успехи неоспоримы, но от греха декларируются данные, лишь на четверть превышающие у французов.
  Мощности же моторов оставались практически теми же, что и у конкурентов, а разработка авиамоторов в пятьсот и более лошадок, велась планомерно и огласке не подлежала даже для авиаконструкторов.
  Естественно, технология была закрыта наглухо, а предложение продать лицензии натыкались на непомерный аппетит АРМ.
  Знания развития техники являлось существенным подспорьем. Благодаря ему, усилия разработчиков на тупиковые направления не распылялись, но самым значимым оказалось знание организации разработки и создание коллектива.
  В этом смысле Федотову необыкновенно повезло. Будучи начинающим инженером-конструктором, он стал свидетелем, как из набранной с миру по нитке банды таких же, как он молодых инженеров, создавалась мощнейшая группа разработчиков.
  Так сложилось, что во главе вновь создаваемого КБ, стояли не отягощенные жаждой властного успеха толковые инженеры возрастом от тридцати до сорока лет. В подчинение им попали совсем еще зеленые выпускники вузов. Про таких говорят: все знают, но ничего не умеют. Зато на работу эта зелень пузатая накинулась со всей страстью, свойственной двадцатипятилетним мужчинам. Таков был средний возраст разработчиков. Задержаться на пару часов, и выйти в субботу, считалось нормой. При этом, никто их не подгонял, а трудовые законы... на они и законы, чтобы их нарушать.
  Многие взятого темпа не выдерживали и уходили. Им на смену приходили другие и все повторялось. Спустя два года, оставшиеся 'старички' подсчитали, что из первого набора осталось не более трети.
  Среди разработчиков ходит байка: по окончании первой разработки, мы знаем, как нельзя было делать. После второй итерации, мы знаем, как надо было делать, и лишь третья попытка дает изделие передового уровня. В итоге, через шесть лет, выпускаемые изделия стали уверенно занимать первые позиции по стране.
  Нечто подобное Федотов организовал и в этом мире. Разработкой тринклеров рулит Тринклер. На роль главного 'бензинщика', приглашен Борис Григорьевич Луцкий. Вокруг них пашет сопливая, но талантливая молодежь, и 'пашет' это не фигура речи. Сейчас, в начале четырнадцатого года, средний возраст КБ вместе с главными конструкторами, не превышает тридцати лет.
  Спустя два года после создания своего КБ Федотов таки добился ликвидации чинопочитания, так свойственного этому времени. Вновь приходящие сотрудники с изумлением (а кто и со страхом) наблюдали, как совсем еще молодые нахалы без всякого стеснения отстаивали свои предложения. В разворачивающихся баталиях доставалось даже господину директору и все это смутьянам сходило с рук. Такого же масштаба достигла выбраковка. Итог был закономерен - сейчас, спустя шесть лет, разработчики вошли в полную силу. Теперь это самые опытные в стране (а во многом и в мире) специалисты, и такими они будут еще десять лет. Потом начнется деградация, но за оставшееся десятилетие они с лихвой окупят все вложенные в них затраты. Если только не грянет очередная перестройка.
  И все же, имея в авиации качественное преимущество, трудно не навести потенциального противника на правильные выводы. Людей, способных заглянуть в карман сопернику, хватает по обе стороны баррикад. И дело не в утечке технологий. С этим Зверев справился. Оперативная работа налажена, а последние полиграфы позволяют почти безошибочно выявлять гнильцо.
  Основная проблема в разработчиках. Как им объяснить, почему на Миг-3 пока не надо ставить двигатель в двести пятьдесят сил, который вот-вот, должен выйти из стадии разработки?
  'Как же так! - завопят сопливые патриоты с первых дней войны. - Новый мотор позволит поднять скорость почти до двухсот километров в час'. Ага, скорость подскочит, а мужик соскочит, в том смысле, что скоростные истребители у фрицев появятся не к семнадцатому-восемнадцатому годам, а на год-полтора раньше, и будет их до неприличия много.
  Не все так печально. Пока удается отбрехиваться, ссылаясь на техническую политику фирмы: 'Наши машины с небес не падают'. В подтексте звучит иначе: 'Руководство все понимает, но первую модель пускать в производство не будем. С существующим мотором выловим всех блох и только потом...'.
  С началом войны какое-то время можно взывать к здравому смыслу: 'Господа разработчики, приостановка производства чревата недопоставкой на фронт отработанных и привычных моделей. Это, между прочим, обойдется в тысячи жизней наших пехотинцев. Поэтому, о такой модернизации пока и думать забудьте, других проблем выше крыши'.
  Год-второй эти отмазки прокатят, а там скорость в двести верст в час станет вполне заурядной, вот тогда модернизированные Миги опять окажутся чуть-чуть быстрее и злее своих оппонентов. В этом заключается стратегия.
  Основное противоядие от правильных выводов авиаконструкторов, это российское правительство и традиции - пока в Европе не появятся скоростные истребители, наши такие модели не закупят. Тем более, ни что не мешает отпугнуть покупателя ценой.
  С другой стороны, упускать миллионные заказы было бы еще большей глупостью. Тем более, что моторы АРМ вовсю продаются не только в Европе, но и в России. Последнее обстоятельство переселенцы уже почувствовали на своей шкуре во время проведения третьего конкурса военных аэропланов 1913-го года.
  Только-только начавший взлетать Миг-3, на этот конкурс не попал. Миг-2 на фоне последних машин 'Русско-Балтийского вагонного завода', товарищества 'С.С.Щетинин и Ко' и предприятия Лебедева 'Петербургское товарищество авиации', смотрелся вполне себе заурядно.
   На конкурсе он занял почетное третье место, а Федотов получил неудовольствие от авиашефа империи.
  Его Императорское Высочество, великий князь Александр Михайлович Романов попенял руководству Авиазавода ?1 за утаивание новейших моделей. Меллер понуро помалкивал, Федотов вежливо отбрехивался. Дескать, третий Миг еще не прошел всех заводских испытаний, а авария перспективной машины на столь высоком конкурсе, чревата потерей престижа империи. К тому же, девять рожениц одного ребенка за месяц не родят.
  Справедливости ради, надо заметить, что к средине 1913-го года Миг-2 действительно несколько устарел. Легкостью пилотирования и удобством эксплуатации эта машина заметно превосходила конкурентов, но условия конкурса этих параметров не выявляли. Кстати, и не выявят, хотя новые условия существенно объективнее прежних. Причина проста - в августе 1914-го года начнется совсем другой конкурс. В нем наградой сильнейшим станут их собственные жизни.
  И все-таки, разработчики люди неординарные, и от вспышки протеста никто не застрахован. Переход ведущих разработчиков к конкуренту маловероятен. Этому препятствует условие контракта, предусматривающее громаднейшую неустойку. Если же кто-то вдруг рискнет заплатить несусветно большую сумму, то это укажет на ушки товарища Кайзера и тогда решение проблемы окажется в иной плоскости. Аналогично будет воспринят внезапный заказ правительством машин с непомерно высокими ТТХ. Специально оплаченные люди этот вопрос контролируют и предупредят без промедления.
  Все верно, но доводить ситуацию с разработчиками до крайности категорически не стоило.
  В поисках решения проблемы Зверев предложил обратиться к памяти предков. На вопрос Федотова: 'И что есть эта память?' - ответ последовал в стиле мира переселенцев:
  - Дык, что тут непонятного, шарашка по типу туполевского ЦКБ-29 и все дела. Нет человеков - нет проблемов.
  Впрочем, на своем предложении бывший морпех не настаивал. Видать поумнел, зато поддержал идею загрузить КБ разработкой транспортного самолета с перспективой создания пассажирского авиалайнера.
  А что, вполне себе здравая идея. Если накануне войны подкинуть разработчикам задачу спроектировать что-то подобное ЛИ-2, то их за уши не оттащишь от работы. Домой будет приходить на ночевку. Если строить пассажирский аэроплан, то надежность должна зашкаливать, значит испытывать, дорабатывать и снова испытывать можно до бесконечности. Опять же, смысла гонять такой самолет на пятьсот километров резона нет. Даешь две - две с половиной тыщы верст в один конец! Вдобавок вместимостью в двадцать пузанов с грузом.
  Иначе говоря, такой ероплан должен донести до Берлина одну-две тонны бомб со скоростью от двухсот до трехсот километров в час и вернуться обратно, но об этом пока молчок, как молчок и о турбонаддуве, позволящем забраться на высоту в пять-семь километров.
  На самом деле авиалайнер переселенцам пока и даром не нужен. Вот кончится война, тогда, пожалуйста: 'Летайте самолетами Аэрофлота'. Сейчас нужен транспортный самолет, в процессе проектирования которого, будут отработаны основные узлы стратега.
  Если разработка затянется, то дурной директор предложит срочно все бросать и делать бомбер: 'Ведь война же, братцы'. Если дело пойдет слишком быстро, чего нельзя исключить, то никто не помешает напрячь народ над проблемой надежности.
  Ответ на вопрос: 'А почему бы не пойти по пути Сикорского?' - ответ уже заготовлен: 'Сикорский строит бомбер. Грохнется и хрен с ним, а нам царственных особ возить к их шлюхам. Или наоборот, что, впрочем, однохренственно'.
  Для начала определились с требованиями к месту будущих полетных испытаний. Они должны были отвечать двум противоречивым требованиям - отсутствием лишних глаз и доступностью.
  В поисках заповедного местечка, прокатились по узкоколейке 'Вологда-Архангельск' до Плесецка. Место прекрасное в том смысле, что население в Плесецке меньше сотни душ, зато болот и медведей вкруг видимо-невидимо. Косолапых много, но эти медведи настроены патриотично, они о самолетах не растреплют. По крайней мере, о таком еще никто ни разу не слышал. Одно непонятно - кто же будет строить в болотах аэродром, и в какую копеечку влетит это удовольствие?
  Стали искать в нижнем течении Волги и тут же наткнулись на село с символичным названием: 'Капустин яр'. По воде можно транспортировать грузы, а на северо-восток безжизненное понижение к озеру Эльтон. Не случайно страна Советов построила здесь свой первый ракетный полигон. И зачем было мотаться на север.
  Севернее села в солончаковой степи уже функционирует полигон. В его самой северной оконечности время от времени бухают объемно-детонирующие заряды. Конечно, получить идеальный боеприпас не удастся. На это не хватит ни времени ни материалов, но даже распыленная смесь бензина с алюминиевой пудрой дает не хилый термо-барический эффект.
  На полигоне периодически пуляют минометы и жгут дорогие патроны крупнокалиберные пулеметы. Потом наступает пауза и спустя месяц-другой все повторяется.
  Рядом строятся монтажно-сборочный корпус и взлетно-посадочная полоса. Тут будут собирать и испытывать доставленные по Волге авиалайнеры.
  Грозненский нефтеперерабатывающий завод выделяет из нефти бензины и соляр. Чуть выше по Волге отравляет воздух хим. комбинат (экологов на него нет, и слава богу). Искусственный каучук комбината уже 'кормит' Европу. О тринитротолуоле пока молчок, но этот продукт обещает быть крайне востребованным, поэтому можно работать на склад. Опять же приятная новость - в лаборатории при хим. комбинате почем зря вкалывает германская хим.профессура. Платят им до обидного много. Эх, а куда было деваться - иначе не соглашались, но этому безобразию скоро придет конец. В контакте четко прописан срок окончания работ, а так же форс-мажор: если в случае катаклизма любого свойства, доставка германских организмов на родину будет сопряжена с риском для их жизни, то принимающая сторона обязуется кормить эти организмы с их чадами хоть до морковкиного заговенья. Так что, никуда они до окончания войны не денутся, а предложение фрицев, мол, мы риск возьмем на себя и проедем через нейтралов, никого интересовать не будет. Промывку мозгов так же никто еще не отменял и о зверствах 'немецко-фашистских захватчиков' они узнают много интересного. Одним словом, пахать они будут, как вкалывал товарищ Паулюс после Сталинграда.
  Сначала немецким варягам хотели доверить получение материалов для термобарического и объемно-детонирующего оружия, но вспомнив, греющую душу мысль: 'Чтобы русские ни делали, всегда получается калашников', эти прелести оставили за собой, а фрицам нашли вполне мирное занятие. Ими в частности, решается проблема авиабензинов с октановым числом до ста пятнадцати и лаков для покрытия стальных гильз.
  Как бы там ни было, но идея создания транспортника с последующим преобразованием в 'пассажира' вызвала среди допущенных полный аншлаг. Шутка ли сказать - им предстояло спроектировать первый в мире цельнометаллический пассажирский самолет!
  От размеров гиганта захватывало дух. Строящийся сейчас четырехмоторный самолет Сикорского при том же размахе крыльев выглядел коробчатым змеем. Работ предстояло не просто много, а безумно много. Естественно, что на такой самолет законченного технического задания не существовало. Требования к такой машине уточнялись по мере поступления проблем.
  Сегодняшние 'военные действия' открыл ведущий конструктор по планеру, Юлий Зиновьевич Базилевский.
  Юлию втемяшилась в голову двухкилевая схема. Все верно, кили, расположенные в струях воздуха за винтом, позволяли управлять машиной даже на рулежке. Но почему эта схема так и не завоевала господства? Аргументировать своими знаниями будущего нельзя, да и самим надо во всем разобраться.
  - Юлий Зиновьевич, что произойдет с управляемостью машины при заходе на посадку с одним двигателем?
  Мгновенно догадавшийся, куда клонит Федотов, а реакция у ведущего была отменной, Базилевский подобрался, но почти сразу нашел решение:
  - Эта проблема легко решается незначительным увеличением площади килей.
  - А вот с этим давайте разберемся ... .
  Проблема оказалась сложнее, чем казалось на первый взгляд. Двухкилевая схема увеличивала сектор обстрела задней полусферы, но на больших машинах эта проблема решалась установкой застекленной огневой точки в хвостовом окончании. Кроме того, о секторах обстрела до поры надо было помалкивать.
  У двухкилевки просматривались преимущества при пикировании, но о тяжелых машинах-пикировщиках Федотов ничего не слышал, зато у этой модели возникали сложности с управлением сразу двух рулей.
  Вопрос в пользу классической схемы решился после анализа поведения самолета в случае отказа двигателя непосредственно перед касанием. В этом случае появлялся поворачивающий момент, на который летчик не всегда успевал отреагировать, что для пассажирского лайнера было критически опасно.
  В следующем раунде атакующей стороной выступил главный конструктор. Футуристического вида самолет с прозрачной носовой частью, обсудили на предыдущих совещаниях. Удивлений было не меньше чем вопросов, но выслушав аргументы Федотова согласились.
  Сегодня, в связи с очередными проблемами, вновь зашел разговор о месте штурмана. Яков Модестович справедливо считал, что штурману надо находиться позади командира воздушного судна, но в мире переселенцев штурман бомбардировщика сидел впереди и ниже пилота.
  На тяжелых машинах он главный бомбист. У него бомбовый прицел. Он рассчитывает и передает командиру параметры боевого курса. Он же вычисляет момент сброса бомб, и нажимает кнопку бомбосбрасывателя, отправляя особо ценные подарки своим клиентам.
  Пободавшись с час, Федотов так и не нашел убедительных аргументов в пользу свой версии. Конечно, директор мог приказать. Тем паче, что о его 'гениальных прозрениях' по КБ ходили легенды. Мог, но было одно препятствие - последнее время Яков Модестович с недоумением посматривал на Федотова. Слишком много в предложенном директором проекте технического задания всплывало несвойственных Федотову 'странностей', ко всему Гаккель видел, с каким трудом начальник находит аргументы.
  - Господа, предлагаю сделать небольшой перерыв, а пока все передохнут, я решу с господином директором один личный вопрос, - главный конструктор дал своим сотрудникам понять: 'Катитесь отсюда, пока я добрый'.
  Федотов же радовался - судя по всему, он не ошибся, пригласив Гаккеля на должность, требующую решительности, умения работать с людьми и интуиции. Одновременно ему было по-человечески любопытно, как поведет разговор главный конструктор.
  - Борис Степанович, соглашаясь на работу, я без споров подписал пункт о соблюдении секретности, в котором обязался выплатить неустойку в четверть миллиона рублей золотом. Как вы смотрите на предложение увеличить размер контрибуций до миллиона? - в глазах Гаккеля отчетливо запрыгали бесенята, при этом было видно, что он всячески пытается это скрыть.
  На взгляд Федотова удар был нанесен безукоризненно точно. Не сказав напрямую ни слова, Гаккель дал понять, что прекрасно понимает необходимость соблюдения тайны, похихикал над нелепо большим размером неустойки, а в конце как бы добавил: 'Господин директор, может хватить крутить вола, мы же взрослые люди'.
  Аналог последнего словесного оборота во временах просвещенного будущего звучал в основном матерно, а потому Яков Модестович его не услышал, да и повода к тому не было. Еще он не услышал восхищенной реплики: 'Морда, французская, я бы так не смог'. Зато последовал ожидаемый по законам жанра вопрос:
  - А вы уверены, что хотите знать правду?
  - Семь бед - один ответ, - вынес свой вердикт русский по духу французский квартерон.
  Тяжко вздохнув, Федотов встал из-за стола. Походкой приговоренного к расстрелу через повешение, подошел к дверям личной комнатенки. Взявшись за дверную ручку на секунду замер и буркнув что-то похожее на: 'Сам напросился, теперь отдувайся', решительно шагнул в преисподнюю (так сотрудники за глаза называли федотовский закуток). А через минуту перед Яковом Модестовичем на подставке стояла метровая модель двухмоторного бомбардировщика, впитавшая в себя напевы от Ли-2, Б-17 и Ту-4. Того самого, что в девичестве именовался Б-29.
  От Ли-2 Федотов позаимствовал два двигателя, от Б-29 форму фюзеляжа. От Б-17 макету достались прозрачные колпаки со сдвоенными пулеметами.
  Детальным авиамоделированием Федотов не занимался, но как любой инженер, легендарными машинами немного интересовался. В итоге появилось что-то среднее и на первый взгляд вполне полетопригодное - пропорции Федотов чувствовал, что называется, душой. На крыльях и фюзеляже сияли привычные каждому школьнику страны Советов красные звезды.
  Судя по размерам фигурок экипажа, размах крыльев мастодонта соответствовал таковому у пассажирского лайнера. Это Гаккель отметил в первую очередь. Фюзеляж заметно похудел, отчего прозрачные сегменты носового обтекателя смотрелись гигантским стрекозиным глазам, а самолет приобрел хищные черты.
  Пулеметы прикрывали все направления, а подвешенный под фюзеляжем оперенный снаряд не вызывал сомнения в своем предназначении.
  Взгляд непроизвольно упал на фигуру за носовым обтекателем, склонившуюся к окуляру неведомого прибора. В этом месте Федотов хотел посадить штурмана.
  - Что это? - уже догадываясь, и потому немного осипшим голосом, спросил Яков Модестович.
  - Что, что, - проворчал Федотов, - бомбардировщик, 'Летающая крепость', называется. К его проектированию вы приступите после первых же облетов транспортного варианта. Да что там после облета, - горестно махнул рукой виновник этого безобразия, - теперь это ваша вечная головная боль.
  Едва прозвучало определение: 'транспортный вариант', как все стало на свои места. Выходит, эта машина задумывалась таковой с самого начала, и автор проекта бился, как бы изящнее скрестить военный и гражданский варианты.
  - Вот что, Яков Модестович, распускайте-ка вы свою братию, - дал команду директор, - разговор у нас будет долгий. Как бы даже не один день.
  Федотов поведал о двух способах бомбометания. В данном случае предполагался сброс бомб с горизонтального полета, где пилоту так важно максимально точно держать курс, скорость и высоту, а штурману вычислить момент сброса и вовремя раскрыть захваты бомбодержателя - секундная задержка при скорости двести километров в час и снаряд перелетает цель на пятьдесят пять метров!
  Вопросов было много, ведь теперь отбрехиваться придется Гаккелю, а правду его питомцы узнают только с началом проектирования бомбера. Якову же прямо сейчас придется ломать голову как качественнее спроектировать тот или иной узел, чтобы легко перейти от 'пассажира' к бомбардировщику.
  Ответы были под стать - скрывать Федотов ничего не собирался. Иногда произносилась фраза: 'Это утверждение верно на столько-то процентов', и лишь однажды Гаккель получил предупреждение: 'Считайте, мне это приснилось во сне, а я такой доверчивый'. Мол, не задавай неудобных вопросов, чтобы не получить уклончивых ответов.
  Следователя первым делом интересуют факты происшествия. Литератора слог автора. В этом смысле инженеру подавай технические нюансы. Но когда утолен профессиональный интерес, все любопытствуют о предметах иного характера.
  Такой вопрос Якова Модестовича прозвучал далеко за полночь, когда после напряженной работы наступает то состояние расслабленности и доверия, когда в вопросах нет и быть не может даже намека на недоброжелательность.
  - Борис Степанович, наверное, это не мое это дело, но на всех Мигах вы упорно отказываетесь демонстрировать оружие, а здесь ..., - Гаккель обескураженно развел руками, дескать, сейчас вы выглядите абсолютным милитаристом.
  - Вы вновь хотите узнать правду?
  - А вы ее знаете?
  - Свою знаю.
  - Если вам неловко, то я готов снять свой вопрос.
  Неловко Федотову не было, зато требовалось глубже понять человека, которому он доверил главный секрет конторы. В нравственных основах Гаккеля сомневаться не приходилось. Об этом говорила интуиция, это показали проверки службы безопасности, но маслом кашу не испортишь, да и поднятая тема интересна до жути.
  Федотов спросил, помнит ли коллега диалог из писем Достоевского Майкову, тот самый, в котором Федор Михайлович общается со своим соотечественником, эмигрировавшим в Германию.
  Достоевский: Для чего, собственно, вы экспатрировались?
  Собеседник: Здесь цивилизация, а у нас варварство. Кроме того, здесь нет народностей; я ехал в вагоне вчера и разобрать не мог француза от англичанина и от немца.
  Достоевский: Так, стало быть, это прогресс, по-вашему?
  Собеседник: Как же, разумеется.
  Достоевский: Да знаете ли вы, что это совершенно неверно. Француз прежде всего француз, а англичанин - англичанин, и быть самими собою их высшая цель. Мало того: это-то и их сила.
  Гаккель этот диалог помнил, но к чему он сейчас, что этим хотел сказать его новый директор?
  - А к тому, уважаемый Яков Модестович, что люди есть люди. Одни из них добрые и инертные, другие яростные и безжалостные. Сегодня в Европе мир, завтра вспыхнет война. Ответ на вопрос: кто возглавит армии и страны, добрые и инертные или яростные и злые, имеет характер риторический.
  Слова сыпались сами собой, спрессовываясь в предложения, а в сознании Якова Модестовича все это отражалось емкими образами. Вот и Блиох, книга которого 'Будущая война' лежала на столе каждого конструктора, писал о войне моторов и многих миллионах тонн стали и пороха, что вывалятся на головы солдат воюющих сторон. Уточнения Федотова, что жертвы так же будут исчисляться миллионами, ужасали, но не отторгались - если есть миллионы тонн смертоносной стали, то должны быть миллионы погибших. И это тем более верно, что о возможностях промышленности Англии, Германии и Франции он имел отнюдь не умозрительные представления.
  Очевидной нелепицей становились стенания 'человека мира' - как только в смертельной драке сцепятся две страны, так француз станет истинным французом, а немец только немцем и любой космополит будет немедленно раздавлен, как оно не раз случалось в предыдущих войнах за Эльзас и Лотарингию.
  Логичным аккордом прозвучал вывод Федотова: 'Если Блиох не ошибается, то победят самые решительные и упорные, а мягкотелым достанется горе побежденного'.
  - Ответьте, господин Гаккекель, чего будут стоить правила ведения войны, когда перед решительным правителем на кону окажется выживание его нации?
  - Мне трудно ответить на ваш вопрос.
  - А вы постарайтесь, возьмите, к примеру, ситуацию: перед вами командир германской субмарины, а перед ним пассажирский лайнер, перевозящий две отборные дивизии противника.
  Федотов едва не предложил на роль командира самого Гаккеля, но в самый последний момент смягчил ситуацию - Яков не был военным человеком. Инженеру оставалось сделать трезвый выбор, точнее спрогнозировать реакцию германского военного моряка в ситуации: если командир отдаст приказ выпустить торпеды - он окажется военным преступником, если соблюдет правила, то пустит врага в свое отечество. И как знать, может быть, от этого погибнут его родители, его жена и его дети. Война дело непредсказуемое. И опять дилемма - своим приказом, своим единственным коротким возгласом 'Feuer', он оборвет жизни пятнадцати - двадцати тысяч молодых мужчин, принесет горе тысячам матерей и нищету их детям.
  Выбор оказался страшным, тем более для носителя русской культуры со всеми ее прозрениями и заблуждениями. В какой-то момент Гаккелю захотелось, рявкнуть: 'Да кто вам дал право так издеваться!'
  Одновременно он понимал - выбор должен быть сделан, в противном случае он окажется тем самым слюнтяем и лгуном, с образа которого Федотов начал этот разговор, но как же тяжело отправить на смерть десятки тысяч!
  В этот же самое время, Федотов беззвучно орал: 'Яша, черт мороженный, не подведи, сучий потрах. Будь ты мужиком. Настоящим, нашим мужиком!'
  Хрустнувший в руках конструктора кохинор словно вспыхнувший свет электрической лампы прервал наваждение.
  - Ну, что я вам могу ответить, Борис Степанович, озадачить вы умеете и логика в ваших словах есть, но прежде чем дать ответ, мне надо внимательно прочесть господина Блиоха, - своим ответом, Гаккель порадовал Федотова даже больше, нежели прямым согласием.
  - Замечательно, а на неделе я вам подброшу подборку собранных Дмитрием Павловичем статей о зреющем в германском обществе отношения к славянам, как к недочеловеком. Укоренится ли эта идея, бабушка надвое сказала, но о тенденции знать надо. И вот еще, чем позже наши союзники прознают о пассажирском авиалайнере, тем лучше. Тем более о бомбардировщике. В идеале если эта вундервафля так и останется оружием судного дня. А о методах отвлечения внимания заклятых друзей мы поговорить успеем, и не раз.
  От мысли предупредить Гаккеля, что не позже чем через год начнется проектирование штурмовика, Федотов благоразумно воздержался, зато предложил расширить штаты.
  ***
  На верфь АО 'Корабел' в Ревеле, который в другом мире назывался Таллинном, Зверев планировал приехать еще в марте, но дела в Думе и работа над новым фильмом о войне с турками, оттянули поездку на май.
  В средине одиннадцатого года переселенцы и А.О. 'Лесснер', учредили судостроительное акционерное общество 'Корабел'. Новое товарищество арендовало стапели и тут же приступило к их переоборудованию. По договоренности между учредителями, завод Лесснера поставлял торпеды, АРМ полуторатысячные двигатели Тринклера, а Русское Радио электрику и электронику.
  В апреле 1912-го года Морское министерство одобрило проект подлодки серии 'Барс', спроектированный в чертежной Балтийского завода. В августе того же года была принята программа строительства восемнадцати лодок. Из них шесть должен был построить Балтийский завод, а двенадцать отвалились Корабелу. Вот что значит грамотный пиар, 'правильная смазка' и поддержка думской фракции - одним заказом с лихвой окупились все затраты на СПНР!
  Тогда же генерал-майор корпуса морских офицеров, Бубнов Иван Григорьевич, уволился с Балтийского завода, и ту же был принят на Корабел консультантом, а сам Корабел без промедления заложил первую четверку кораблей Барс, Гепард, Кугуар и Леопард.
  Барс уже в порту Либавы. Он вошел в состав первого дивизиона первой дивизии подводных лодок Балтийского флота. Командует дивизией контр-адмирал Левицкий Павел Павлович, которого за глаза уважительно называют 'Папа'.
  Гепард со дня на день закончит сдаточные испытания, за ними последуют Кугуар и Леопард. Их передача флоту намечена через месяц.
  При спуске первенца на воду присутствовало командование Балтфлота во главе с адмиралом Николаем Оттовичем фон Эссеном. Возглавлял блистательную 'банду' Морской министр, адмирал Григорович.
  Со стороны парламента и администрации Корабела, на спуске сиятельно присутствовал товарищ председателя думской комиссии по Военным и Морским делам, в миру более известный, как Зверев Дмитрий Павлович. Само мероприятие, начавшееся с торжественного молебна и битья об борт бутылок, окончилось не менее торжественным возлиянием.
  Естественно, что такое событие не обошли вниманием вездесущие репортеры, и не только за пьянку. Вышедшие на следующий день газеты, пестрели снимками Григоровича, Эссена и маячившего рядом господина Зверева. А что делать, если реально думская фракция СПНР к тяжеловесам не относится, вот и приходится постоянно поддерживать свое реноме.
  Григорович был сторонником линейных кораблей, что, впрочем, не мешало ему вникать в проблемы подводного флота в бытность его командиром либавского порта Императора Александра III. Не почувствуй он тогда перспектив этих 'малюток', не стал бы Иван Константинович настаивать на включении Зверева в думскую комиссию по Военным и Морским делам. Руководивший этой комиссией Александр Иванович Гучков, был против кандидатуры Зверева. На это место он метил удобного ему контр-адмирала в отставке Шаховского, но после перехода в председатели думы, вынужден был пойти навстречу Морскому министру, поддержанному, кстати сказать, и Военным министром Сухомлиновым. Против таких супертяжей, Гучков не устоял.
  По количеству солнечных дней Балтику в мае можно сравнить с Крымом. Увы, на этом сходство заканчивалось, заставляя балтийцев кутаться в демисезонные одежды.
  С продуваемой всеми ветрами эстакады судоверфи, открывался вид на строящиеся лодки и залив. Отчаянно дымя, в порту деловито пыхтел буксир, вдали мелькали паруса рыбацких лодок. На фоне бликов водной ряби они казались белыми листьями. Невольно вспомнились такие же лодчонки, снующие мимо клипера 'Крейсер'. Это было в первом выходе в море с радиоаппаратурой. С тех пор прошло почти девять лет, а командир клипера, Григорий Павлович Беляев, умер в ноябре 1907-го года. Дмитрий долго не мог поверить в случившееся.
  К новому городу, как и к новой стране, люди привязывается множеством уз, и одни из самых крепких это могилы не чуждых тебе людей.
  Первого командира Отряда подводного плавания, контр-адмирала Эдуарда Николаевича Щенсновича, не стало в десятом году. В том же году ушел в отставку генерал-майор Беклемишев. С Федотовым Михаил Николаевич давно примирился и будучи консультантом на Балтийском заводе, всячески поддерживает начинания переселенцев.
  В 19120-ом году умер душитель Московского восстания пятого года, Фёдор Васильевич Дубасов. Плохо выглядит фон Эссен, зато с отставным генерал-майором по Адмиралтейству Тверитиновым Евгением Павловичем, Зверев, что называется спелся - заезжая в Кронштадт он всегда останавливался у отставника.
  Сам же Зверев в кругу флотских офицеров стал человеком влиятельным. Особенно после ряда его инициатив на поприще заместителя думской комиссии по Морским делам.
  Дмитрий бросил взгляд на поднимающегося к нему Левицкого и лежащие на стапелях лодки. На субмарину пока похожа только ближайшая, одетая в легкий корпус. Три остальные из второй четверки похожи на колбасы о четырех цилиндрах. Так Бубнов решил задачу герметичности отсеков. Субмарины строятся со сдвигам во времени, что обеспечивает равномерную загрузку верфи и к ноябрю восьмая лодка должна быть спущена на воду. Если, конечно, не помешает Кайзерлихмарине. В ином варианте истории флот немцев не мешал, но и лодки тогда не пекли словно пирожки, а ведь на воду спускается такие же корабли, построенные на Балтийском заводе.
  Самым большим успехом переселенцы считали подвижки в головах дядей с эполетами. Командование понемногу стало осознавать - лодка, это охотница, наносящая удар из-под воды, надводная скорость которой, величина существенная, но не главная.
  Сдвиг в умах флотского руководства произошел не вдруг, но если Первый командир подплава только добродушно посмеивался над фантазиями своих молодых офицеров, то его сменщик, контр-адмирал Левицкий, по сути, стал проводником этих идей. Не последнюю роль сыграла 'секретная' информация, поступившая по линии военных атташе из Германии и Англии. Подбросившие эту информацию люди Зверева доказали, что не зря едят свой хлеб. И все же, до официального принятия тактики завес, было еще далеко.
  По сравнению с проектом, попавшемся на глаза Федотову в 1909-ом году, сегодняшний Барс заметно пополнел. Мореходность и обитаемость улучшились. Подводное водоизмещение выросло до девятисот тонн, автономность до трех недель. Для Балтийского моря это очень прилично.
  В носовом торпедном отсеке обосновались четыре торпедных аппарата калибра 533 мм, в кормовом два. Перед рубкой пугает ворон модернизированное под установку на лодке трехдюймовое орудие, а для борьбы с аэропланами противника установлен пулемет 'Зверь-12М' калибра 12,7мм. С учетом сонаров и глубины погружения до шестидесяти метров, Барс сейчас, пожалуй, самый совершенный корабль. Об этом не кричат, но шила в мешке не утаишь и заинтересованность потенциальных противников уже отмечена.
  Вчера, вместе с лейтенантом Антонием Николаевичем фон Эссеном, Дмитрий участвовал в погружении Гепарда. Жаждущих, не пустить 'большого начальника' в опасное мероприятие хватало. Понять таких 'заботливых' можно, неприятности ни кому не нужны, но пользоваться властными полномочиями Димон не стеснялся. К тому же, чем он хуже лейтенанта-подводника фон Эссена, которому папаня-адмирал протекций не делал по принципиальным соображениям.
  После погружения Дмитрий утрясал с Левицким вопросы поступления на флот новых кораблей, благо, что проблема подготовленных экипажей была решена.
  Предвидя кадровую напасть, Зверев еще в декабре тринадцатого года предложил командиру дивизии принять вольноопределяющимися двадцать своих бойцов (так в преддверии войны, Димон прятал от призыва наиболее ценные кадры).
  В принципе, ничего неприемлемого в предложении не было, хотя обычно будущие вольноопределяющиеся обращались сами, но почему бы не пойти навстречу человеку, прославившему в своих фильмах российских подводников. К тому же совладельцу Корабела.
  Вопреки опасениям, новоиспеченные вольноопределяющиеся даже от бывалых матросов из рабочих, отличались в лучшую сторону. Что уж там говорить о выходцах из деревни. Чуть позже открылось умение работать с рациями и аппаратурой подводной связи. Ко всему новички с легкостью овладели навыками работы с новомодными пеленгаторами и эхолотами, а понятие азимут им было знакомо не понаслышке. Надо ли говорить, какое это было благо!
  В рамках службы, контр-адмирал Левицкий вел себя, как и подобает руководителю такого ранга, но нахрапистостью, свойственной многим представителям его профессии, он не отличался. Скорее наоборот, а поэтому до неприличия долго кряхтел, прежде чем не спросил, нет ли у Зверева на примете еще желающих устроиться на службу в подводный флот.
  Отчего же не быть, как говорится: 'Ich, есть у меня'. И не мало, а целых две роты, а это по десятку своих людей на каждый корабль серии 'Барс'. Эти в спины офицерам стрелять не будут и другим не дадут. Зато в случае нужды, переселенцы получат полный контроль над подводным флотом Империи. Другое дело, а кому оно надо, но запас душу греет, главное, вопрос с дефицитом кадров в экипажах новых лодок был закрыт.
  - Павел Павлович, - обратился к поднявшемуся на эстакаду Левицкому Зверев, - можете нас поздравить, прибор, рассчитывающий угол торпедной атаки, практически готов, но у нас появились опасения за сохранность этого секрета.
  Электромеханический вычислитель угла атаки в 'торпедном треугольнике', недавно прошел заводские испытания. Казалось бы, все замечательно, продавай и будет тебе счастье. Увы, не все так просто. Эхолот и гидролокатор были надежно закрыты патентами. Тайной по этим приборам оставалась технология изготовления.
  С патентованием вычислителя решили не торопиться, но тут резко возросли требования к сохранности прибора.
  Ко всему, сама система сбережения секретов оставляла желать лучшего. В полной мере эту проблему не смог решить даже всесильный НКВД, что уж тут говорить традициях 'поболтать', царящих в Российском Императорском флоте.
  - А что вас тревожит? - удивился Левицкий, - Мы люди военные и о хранении тайны знаем еще с училища, - в голосе адмирала прозвучало недоумение.
  - А вот смотрите. Вчера во время погружения Гепарда, я обратил внимание, что у шумопеленгатора лежит инструкция, которую читает нижний чин. За любознательность его надо бы поощрить, а что делать с ответственным за сохранение тайны?
  - Дмитрий Павлович, не мне вам объяснять - на корабле за все отвечает командир. В походе он первый после бога.
  - Совершенно с вами согласен, и прекрасно понимаю - командиру за всем не уследить, а поэтому предлагаю, ответственными, назначить корабельных гидроакустиков. Создать условия хранения документации и расчетчиков, которые будут выдаваться по команде командира и только перед боем. Ко всему есть личная просьба: на эти должности назначить вольноопределяющихся, - 'моих людей' сказано не было, но Левицкий все понял правильно.
  - Тогда уступка за уступку, - улыбнулся Левицкий, - это правда, что ваши люди служили в стрешарах?
  - А что заметно? - отзеркалил вопрос Федотов.
  - Еще и как! Давно я не видел такой дисциплины, даже странно, зачем они пошли на флот.
  - А куда им было деваться с подводной лодки, - эта фраза давно вошла в лексикон подводников, - таковы условия контракта, зато получившим младший офицерский чин будут открыты все пути. Кстати, Павел Павлович, а как поживает лейтенант Гарсоев? - увел разговор сторону от вредной темы бывший морпех.
  Историю, с аварией подлодки и ее командиром, не пришедшим на свидание с дочерью контр-адмирала, переселенцы знали из книги Пикуля 'Моонзунд'. Но поди ка вычисли, когда и с кем это случится!
  Помыслив, этот эпизод Зверев вставил в фильм о подводниках, и повторяя его при встречах с моряками, каждый раз приговорил: 'Учтите, этот гениальный эпизод придумал сценарист'.
  Кстати сказать, описанная авария таки произошла, но практически без последствий. Как только из вентиляции подводной лодки Минога хлынула забортная вода, командир лодки, Александр Гарсоев, без промедления рявкнул: 'Продуть главный балласт'. Лодка всплыла, с дифферентом на корму. Никто не пострадал, но на свидание с дочерью адмирала пылкий ухажер явился только поздно вечером. С тех пор Александр Гарсоев считал Зверева своим крестным папаней.
  Проблема с бойцами Вагнера решилась не просто, но решилось. Часть 'законсервировали' на будущих оккупированных территориях и даже в странах Антанты. Часть народа обучили мастерски демонстрировать 'непризывные' заболевания. Многих пристроили на свои заводы и предприятия компаньонов, частью фиктивно, но кое-кто изъявил желание обзавестись полезным ремеслом.
   Как известно, опавший лист лучше всего прятать в осеннем лесу. Вот и наладился 'Авиазавод ?1' в придачу к Мигам поставлять стрелков-наблюдателей с двумя бойцами. Наблюдатели, между прочим, имели корочки заводской школы пилотов, а бойцы немного разбирались в моторах и имели налет наблюдателями. Через полгода все они будут на вес золота. Кронштадская крепость без звука проглотила почти полтысячи бойцов. По сравнению с войной в окопах, потери в этих частях ожидались минимальными. Особенно в Кронштадте. В итоге из-под призыва на фронт было выведено порядка двух стрелковых полков. Круто!
  ***
  По рыбам, по звездам
  Проносит шаланду:
  Три грека в Одессу
  Везут контрабанду.
  На правом борту,
  Что над пропастью вырос:
  Янаки, Ставраки,
  Папа Сатырос.
  
  Когда-то, когда Крым уже стал украинским, Федотов прошел на байдарках от Керчи до Алушты. До Севастополя в тот год морем так и не дошли, - двигаться вдоль сплошь заселенного берега стало неприятно.
  Другое дело в этом времени. В Керчи наняли три баркаса с двумя матросами на каждом, одного из них звали Ставраки. Запаслись провизией, вином, пресной водой и на манер аргонавтов тремя семействами пустились в путешествие.
  Первые сто пятьдесят километров до Феодосии пролетели вдоль безжизненного берега всего за три дня - повезло с попутным ветром. В Феодосии облазили развалины Византийской крепости, посетили дом-студию Айвазовского. Прохаживаясь по набережной, узнавали знакомые по своему времени дворцы и радовались, что еще полным-полно свободной земли. Федотов даже нашел место, где будет стоять пятиэтажка, в которой поселится его друг Андрюха Коптев. Впрочем, поселится ли? И будут ли в этом мире пятиэтажки?
  До Коктебеля тащились двое суток. Точнее, дойдя до мыса Киик-Атлома, против встречного ветра не выгребли и, переночевав перед мысом, к полдню следующего дня были в Коктебеле.
  На вопрос где можно приобрести коньяк 'Коктебель', местные только удивлялись: 'Мы делаем только вина, попробуйте нашу мадеру, лучше нигде не найти'. Выходит, дата - 1879 на логотипе, врала.
  Так и шли. Отчаливали с первыми лучами солнца, причаливали к берегу ближе к полдню - в жару махать веслами дело неблагодарное. Днем детвору было не выгнать из воды, не отставали от них и взрослые. Но если выходцы из XXI века щеголяли в плавках, то их женщины уходили подальше. Лишь греки неодобрительно крутили усами.
  По пути любовались дикой природой и редкими рыбацкими деревушками. По вечерам, под крымское вино, звучали стихи Багрицкого и песни иного мира, в которых было много военных.
  Из Севастополя пути переселенцев разошлись. Мишенин с семейством отправился в Одессу и далее на чужбину. Зверев с Федотовым в Москву. Уезжать из России Нинель категорически отказалась, но Федотову за его молчание о предстоящей войне досталось. Катерина так ничего и не узнала.
  Спустя два месяца началась война.
  Глава 2. Война.
  
  Июль-сентябрь 1914 г.
  
  Война началась строго по регламенту, в том смысле, что сразу после ее объявления, народ с воодушевлением ринулся громить германской посольство, а потом с еще большим патриотизмом занялся венскими булочными и немецкими колбасными. Последнее как раз понятно, грабануть торговую точку гораздо приятней, нежели выламывать с крыши посольства громадных бронзовых тевтонов.
  Темный народ, случись такое в XXI веке, народ тут же все отволок в металлолом, а здесь мало что коней не тронули, так еще и тевтонов утопили в Мойке! И не лень же было пыхтеть. Кстати, досталось и евреям, чьи фамилии напоминали немецкие. Их грабили с не меньшей страстью.
  ***
  Вот кресло, удобное кожаное кресло. Таких в огромном зале Таврического дворца без малого шестьсот. Длинный ряд массивных белых колонн, но кажется сейчас они оттенка неизвестности. Колонны видели Екатерину, теперь созерцают однодневное заседание Госдумы 'по поводу войны, от 26 июля 1914 года'. Позже это заседание назовут историческим и чрезвычайным, и непонятно, почему таковым оно не было названо сразу, ведь уже неделю, как России объявлена война, а позавчера к ней присоединилась Австро-Венгрия.
  Зверев обежал взглядом зал. На хорах от приглашенной публики не протолкнуться, как бы не грохнулись. В обычно пустующей правительственной ложе полный аншлаг. На думцев властно взирает премьер-министр Горемыкин, рядом с ним Председатель Госсовета Толубеев, за ними министр иностранных дел Сазонов. На породистых лицах то особое выражение, которое всегда бывает у людей, отирающихся радом с высшей властью. Рядом с Сазоновым человек с хитрыми глазами на невыразительным лицом по имени Барк Петр Львович. Фейс-контроль для министра финансов вторичное, главное уметь считать деньги.
  Из ложи иностранных представителей за происходящим напряженно следят посол Франции Морис Палеолог, посол Англии сэр Чарльз Бьюкенен, и представитель Бельгии Конрад де Бюиссере. Послов понять можно. Бельгия уже под тевтонским сапогом. Не далее как неделю тому назад Германия объявила войну Франции и уже через три дня Николай II получил от Мориса Палеолога паническую ноту: '...Французская армия должна будет вынести ужасный удар 25 немецких корпусов. Умоляю Ваше Величество отдать приказ своим войскам немедленно начать наступление. В противном случае французская армия рискует быть раздавленной'.
  Угу, то мы дружно пакостим России, то ждем от нее стабильности, которую сами же подрываем.
  Вот только не надо преувеличивать степень этого подрыва. Оно в тысячи раз меньше того, что рисуется в сознании уря-патриотов, взваливающих собственные ошибки России, то на подлого Кайзера с его золотом для большевиков, то на вечно гадящую Англичанку. На девяносто девять и девять десятых процента, во всех своих бедах виновата сама Держава.
  Все в точности, как с развалом Союза. Дмитрий помнил, как около 2004-го года господин Сатаров отмывал Ельцына (был такой доктор мат. наук с наглым взглядом в окружении вечно пьяного). Мол, нашего алкаша обманули америкосы. До встречи в Деловежье они клятвенно обещали способствовать восстановлению единой страны, но после ..., вот, только, забыл, наверное, господин Сатаров, что обмануть можно дурачков. Умные на такие заманухи не ведутся. Это о роли гадящей англичанки и воспаленного сознания патриётов. И все-таки, сегодня послы пришли в Думу.
  Перед ее открытием было оглашено приветственное слово Императора:
  'Приветствую Вас в нынешние знаменательные и тревожные дни, переживаемые всей Россией. Германия, а затем Австрия объявили войну России...'. Дальнейшее сплошное бла-бла-бла, зато с твердой верой в победу.
  Думцы слушают стоя. У большинства на лицах неподдельный восторг, впрочем, такой и разыграть не трудно. Как и полагается, после речи монарха шквал рукоплесканий, переходящих в нескончаемые овации. Так будет написано в стенограмме заседания думы и эта форма благополучно перекочует в Советский официоз. Впервые наткнувшись на такие комментарии, Зверев долго ржал. Ремарки в скобках о бурных аплодисментах, он искренне считал изобретением большевиков.
  В ответном слове председатель Думы Родзянко, поведал слушающим его думцам, о чувстве восторга и гордости, с которым вся Россия внимала слову Русского Царя, и опять все вокруг рукоплескали и кричали ура. Покрикивал и Зверев - выделяться низяя.
  Столь же пафосно вставили свои пять копеек Горемыкин и Сазонов. Оба цветасто долдонили 'ни о чем', и подозрительно долго доказывали, что откажись Россия от войны, она бы потеряла право именоваться Великой державой.
  Судя по министерской экспрессии, мысль не ввязываться в войну, зато славно навариться, мелькала, но ... не срослось. Возобладало привычное - как же мы будем спокойно взирать, если все вокруг дерутся?! Нас не поймут.
  На их фоне выступление министра финансов, прозвучало деловым отчетом. Министр сообщил, что уже двенадцатого июля, т.е. на следующий день после ультиматума Сербии, эмиссары российского госбанка оказались в Берлине и вывели из Германии около четверти миллиарда рублей. Барк просил думцев одобрить запрет обмена казначейских билетов на золото, и дать добро на эмиссию казначейских билетов на сумму в полтора миллиарда. Все разумно и все логично.
  Выступающие в прениях единодушно призывали коллег отказаться от распрей и сплотиться против подлого врага. О готовности к войне молчок.
  Зверев с наслаждением слушал выступающего от трудовиков будущего начальника временного правительств, господина Керенского: '...Тяжкое испытание пало на родину и великая скорбь охватила всю страну. Тысячи и тысячи молодых жизней обречены на нечеловеческие страдания, нищета и голод идут разрушать благосостояние сиротеющих семей трудящихся масс населения. Мы непоколебимо уверены, что великая стихия российской демократии вместе со всеми другими силами дадут решительный отпор нападающему врагу! - судя по аплодисментам, текст думцам нравится, - Русские граждане! Помните, что нет врагов среди трудящихся классов воюющих стран...
  ...Между тем, власть наша, даже в этот страшный час не хочет забыть внутренне распри: не дает она амнистии боровшимся за свободу и счастье страны...
  ...Крестьяне и рабочие, все кто хочет счастья и благополучия России, в великих испытаниях закалите дух ваш, соберите все ваши силы и, защитив страну, освободите ее'.
  Керенский есть Керенский, сперва о тяжкой доле трудящихся, потом о несчастных братьях за бугром, а потом и вовсе о войне до победного конца. Свобода уехала 'на потом'. Но надо отдать должное - даже в такой день лягнуть режим не сдрейфил.
  Прибалтийский немец, барон Фелькерзам, изливался в верности: 'Имею честь заявить, что исконно верноподданное немецкое население Прибалтийского края всегда готово встать на защиту престола и отечества, ... по примеру наших предков мы готовы жертвовать жизнью и имуществом за единство и величие России'.
  Слушая овации, Димон мысленно написал ремарку: 'В центре, слева и справа, бурные аплодисменты и возгласы браво).
  От латышей и эстонцев 'фрицу' вторил и тут же вставлял шпильки, господин с чисто эстонской фамилией Гольдман: '...У нас много претензий к нашими прибалтийскими немцам, но мы не будем теперь с ними спорить. Когда пройдут грозные и тяжелые дни отечества, тогда мы представим это вашему рассмотрению, и я глубоко убежден, что при новом солнце мира уже не будет тех предрассудков...'.
  О здешнем отношении 'унтерменьшей' к своим баронам, Зверев уже знал, но полагал, сегодня промолчат. Не промолчали. В его истории на смену баронам пришли большевики, потом их сменили новые бароны, и так будет из века в век.
  От Ковно выступил Фридман: '... В великом порыве, поднявшем все племена и народы России, евреи выступают на поле брани плечом к плечу со всеми народами. В исключительно тяжелых правовых условиях жили и живем мы евреи и, тем не менее, всегда были верными сынами отечества. ... Еврейский народ исполнит свой долг до конца'.
  В отличии от немцев, напомнить о готовности пожертвовать своими состояниями, господин Фридман, наверное, 'позабыл'.
  Ему вторил поляк Яронский: '... Пусть пролитая наша кровь, и ужасы братоубийственной для нас войны приведут к соединению разрозненного на три части польского народа...'.
  Меньше всего аплодисментов получил представитель РСДРП, меньшевик Владимир Хаустов. Тридцатипятилетний токарь уфимских железнодорожных мастерских, оказался единственным, прямо выступившим против мировой бойни:
  '...Пролетариат воюющих стран не смог помешать возникновению войны и разгулу варварства, который он несет. Но мы убеждены, что ... пролетариат найдет средства к скорейшему прекращению войны. ... Мы высказываем глубокое убеждение, что эта война окончательно раскроет глаза народным массам Европы на действительный источник насилий и угнетений, от которых они страдают, и что теперешняя вспышка варварства будет в то же время и последней'.
  Чем дольше Зверев вслушивался в речи, тем отчетливее за фасадом призывов к единению проступали страсти, готовые разорвать империю прояви она хоть малейшую слабость.
  Если Мишенин не ошибся с датой этого заседания Госдумы - события пока не поплыли, что, впрочем, естественно - влияние переселенцев на мировую политику ничтожно. Зато в России изменения солидные, чего только стоят заводы переселенцев, в основном построенные на деньги западных налогоплательщиков. Некоторые даты уже наверняка сместились. Не было в прежней истории СПНР. И не важно, что новые социалисты особенно не буянят. Сам факт появления новой фракции в Госдуме явление уникальное, оттянувшее на себя часть политического бомонда справа и слева. Аналогично обстоит дело с Железным Дровосеком, ядовито откликающимся на злободневные политические темы. Критическая масса в сознании российской интеллигенции пока не преодолена, но некоторые политики, да и просто трезвомыслящие люди, начинают аргументировать мемами Дровосека. А это значит - процесс пошел, и теперь требуется только время, чтобы новые политико-философские финтифлюшки внедрились в сознание 'самостоятельно мыслящий части населения'.
  Сегодня особенный день, сейчас новые социалисты впервые заявят о своей позиции и, следовательно, ввяжутся в Большую Игру. По здравому размышлению, этот шаг Зверев поручил совершить Михаилу Самотаеву - в конце концов, это его мир, и ему за него бороться.
  С первого ряда хорошо видно, как по-особому легко и уверенно Самотаев взбежал на трибуну. Так могут двигаться только сильные, раскрепощенные и уверенные в себе люди, и это обстоятельство внесет свою толику в восприятие сказанного. Даже эти шаги к победе отрабатывалось не менее тщательно, чем сама речь.
  Что касается содержательной части, то важно было не скатиться в ерничество по поводу излияния верноподданнических соплей, и, одновременно, показать неуместность восторгов. Отрезвить думских говорунов, и заставить правительство пахать - это из сказки. Задача в другом - обозначить серьезное знание болевых точек, упредив остальных.
  Для этого в выступлении должны прозвучать реверансы в адрес заслуживших уважение. О промахах надо промолчать, но свое видение высказать четко и однозначно. Послы на этом этапе должны отметить деловитость и отсутствие фанатизма. С ними будет своя игра, но это позже.
  - Господа депутаты Государственной думы, - четко и размеренно начал Михаил, - как сказал один поэт: 'Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути'. Да, Россия страна мирная, и не мы начали эту войну. Несмотря на все усилия нашего дипломатического корпуса, нам объявлена война, и сейчас настал час обнажить оружие! В выступлениях ораторов, мы услышали долгожданный призыв к единению, которого всем нам давно не хватало. Отдельно хочу поблагодарить минфин за оперативность и от имени СПНР рекомендую увеличить эмиссию вдвое.
  На это заявление зал откликнулся одобрительными аплодисментами. Еще бы, единение сегодня сама востребованная тема.
  - Как говорит латинская поговорка: 'Предупрежден - значит вооружен'. В этом плане я искренне благодарен ораторам, рискнувшим обозначить наши болевые точки. Надо понимать - по ним будет нанесен удар нашим противником. Эта тема слишком значительная, чтобы сегодня ее раскрывать, тем более предлагать меры противодействия, зато здесь и сейчас надо озвучить аспекты, не затронутые ни предыдущими ораторами, ни правительством, но, тем не менее, имеющими исключительную важность.
  Наверное, я не открою большого секрета, сообщив, что несколько лет подряд мне довелось руководить боевыми действиями, протекающими в дали от рубежей нашей родины.
  Михаил впервые обозначил то, о чем с восторгом (а порою с неприкрытой злобой) писалось в периодических изданиях всего мира, и отчего до сего момента он категорически открещивался.
  - Так сложилось, что я был волен выбирать любое современное оружие и самостоятельно корректировать тактику, что заставило усомниться в справедливости существующих взглядов на быстротечность предстоящих войн.
  По моей инициативе, центральным комитетом нашей партии была создана комиссия, оценивающая перспективы и характер предстоящей войны. Были привлечены офицеры с боевым опытом русско-японской компании, известные финансисты, представители деловых кругов, ученые историки и социологи. В своем анализе они учитывали финансовый, промышленный, демографический и исторический потенциалы воюющих сторон в условиях общемирового конфликта, когда в смертельной схватке схлестнуться, многомиллионные армии передовых стран, вооруженные самым совершенным оружием. Согласно выводам комиссии, первое, с чем столкнутся противоборствующие стороны, это ужасающее по эффективности воздействие артиллерии и пулеметного огня. Очень скоро каждому военному станет очевидно, что тактика наступающих колонн обернется непозволительно большими потерями, и если немедленно не закопаться в землю по уши, то такого любителя поглазеть на окружающий пейзаж, ждет гарантированное уничтожение. Так будет положено начало тактике позиционной войны с ее глубокоэшелонированной обороной, фортификационными сооружениями, и сплошными линиями окопов длиной во многие тысячи верст. Прорыв такой обороны будет делом исключительно затратным. Потери наступающей стороны могут десятикратно превосходить таковые у обороняющихся. Попутно хочу отметить, что применив элементы тактики окопной войны, мне удалось существенно снизить боевые потери в своих подразделениях, а для прорыва укреплений противника наиболее эффективным средством оказалась тяжелая артиллерия.
  При подготовке выступления, Звереву стоило больших усилий убедить Михаила не комплексуя, все взять на себя, обозначившись сильным и решительным командиром, каковым он в действительности являлся. О применении тяжелой артиллерии Михаил слукавил - в ее эффективности он убедился на полигоне под Питером, где вместо арт огня калибром шесть и более дюймов, рвались заранее размещенные заряды.
  Зато сейчас Самотаев почувствовал, как зал ловит каждое его слово. Не всем его выступление нравится, от некоторых слушателей исходила волна зависти вперемежку с яростью. От бывших вояк веяло спесью, но большинство слушало затаив дыхание и эта реакция воодушевляла.
  - Хочу отметить еще одну существенную особенность - стратегической целью позиционной войны станет не разгром армий противника в полевых кровопролитных сражениях, а демографическое и экономическое его истощение. Это то новое, в чем мы с вами убедимся в ближайшем будущем.
  Отсюда следует первый вывод - война продлится много дольше, нежели себе представляют сегодняшние гении из эпохи наполеоновских войн, а потери окажутся существенно выше. Самое главное, теперь трудности войны лягут не только на армию, но и на тыл, и чем скорее мы это поймем, тем с меньшими потерями одолеем врага.
  Поднявшийся в зале ропот был ожидаем, и Михаил, подняв руки, принялся успокаивать зал:
  - Уважаемые коллеги, я не призываю вас верить мне на слово, но не так часто России объявляют войну две мощнейшие империи мира, чтобы с легкостью отмахиваться от критики.
  Выждав положенные секунды, Михаил продолжил:
  - На мой взгляд, к такому положению дел уже сейчас надо готовить и армию, и тыл, переводя экономику на военные рельсы. Попросту говоря, нам нужна тотальная милитаризация страны!
  Зверев не сомневался, что такое предложение вызовет недоумение у одних, острое неприятие у других, но черносотенцы мгновенно ущучат свой интерес в наведении драконовских порядков, и на дадут сорвать выступление.
  Так оно и случилось, и главным 'защитником' выступил Марков Второй, рявкнувший на весь зал: 'Не сметь мешать выступающему!'
  Прозвучало на манер: 'Свободу Юрию Деточкину', но подействовало, и дальнейшее выступление прошло более-менее гладко:
  - Второй вывод, господа, имеет более практическую и спешную сторону - надо немедленно наращивать производство боеприпасов. Немедленно, и любыми, самыми драконовскими мерами надо нарастить производство стрелкового оружия. Вы мне сейчас не поверите, но буквально через месяц русская армия почувствует катастрофический недостаток автоматического оружия и тяжелой артиллерии, а к концу года может разразится снарядный и патронный голод.
  Периодически в речи Михаила мелькали непривычные термины, но Зверев дал твердую установку: 'Михаил, пора нашу терминологию запускать в массы'.
  - Третий вывод самый болезненный - надо освободить армию от генералов, неспособных вести боевые действия в сегодняшних условиях. Как сказал один умный человек: 'Генералов мирного времени надо расстреливать в превентивном порядке'. Шучу, конечно, но чисткой генералитета надо заниматься спешно, дабы избежать сотен тысяч ненужных смертей.
  Благодарю, за внимание.
  Вспыхнувшие в зале аплодисменты овациями назвать было трудно, Очень уж болезненно звучало пророчество о сотнях тысяч сверхплановых смертей. Зато хлопки прозвучали даже со стороны левых, что впрочем, не помешало расслышать нарочито громкий говорок Пуришкевича: 'До него тут выступали князья и графы, а теперь мы выслушаем поучения хама!'
  Реакция последовала мгновенно: протянутые с мольбой руки и восторженный вопль, который услышали даже в коридоре: 'Вова-а! Дружище-е! Ты даже не представляешь, как ты мне дорог!' - вызвали гомерический хохот зала и шквал аплодисментов.
  - Ну как? - плюхнувшись на свое место, спросил Зверева Самотаев.
  - Отлично, вот только, - Дмитрий на секунду замялся, - гадом буду, если этот крендель не вызовет тебя на дуэль.
  - Было бы о чем сожалеть, - легкомысленно отмахнулся Михаил, - одним придурком будет меньше.
  - Кто бы сомневался, - уважительно откликнулся Зверев, - но мне он нужен живой и здоровый.
  - Умеешь ты, Тренер, озадачить, - расстроенно протянул Михаил, - впрочем, сам говорил: 'Неразрешимых задач не бывает', что-нибудь придумаем.
  Небольшого роста, хорошо сложенный, с тщательно выбритым красивым черепом и аккуратной бородкой, Пуришкевич был известен переселенцам участием в убийстве Гришки Распутина. Не то, чтобы дуэль могла повлиять на историю, но известные фигуры переселенцы старались не трогать.
  Широкую известность Пуришкевич приобрел своими диковатыми выходками. Не попав стаканом в Милюкова, он схватился за графин и лишь стоящий на стреме пристав, спас череп глав-кадета от столкновения с тяжелой стеклотарой. На первое мая левые всегда приходили с алыми гвоздиками в петлицах. Им в пику Владимир Митрофанович ввалился во фраке и с гвоздикой ... в ширинке. Правая публика была в восторге, но многие брезгливо морщились. Таких грехов за Пуришкевичем водилось более чем достаточно, и многим он уже изрядно надоел.
  С самой первой встречи, Самотаев почувствовал недоброжелательность исходящую от этого клоуна и сегодняшний экспромт был заготовкой. Дуэль с придурком Тренер не одобрил, но что же тогда делать? Прикинув и так, и эдак, Миха обернулся к сидящему за ним Львову: 'Никола, дело есть...'.
  Выходящих из зала заседания, встретило бьющее через стрельчатые окна фойе вечернее солнце и вспышки репортеров.
  'Господин Самотаев, один вопрос для Финансовой газеты, - бросился к лидеру социалистов долговязый хлыщ, - А ну кыш отсюда, - долговязого бесцеремонно шуганул Гиляровский.
  - Миша, не тяни, как прошло утверждение законопроектов?
  - Прекрасно, Владимир Алексеевич, бюджет прошел без единого слова против.
  - Неужели даже эсдеки поддержали?
  - Видать в лесу зверь издох - воздержались.
  - Надо же!
  Люди, изощренно владеющие боевыми искусствами, двигаются совсем не так, как простые обыватели. Как на пути Пуришкевича оказался бывший полутяж Львов, никто так и не понял. Вот разъяренный думец стремительным шагом идет к своему обидчику. Вот вспыхивает магний в руках хлыща из Финансовой газеты и вот, уже скорчившись, Владимир Митрофанович опирается на увязавшегося за ним старика Хомякова из 'Союза 17 октября', а сам Николай вполне натурально едва не падает в противоположную сторону. Такую картину видели окружающие, и никто не заметил впечатавшегося в живот придурка локтя. На самом деле удар был строго дозирован, в противном случае клиент мог бы получить разрыв селезенки.
  - Господин Пуришкевич, - демонстративно потирая 'ушибленный' бок на все фойе обиженно пробасил Львов, - ну нельзя же так неосторожно! Вы меня чуть с ног не сбили, - укоризны в голосе Николая хватило бы на дюжину нахалов.
  - Прочь с дороги! - пытаясь разогнуться, сдавленно просипел Пуришкевич.
  - Да вы, батенька, форменный нахал! - 'искренне' изумился Львов и тут же, повернувшись к публике, - Господа, да что же такое?! Меня, члена Госдумы сбивают с ног и не извиняются! - человек-гора обиженно кивнул в сторону жертвы.
  На шум стала оборачиваться любопытная публика. Стоящие в центре Марков и священник Станиславский из союза Михаила Архангела, поспешили на выручку своему незадачливому коллеге, но вездесущие гиены пера оказались проворнее. Представитель Финансовой газеты ринулся задавать вопросы, его соперники успели ослепить незадачливого скандалиста вспышками магния, но всю малину им испортил Львов - прижав к своему правому боку Пуришкевича, как это обычно делают мамаши с непослушными детьми, Николай в три шага донес (правильнее сказать доволок) клоуна до спешащих навстречу черносотенцев.
  - Господа, успокойте, пожалуйста, своего коллегу, - 'заботливо' придерживая за плечи страдальца, заодно не давая ему даже пикнуть, Николай тут же повернулся к подходящему лидеру октябристов Гучкову, - Александр Иванович, скандал надо замять! Смерть Владимира Митрофановича в наши планы не входит, но если не угомонится, ребра переломаю, - сказано было совершенно спокойно с легкой озабоченность и так, чтобы слышал только Гучков и зажатый в ручищах Пуришкевич. И куда только делся социалист-недотепа. Теперь на Гучкова смотрел уверенный в себе человек, которому этот спектакль изрядно надоел.
  Холодное бешенство, вспыхнувшее было в глазах одного из самых отчаянных дуэлянтов России, сменилось пониманием. Не сразу, но почувствовав на себе взгляд хладнокровного убийцы, Гучков осознал: на этот раз Пуришкевич задрался не по чину.
  Неизвестно, как воздействовали на своего клоуна члены правой фракции, но в сторону социалистов тот отныне шипел только шепотом. Зверев же бросил загадочную фразу: 'Видать товарищу грамотно объяснили политику партии и правительства. Эх, замочить бы его, но пока нельзя', а почему нельзя, и когда таможня даст добро, так и не сказал. Обидно.
  В тот же вечер, вспоминая все перипетии междусобойчика, бывший председатель III Государственной Думы и личный враг Николая II, а ныне просто приглашенный на галерку Александр Иванович Гучков, впервые осознал, что столкнулся с новой силой, что исподволь, без всяких истерик, но деловито и с неотвратимостью парового катка, вломилась в Большую Российскую Политику. Непозволительно долго не придавал он значения горстке новых социалистов, выступающих, то с левых, то с правых позиций.
  А он-то еще легкомысленно удивлялся, что могло быть общего с этими нуворишами у московского купечества во главе с Коноваловым, но, главное, их поддержал всегда сторонящийся политики Второв. Вот уж кого нельзя было упрекнуть в непрактичности. Естественным образом встал вопрос - что могло привлечь такого человека? Что особенного он увидел в этой партии?
  Ко всему, последнее время в ту же сторону стали поглядывать Рябушинские. Было о чем задуматься, и тщательно проверить слухи, окружающие новых социалистов.
  ***
  Появившийся в далеком уже 1907-ом году, Железный Дровосек эпизодически радовал своих читателей оценками происходящего.
  Как водится, публика разделилась на два лагеря - одни мусолили 'проиведения' до дыр и приводили в пример, другие яростно плевались, но никто не уходил обиженным. Зато люди непредвзятые отметили, мастерское лавирование над схваткой, а при более внимательном рассмотрении оказалось, что Дровосеку дороги и левые, и правые, а не любил он дураков. Наверное, не любил и дороги, но о них Железяк не писал.
  В целом же, Дровосек вносил посильный вклад в просвещение российского интеллигента и вклад этот был таков, что даже министр внутренних дел Маклаков, как-то в сердцах бросил: 'Вот кого надо натравить на Думу, а мы его ловим'.
  По поводу 'ловим', это, конечно, громко сказано, хотя бюрократические мероприятия отрабатывались в соответствии с регламентом. Да и как было поймать Железного, если с седьмого, по четырнадцатый годы в свет вышло всего три брошюры, при этом не было оснований ожидать очередного выпуска, да и тираж исчислялся не десятками тысяч.
  Распространялся Дровосек уличными мальцами. Пойманные оборванцы не скрывали, что подошел к ним господин, молча сунул сверток и денежку. Адреса были указаны на каждой книге. На вопрос, откуда мальчишки знали, что им надо делать, и почему забрав деньги, книги не выбросить, они только пожимали плечами, дескать, так нельзя, это все знают. Больше о таких господах никто, и ничего не слышал, а о том, что таинственные распространители работали с серьезной подстраховкой и двум филерам свернули шею, так мало ли за что филеров могли наказать - судьба у них такая.
  Попытки выйти на распространителей через получателей так же ни чего не дали - господа, указанные на конфискованных книгах, только недоуменно разводили руками.
  Выпуск Дровосека, посвященный началу войны, Зверев хотел организовать сразу после чрезвычайного заседания Думы, но информация из генштаба, поступала скудно, а репортеров на фронт не опускали. Более-менее картина прояснилась после ряда интервью, взятых у раненых, и расспросов знакомых офицеров и тираж попал потребителю в начале сентября.
  Для России война началась ни шатко, ни валко, т.е. мобилизация и сосредоточение русских войск шли согласно предвоенных планов.
  Разбираясь с этой историей, Зверев раскопал для себя много интересного. Оказывается, еще задолго до начала войны, союзники весьма точно предвидели развитие событий, но французы не были бы французами, если бы не навязали России самый удобный для себя вариант противодействия Германии.
  По этим планам Россия должна была начать вторжение в Восточную Пруссию первого августа. С этим планом согласился бывший тогда начальником генштаба сухопутных сил империи генерал Жилинский. Тот самый Жилинский, которому пришлось этот план воплощать, будучи уже главкомом Северо-Западного фронта. Кому как не ему было знать, что времени на сосредоточение войск не хватит в принципе, особенно в части тылового обеспечения. Россия, это вам не Франция или Германия, с их крохотными территориями и прекрасными сетями дорог. Здесь за две недели мобилизацию не провести, а заранее предупреждать Россию, дурных нет. Получался запрограммированный тупик. О чем думал Жилинский, подписывая невыполнимое, гадать не приходилось: естественно, на русский авось.
  Выход, конечно, был. Это увеличение численности боеготовых частей или, как минимум, их перераспределение с учетом прогнозируемых планов будущей войны. Но в первом случае надо было тратиться, во втором думать. Ни того ни другого делать не хотелось, и эта телега докатилась до своей канавы.
  Сам по себе Жилинский, сделав головокружительную карьеру, ни разу не командовал боевыми подразделения. При этом называть его придворным шаркуном было бы ошибкой. Просто, обладающему прекрасными способностями, и ставшему неплохим аналитиком, Жилинскому, что называется, везло. Потолком карьеры у него стала должность начальника генштаба, откуда его понизили до комфронта.
  Понимая опасность ситуации, Жилинский как мог оттягивал начало вторжения. На него давил главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, на князя давили французы, требующие неукоснительного выполнения обязательств, а то, что их требования были обернуты в глаголы '...умоляем Вас..', то такова была форма.
  Это позже, читая подобные телеграммы, потомки будут нести пургу, дескать, вот видите, французики вляпались и тут же тренькнули жалобу этому придурку Николаю 2, мол, спаси нас несчастных, а тот и рад прогнуться под франков.
  М-да, мороз крепчал и танки наши быстры, то есть, люди всегда с восторгом вырывают из контекста неотделимое, и приклеивают несуществующие.
  Как бы там ни было, но по плану Шлиффена, Германия должна была стремительно разгромить Францию, и, развернув свои войска, обрушиться на Россию. Как шутили тевтоны: 'Позавтракаем в Берлине, обедаем в Париже, а ужинать будем в Санкт-Петербурге'. Шутники.
  В принципе, в отношении Франции, план почти удался, но всю малину немцам испортило запланированное еще в предвоенные годы русское наступление в Восточной Пруссии.
  Четвертого августа, обходя с севера Мазурские болота, в Восточную Пруссию вторгается армия генерала Ренненкампфа (1-я армия).
  Пятого августа, обходя болота с юга, вторгается армия генерала Самсонова (2-я армия).
  Стратегический замысел заключался в широком охвате германских сил с выходом к берегам Вислы и отсечением Кёнигсберга.
  Седьмого августа 1-я армия столкнулась с превосходящими силами 8-й германской армии и поначалу начала терпеть поражение, но сумев переломить ситуацию, нанесла поражение тевтонам в битве под Гумбинненом.
  Требование не дать противнику оторваться, описано во всех учебниках по тактике, но тут начинаются пляски с бубнами или головокружение от успехов. Не исключено, что в решении дать 1-й армии отдых, осознанно или неосознанно сказалось желание Жилинского придать Ренненкампфу недостающие по плану силы.
  В итоге, вместо немедленного преследования противника, 1-я армия пару суток перекуривает после трудов ратных и подтягивает расстроенные тылы. Дескать, никуда теперь фрицы не денутся, а будут они тихохонько ждать дальнейшего избиения.
  Незадолго до этого, товарищи будущие немецко-фашистские захватчики, мечтающие широченными клещами охватывая французов далеко за Парижем, вдруг сообразили, что для такого молодецкого удара у них попросту не хватает войск. Решение находится быстро - правое крыло должно резко повернуть влево и пройдя перед сосредоточенных для защиты Парижа французскими корпусами, лупануть в тыл основным силам фраков.
  Все бы так и получилось (или не получилось, только, кто же теперь разберет), но угроза полного разгрома в Восточной Пруссии заставляет Главный штаб тевтонов отобрать у фон Клюка два корпуса и кавалерийскую дивизию, прикрывающие его силы со стороны Парижа, и перебросить их в помощь 8-й прусской армии.
  Здесь надо отметить, что после жесточайших звездюлей, полученных франками в приграничных сражениях, их главком, генерал Жоффр, нашел в себе силы на практике воплотить лозунг о превентивном расстреле генералов мирного времени. Ну, может не так круто, но треть генералитета он вышвырнул, оставив только сильных и нахальных.
  В результате, не будь дураками, франки тут же вломили во фланг и тыл зарвавшимся тевтонам, а разыгравшаяся битва стала называться 'Чудом на Марне'. С этого момента война на западном фронте перешла из маневренной в позиционную, а фрицы потеряли надежду на победу.
  А вот русским армиям не повезло. После успехов 1-й армии, Жилинский решает, что коль скоро тевтонов перед 1-й армией не наблюдается, стал быть, они частью драпают за Вислу, а частью отступают к Кёнигсбергу.
  Почему не обратили внимание на сведения, авиаразведки? Почему едва отгремели пушки, не послали с разведкой десятки казачьих разъездов, Звереву понять было не под силу. Пусть они не спали двое суток, пусть из десяти, вернется только один разъезд, но зато появится информация, на основании которой можно обоснованно принимать решения.
  Риторические вопросы задавать можно до бесконечности, но смысла в этом большого нет, зато Ренненкампф, вместо запланированного шествия на соединение с Самсоновым, получает приказ Жилинского, отвернув к северу, идти на отсечение Кёнигсберга.
  'Не сплоховал' и главком 2-й армии Самсонов, настоявший на перенесении главного удара своей армии с северного направления на северо-западное. В этом случае он шире охватывал отступающего противника.
  С этого момента вместо встречного марша, русские армии стали наступать по расходящимся направлениям. Вскоре между ними образовалась огромная брешь и участь всей операции в Восточной Пруссии стала незавидной. Вопрос заключался лишь в масштабе потерь.
  В это же время, получившая солидное подкрепление 8-я германская армия, поставила заслон на пути армии Ренненкампфа, и, стремительно объехав фронт по рокадной железной дороге, навалилась на армию Самсонова.
  Тринадцатого августа армия Самсонова наталкивается на неожиданно сильное противодействие противника, а ее правофланговый 6-й корпус, потерпев жестокое поражение, отброшен от Бишофсбурга к Ортельсбургу.
  Казалось бы, есть все основания встревожиться, но такового пока не наблюдаются.
  Четырнадцатого августа, командующий 1-м армейским корпусом генерал Артамонов лично доложил Самсонову по телефону, что его корпус 'стоит, как скала' и что командующий армией 'может на него вполне полагаться', а спустя полчаса отдает приказ об отходе всего корпуса, не сообщив об этом Самсонову. В результате левый фланг армии обнажился на десятки километров.
  Насторожил рассказ раненого связиста из штаба армии. Якобы его коллега из штаба корпуса, клялся и божился, что лично получил из штаба армии телеграмму с приказом Самсонова о спешной передислокации к югу от Сольдау.
  Что это было, противодействие тевтонов? Несколько неожиданно, но в совершенстве знающих русским языком в рейхсвере хватало, а технической грамотности фрицев можно было только позавидовать. А может это запущенное Артамоновым оправдание собственной трусости? Ответить на этот вопрос так и не удалось, тем более, что очевидец вскоре погиб, но корпус это вам не горстка бойцов. Тридцать тысяч штыков с приданными средствами усиления, так просто не сломить. Для этого надо десять - пятнадцать часов непрерывных атак превосходящими силами.
  Одновременно с отступлением 1-го корпуса, тяжелейший удар обрушивается на стоящие в центра 13-й, 15-й и 23-й корпуса. В результате плохо укомплектованный 23-й корпус генерала Кондратовича понёс потери и отступил на Найденбург.
  Самсонов, не ведающий о оголенном левом фланге, отдает роковой приказ о наступлении силами 13-го и 15-го корпусов во фланг западной германской группировки.
  Скорее всего, почувствовав, что ситуация стремительно ухудшается, Самсонов занервничал. Иначе трудно объяснить его дальнейшие действия - вместо руководства армией, командарм с оперативной частью штаба армии утром 15 августа прибывает в штаб 15-го корпуса для непосредственного руководства сражением.
  В результате необдуманного шага, была потеряна связь со штабом фронта и фланговыми корпусами, а управление армией - дезорганизовано.
  Со слов раненых офицеров 15-го корпуса следовало - Самсонов, заслушав доклад командира корпуса генерала Мартоса о развитии ситуации, и его предложение о немедленном отводе войск, решил оценить ситуацию из штаба первой дивизии, но едва командующий отъехал на две версты, как точку в его судьбе поставил тяжелый германский снаряд, уничтоживший передвижной узел связи вместе с офицерами штаба армии, и тяжело ранивший командарма.
  Ближе к вечеру, потерявшего сознание Самсонова, самолетом Миг-3 вывезли в госпиталь, где от полученных ран он скончался.
  Попытка связистов штаба фронта связаться по радио с мобильным узлом успехом не увенчалась - к этому времени радиостанция командарма была разбита. Пока разобрались, пока радисты фронта установили связь напрямую с корпусами, приказ фронта об отходе на линию Ортельсбург-Млава безнадежно запоздал.
  Отступление фланговых корпусов позволило немцам перерезать двум русским корпусам путь к отходу, 23-й успел вырваться с большими потерями.
  Несколько лучше дело обстояло с армией Ренненкамфа. Приказ фронта срочно двинуть левофланговые корпуса 1-й армии и кавалерию для оказания помощи 2-й армии, вскоре был отменен, а армия получила приказ на отход.
  Общие потери фронта (убитыми, ранеными и пленными) составили более 80 тысяч человек и около 500 орудий.
  Часть мобильных узлов связи была уничтожена радистами, благо, что пиропатроны были установлены еще на заводе, а инструкции предписывали уничтожение в случае угрозы захвата. Часть станций на автомобильном шасси, смогла вырваться из окружения, но треть установок вместе с шифроблокнотами досталась фрицам. Самые незначительные потери понесла авиация, только три машины из двух десятков остались догорать на земле Восточной Пруссии.
  Каковы были потери в их родной истории, переселенцы не знали, но вряд ли они существенно отличались.
  Разбираясь в хитросплетениях случайных и неслучайных событий, копаясь в побудительных мотивах героев разыгравшейся драмы до Зверева постепенно доходило, что основными причинами катастрофы стали недостаточная квалификация генералитета и честолюбивое желание отметится победителями. Отсюда недооценка противника и переоценка своих сил, игнорирование доставленных авиацией разведданных и неумение быстро и адекватно реагировать на угрозы.
  Показав себя прекрасным командиром дивизионного уровня в русско-японской войне, Александр Васильевич не справился с задачей по управлению армией. Нечто подобное произошло и с Жилинским.
  По формуле, родившейся в конце ХХ века, эти люди достигла потолка своей компетенции еще на предыдущих должностях.
  Всю катавасию Железный Дровосек раскрывать не стал. Всерьез пугать обывателя в планы переселенцев не входило, но фабулу изложил близко к 'тексту'.
  Самой злободневной темой в военном выпуске Железного было 'Слово о сухом законе'. Кто бы сомневался.
  Указ императора о запрещении производства и продажи алкоголя, вступил в действие с девятнадцатого июля 1914-го года, когда на западных рубежах империи уже вовсю погромыхивало.
  Сторонники блеяли о сохранении целомудрии народа, о бедах приносимых пьянством. Противников тревожила потеря пятой части бюджета и, как следствие, срыв множества программ направленных на оздоровление того самого народа. Глав.застрельщиком в этом 'несколько' несвоевременном мероприятии, выступал Николай II.
  Клюнула благая мысль дурачка в задницу, и ... понеслась душа в рай. Ломая сопротивление правительства, он отправляет в отставку главного противника 'сухого закона' - министра финансов В. Н. Коковцева, но своего добивается.
  Нечто подобное произошло в СССР, когда незабвенной памяти Михаил Сергеевич Горбачев, да не к ночи он будет помянут, со всей страстью своей пятнистой души, принялся отвращать народ от пьянства в самый неподходящий момент.
  А ведь, как знать, не займись он тогда своей дурью, а наоборот, сбрось цену на водку хотя бы до трехкратной от себестоимости, смотришь, и встал бы монолитной стеной весь советский народ на завоевания октября и перестройки.
  По крайней мере, его сменщик из свердловского обкома, всю эту дурь отменил едва ли не первую очередь. Сделал он это, надо заметить, играючи- достаточно было отменить монополию на водку, чтобы палёнка рекой хлынула в пасти жаждущих идиотов.
  Естественно, о Горбачеве Дровосек не обмолвился, зато в российской прессе появилась множество откликов.
  Одни писали о благотворном влиянии чарки водки после кровавого боя, дескать, дернешь, передернешься, и мальчики кровавые в глазах растают, словно утренний туман. Другие пели о бюджетных поступлениях, но все дружно втирали о противошоковом эффекте.
  Расписывая гибнущих от болевого шока, Димон красок не жалел: 'И сколь же безжалостным надо быть человеком, чтобы на пороге смертного часа, лишить русского солдата последней радости?! Только вдумайтесь: от болевого шока гибнет до четверти всех раненых, и не пожалей таким перед атакой чарку, добрая половина из них могла бы вернуться к своим женам и матерям. Как же надо ненавидеть свой народ, чтобы введя сухой закон, мало того, что свернуть народные программы и выпуск оружия, так ко всему и прямо убить сотни тысяч русских солдатиков. Так и хочется воскликнуть: 'Да знал ли он, в сей миг кровавый, на что он руку поднимал!'
  О числе спасенных Димон, естественно, приврал. Он вообще не знал статистики, но решил не мелочиться и с народным настроением угадал.
  В печати появилось масса редакционных статей с мнением маститых ученых от медицины. Прямых ссылок на Дровосека, само собой, не было, цензура рулила, но кто бы сомневался, когда профессор имярек писал: 'Еще в осажденном Севастополе хирурги подметили, что поступающие со стороны Инкермана раненые, много легче переносят операции и быстрее идут на поправку, а все дело в получаемом ими вине'.
  Медикам вторили газетные писаки, наперебой припоминавшие истории, в которых пьяного переехала телега, или на нем оттоптался целый табун лошадей, но алкаш вставал, кряхтел и топал себе домой, аки феникс.
  При подготовке думского выступления Самотаева, встал вопрос: о чем Михаилу говорить можно, а о чем надо умолчать. Сухой закон был опубликован в июле. Казалось бы, сам бог велел откликнуться, но не слишком ли много окажется критики? К тому же, пройтись по умопомрачительной глупости главного Романова в академическом стиле, значило отвести внимание от сухого закона, а на резкую оценку, во-первых, не хватало матюгов, во-вторых, с официальных трибун о роли монарха было принято говорить с просительными интонациями. В итоге все скользкие темы были доверены Железному.
  Одни проблемы надо было выпятить, о других пройтись вскользь. Например, пулеметы 'Зверь' правительство пока еще не закупало. Военным, видите ли, не нравился безрантовый патрон. Побухтят и купят, никуда они не денутся. В иной реальности, когда по-настоящему прижало, скупалось все, кроме древних карамультуков. Зато недавно заинтересовалась минометами, которые в прежней истории Россия не производила.
  Вместо упоминания о 'Звере', Дровосек, пафосно вопрошал: 'Почему скрывается правда, о непомерно больших расходах военных припасов, и какие меры принимает правительство для скорейшего увеличения выпуска патронов и снарядов? Отдает ли оно себе отчет в масштабах войны? Ведь уже сейчас производством вооружений заняты все заводы в мире, и купить оружие будет ох, как не просто. Главное, почему мы не видим милитаризации своей промышленности?!
  Там же Железный поругал (а на самом деле лишний раз прорекламировал) новых социалистов. С его железных слов получалось, что СПНР оказалась единственной политической силой, трезво оценившей ситуацию, но даже она не подумала о выбивании младшего офицерского состава.
  С началом мобилизации, унтер-офицеры из запаса, готовы были идти рядовыми, лишь бы попасть на фронт, и их брали, и сжигали в атаках. Очень скоро армия почувствует острейший дефицит младших командиров.
  Просветив обывателя об умопомрачительном головотяпстве руководства призывных пунктов, Дровосек предложил в полном составе отправить его на фронт с плакатом: 'Гибель придурков - благо для страны!'
  Больше всего читателя поразило отношение Железяки к жандармам. Во-первых, Дровосек не оставил камня на камне от бредовых слухах о предательстве генерала Ренненкампфа: 'Да, особыми талантами этот генерал не блистал, но, в отличии от Самсонова в непосредственное управление корпусами он не полез, и армию из-под удара вывел. Вот такой он шпиён. Все бы такие были'.
  Спасение от генеральской нерасторопности, а порою откровенной трусости, Дровосек видел в создании особых отделов при всех штабах, начиная с полкового уровня. Иметь их только в штабах фронта, непозволительно мало. В их функции должна входить разведка и контрразведка. С последней вояки справляются плохо. Поэтому контрразведку есть смысл усилить зачислением в штат жандармских чинов и, нравится это кому-то, или нет, но они должны визировать все приказы командиров. Тогда не будет темных историй, как с первым корпусом армии Самсонова. То ли струсил командир, и тогда расстрелять негодяя, то ли получил ложный приказ на отход, тогда надо разбираться, кто этот приказ отдал, и почему штаб Самсонова не получил подтверждения об отходе корпуса.
  Если же некоторым господам офицерам соседство с представителями сыска не по душе, то милости просим в передовые цепи атакующей пехоты. Германские пулеметчики прекраснодушных дураков вылечат в момент.
  О загрядотрядах Дровосек писать не стал - не дай бог введут, тогда изменения истории попрут, как сорняки в огороде.
  В первом военном выпуске многие темы были едва обозначены. Какой, например, смысл распинаться о нехватке в русской армии тяжелой артиллерии? Вояки это уже прочувствовали на своей шкуре, но пополнить ее неоткуда -военные заводы по всему миру загружены под завязку. Другое дело, основательно врезать в промежность, виновнику такого положения дел, большому любителю 'закупаться у Шнайдера' Великому Князю Сергею Михайлову, унаследовавшего должность начальника ГАУ от своего папани генерал-фельдцехмейстера Михаила Николаевича. Особенно Сереже нравились кусающиеся цены. Говорят от таких укусов, он впадал в экстаз и тут бежал к Мале, больше известной под ником 'Матильда Ксешинсткая'.
  Призыв к смене генералитета прозвучал четко: '..., рыба, как известно, гниет с головы. В действующей армии таковой является генералитет. Берем для примера французов. Казалось бы, что взять с лягушатников, потерявших в приграничных сражениях четверть миллиона солдатиков. Все так, но нашел в себе силы генерал Жоффр и к чертовой матери вышвырнул из армии старческий маразм, а это, задумайтесь, треть всего генералитета!
  Результат последовал незамедлительно - Германия отброшена, а война перешла в позиционную форму. Те самые французы, что недавно орали о вреде укреплений, мол, таковые снижают атакующий дух, теперь по брови закапывались в землю и стоили фортификации. Вот что делает животворящий гон престарелых идиотов. Слабоумные со звучными фамилиями там так же не командуют', - отповедь перезрелым генералам получилась злой.
  Прогнозируя реакцию на выступление Железяки, опасаться скорейшей чистки офицерского корпуса ждать не приходилось - слишком велика была инерция мышления царственных посредственностей, слишком много влиятельных фигур надо было затронуть.
  ***
  Последнее время переселенцы стали опасаться своего воздействия на историю. Вроде бы, каждый их шаг сам по себе не велик. Улучшилось положение со связью, но связь была и в прежней реальности, к тому де германская армия имела не худшее оснащение. В два-три раза вырос авиапарк, но использование авиации серьезно хромало, а помогать в этом деле переселенцы не спешили.
  По военным дорогам командование ездило исключительно на полноприводных Дуксах. Появился первый, хилый пока артиллерийский тягач, и такой же броневичек, но, то же самое произошло у фрицев и даже в больших количествах, но выучка германского солдата хоть и не на много, но выше, чем у российского. Сказывалось, надо отдать должное, хорошее образование германцев.
  О 'Барсах' и вообще говорит нечего - где суша, а где море, да и тихо там. Пока тихо.
  Нечто подобное происходило в промышленности. В прежней истории Россия не производила алюминий, а сейчас заполняется водохранилище Яасакской ГЭС и к средине следующего лета ожидаются первые тонны металла. Существенного влияния можно ждать не раньше шестнадцатого год, а пока алюминий ввозится из Северной Америки.
  Под Москвой уже год льется пружинная сталь для пушек, винтовок и моторов, но в прежней истории без Электростали Россия пережила до конца 1916 года.
  Скупщики зерна так и не разгадали логики 'радистов', потратившихся на строительство трех огромных элеваторов, и выдающих льготные кредиты при условии хранения зерна в своих хранилищах. Вложения окупятся, но зачем планировать малую прибыль, если можно получить большую? В чем подвох? Никакого подвоха не было, а запасенное зерно проявится еще не скоро.
  Рассуждая подобным образом, опасаться было нечего, но кто сказал, что переход количества в качество, имеет линейный характер? Такой фигней дедушка Гегель не заморачивался, а его последователям математизировать философские категории почитали для себя делом недостойным.
  На самом деле математика ХХI века самым бесцеремонным образом вторгалась в науки, которые совсем недавно считались гуманитарными, или были близки к таковым. Незадолго до переноса Мишенину попались несколько работ экономического характера описывающие процессы в экономике диф. уравнениями высоких порядков, и кто знает, не появилось ли математика в работах, касающихся философских категорий? Но здесь и сейчас об этом еще не задумывались.
  Как это ни странно, но о первой мировой, переселенцы знали позорно мало. Что-то из школьной истории, частично из мемуаров и интернета. Вот и все источники. Многое додумали уже здесь.
  С началом войны армии Юго-Западного фронта, успешно грызли Австро-Венгрию, и что-то там захватили до Карпат.
  На Северо-Западном фронте армии Рененкампфа и Самсонова потерпели сокрушительное поражение. Из-за взаимной неприязни, эти перцы перли кто куда хотел, но лишь бы подальше друг от друга. В результате, сначала фрицы ухайдакали Рененкампфа, а потом пустили кровь Самсонову.
  Итог 1914-го года оказался то ли проигрышным, то ли 'и нашим, и вашим', но точно переселенцы не знали.
  1915-й год, был годом позорного отступления и тяжелых потерь русской армии. Жестокий снарядный и патронный голод, одна винтовка на двоих, огонь тяжелой артиллерии тевтонов, и безнадежность непрерывного отступления - таковым в сознании потомков сложился образ второго года войны. Осенью фронт остановился примерно по линии Рига - Барановичи - южная оконечность границы России с Австро-Венгрией.
  1916-й год оказался самым загадочным. С одной стороны русские войска сдали Ригу, значит, фрицы продолжали нас гонять, но почему они не пошли дальше? На Юго-западном фронте знаменитый Брусиловский прорыв, переход через Карпаты и поставленная на грань капитуляции Австрия.
  Похоже, что шестнадцатый год был для нас успешным и, если бы не развал армии, то в семнадцатом году гансов додавили. Таковым оказался вывод.
  Ко всему, побывавший на экскурсии в Осовце Димон, знал о героической обороне крепости, и о позорной сдаче мощного Новогеоргиевска. Там же он почерпнул информацию о побеге из плена генерала Корнилова.
  Остальные знания носили фрагментарный и плохо привязанный ко времени характер.
  Когда из Восточной Пруссии пошла информация об успешном наступлении русских армий, а чуть позже поступили сведения о поражении 8-й германской армии, Зверев с Федотовым не на шутку всполошились. Реальная картина категорически не совпадала с воспоминаниями. Что это - влияние переселенцев или привирали учебники истории?
  Частично загадка разрешилась через неделю, когда пошли тревожные сообщения о положении армии Самсонова, а полная ясность наступила спустя месяц. К этому времени стал известен весь ход Восточно-Прусской операции.
  В результате пришли к выводу - если изменения и произошли, то в силу малости выявить их невозможно, а что касается трепа о враждующих генералах, так на то и существуют историки, чтобы врать, как на рыбалке.
  Курируя распространение выпусков Дровосека, Самотаев в авторстве этих великих творений не сомневался, поэтому, получив от Зверева предложение написать пару глав, не удивился, но вопросы появились:
  - Командир, почему Дровосек не пишет о нашей системе опорных пунктов и тактике атак перебежками?
  - Напомни мне, какие чины посещали нашу Всеволожскую базу?
  - От унтера до полковника. Говорят было четыре генерала, но я общался только с Юденичем.
  - Скажи, Миха, смогут четыре генерала убедить все высшее командование поменять тактику?
  - Нет, конечно, но проверив у себя, докажут преимущества, - уверенно начал Михаил.
  - Вот именно! - прервал Самотаева Командир. - И процесс пойдет естественным порядком, а начни об этом кричать Дровосек, сопротивление только вырастет.
  - Тогда зачем ты так материл старых пердунов?
  - Не удержался, - насупился Дмитрий, - да и один черт, пока полстраны не потеряем, царственные чурки не почешутся. - настроение Зверева заметно поползло вниз.
  - Так может быть, пора? - Михаил с надеждой посмотрел на Командира.
  - И потеряем половину наших бойцов?
  - А мы по-тихому.
  Поддавшись эйфории первых успехов русской армии, Михаил предложил провести несколько диверсионных операций, но был тут же обломан - частными армиями мировые войны не выигрывают. К тому же, любая операция требует очень больших затрат. Навоевавшись в разных уголках планеты, Михаил прекрасно понимал различие между партизанской войной, диверсионными операциями и разведкой, но чисто по-человечески хотелось помочь своим, а после поражения армии Самсонова пару раз отомстить.
  С тех пор прошел месяц и сейчас он вернулся к своему вопросу.
  - По-тихому, говоришь? - Зверев задумался.
  Предложение Самотаева было не лишено смысла. Время от времени бойцам Вагнера необходимо заниматься войной. В противном случае они не только теряют навыки, но и желание рисковать своими собственными жизнями, и затраченные на подготовку средства сгорают. Такова циничная 'проза жизни'. С другой стороны, терять своих людей за собачий интерес было еще большей глупостью, тем более терять элиту. Это вам не партизаны и даже не диверсанты. Это спец. бойцы. Штучный товар.
  Благо, что Самотаев это понимал, но напомнить ему не мешало.
  - Вот, что, Пантера, готовь две группы. Одну в Пруссию, вторую на юг. Только, ни каких наскоков на штабы, а то знаю я твоих ухарей - приволокут полкана и что с ним потом делать? Задача: Разведка и только разведка. Нарушение линий связи и отстрел лошадок, только по необходимости и не дай, ввязаться в перестрелку! Лично разберусь. Общий порядок следующий: договариваемся с военными, проводим свою авиаразведку, уточним интерес вояк и корректируем планы. После этого вперед, кстати, своим скажи: сюрприз я им приготовлю - век плеваться будут.
   - Слушаюсь! - вскочил обрадованный Самотаев, - Север я оставляю за собой.
  - Щазз! Ты, Пантера, знаешь, что такое невыездной? - судя по унылому выражению, значение нового словечка Самотаев понял правильно. - Впрочем, если тебе дорог север, то отправляйся в штаб Северо-Западного фронта. А я посмотрю, как ты уломаешь генерала, блин, от инфантерии, Рузского, с его начальником разведывательного отделения полковником Батюшиным. Те еще, говорят, крендели, а я поеду на юг, пить водку с Деникиным. Не боись, Миха, прорвемся, - успокоил товарища выходец их другого мира, в котором за зелень можно было купить все что угодно, даже ядрен батон. 'Батончик', надо признать, прямо со склада не продавался, но спецов, способных создать такую хреновину, покупали пачками.
  
  Глава 3. Юго-Западный фронт и польза разведки.
  Конец сентября 1914 г.- начало 1915г.
  
  Переговоры Самотаева с командованием Северо-Западного фронта, окончились полным фиаско. Генералу Рузскому, только что назначенному комфронта, хватало своих забот, и просьбу гражданских об аудиенции он перевел на начальника разведывательного отделения штаба, полковника Батюшина.
  Николай Степанович действительно оказался тем еще кренделем. В том смысле, что едва не засадил в карцер сначала Михаила Самотаева, а потом приехавшего к нему на выручку Зверева. Посетителей отчасти спасла депутатская неприкосновенность, но в большей степени опасение скандала в либеральных газетах. Тот факт, что либералы, скорее всего, запели бы полковнику осанну, Батюшин не знал, а то бы непременно продержал бы этих ухарей под арестом недельку - другую.
  В этом отношении, дела на Юго-Западном фронте шли успешнее. Генерал Иванов не раз слышал об успехах частной военной компании Вагнер. Если хоть часть из написанного о ней щелкоперами правда, то было бы любопытно пообщаться с представителями этой организации. Таковым стал первый посыл к будущим переговорам.
  Вторым посылом, уделить просителям время, была идея Николая Иудовича организовать в тылу противника партизанской движение. Конечно, о привлечении гражданских лиц к боевым действиям не могло быть и речи, но пообщаться с людьми, устроившими японцам партизанскую войну в Корее, безусловно, стоило.
  Удивило, что просителями являются думцы, которых Николай Иудович не жаловал, но должны же быть в подлунном мире исключения. В итоге, согласие на аудиенцию было дадено.
  Вместо отведенного получаса, разговор затянулся да добрых два часа и на то были причины. Во-первых, лидер думской фракции господин Зверев и автор пулемета 'Зверь' оказались одним и тем же лицом. К тому же он был совладельцем предприятий, поставляющих армиям генерала радиостанции, аэропланы, автомобили, и многое другое военное снаряжения, а в скором времени в армию должны пойти броневики Дукс.
  Во-вторых, помощник Зверева, господин Самотаев, в подробностях изложил о действиях военной компании в Корее, при этом у боевого генерала не осталось и тени сомнений в подлинности изложенных событий, которая, кстати, сильно отличалась от репортерских выдумок.
  Было и третье. Его собеседники, ни в какой мере не нуждались ни в оружии, ни в любом ином виде довольствия. Они, правда, попросили генерала, не препятствовать проведению фронтовых испытаний пятерке новых аэропланов Миг-4 на базе авиаотряда VII-го армейского корпуса, но разве это можно считать платой? Нет, конечно.
  - Что же в таком случае вам от меня требуется? - в голосе командарма прозвучало почти искреннее удивление. - Или я не прав, полагая, что некоторая группа гражданских лиц, обходя мой фронт с юга проникнет в Закарпатье через Венгрию?
  - Вы совершенно правы, Николай Иудович, единственно, что бы мы вас попросили, так это не препятствовать группе репортеров побывать в районе дислокации VII-го армейского корпуса.
  Договаривающиеся стороны прекрасно друг друга поняли. Генерал не имел права отдавать приказ на пропуск вооруженных гражданских через занимаемый его армиями фронт. Зато ему не возбранялось разрешить репортерам побывать в прифронтовой полосе, будь их хоть сотня человек.
  В свои шестьдесят лет, Николай Иудович был достаточно искушенным человеком, чтобы понимать: взамен воздушного прикрытия его войск в районе Карпат, ему предлагается не обращать внимания на 'группу репортеров'.
  Такая сделка его более чем устраивала, а то, что данные испытания авиатехники оплачивало военное министерство, Николая Иудовича в известность не стили.
  ***
  Последнюю неделю репортерские дела двадцатитрехлетнего Петра Ямщикова пошли наперекосяк. Сперва он опоздал с репортажем об ограблении на Шпалерной, вчера о смерти известного человека узнал из газет, а сегодня его статью о жизни Питерских окраин не взяла редакция Русского вестника. Заявили, раз заказали, то возьмут, но через неделю.
  Сказать по правде, молодой человек всерьез не опечалился. Семьи у него не было, а такие катаклизмы в его жизни случались и раньше. Зато ребром встал вопрос - куда прямо сейчас направить свои стопы. Выбор был невелик: или к приятелю, или в ресторан 'Слава Петрограда'. В эдакий, неофициальный питерский пресс-центр, где всегда можно было поживиться свежими новостями. Чувство долга, но скорее всего банальный голод, толкнули его к 'петроградским' дверям, где его тут же взял в оборот рыжеусый Прохор:
  - Вот-с, Петенька, познакомься, Григорий Пилюгин. Он тебя уже час, как дожидается, - занудливо выговаривал Прохор, будто Ямщиков обещал появиться к назначенному сроку. Если разобраться, он вообще не планировал сюда заходить.
   Пожатие долгополого Пилюгина оказалось неожиданно крепким.
  - Вы хотите заказать у меня репортаж? - нахально спросил у Пилюгина Петр.
  - Вполне возможно, - весело откликнулся Григорий, - но может быть, мы сначала перекусим? - и, увидев в глазах репортера голодное согласие, тут же сел за первый свободный столик. - Человек, ко мне!
  Четкое произнесенное 'ко мне', прозвучало на военный лад, что навело Пера на некоторые размышления. Выбор блюд и напитков, много времени не занял и вскоре Ямщиков, услышал вопрос:
  - Это правда, что вы хотели привезти с фронта репортаж?
  - Интересно, кто это обо мне так говорит? - не смотря на охватившее Петра предчувствие удачи, он решил для вида поартачиться.
  - А это важно? - все с той же улыбкой ответил Петру Пилюгин. - Впрочем, тянуть резину не в моих интересах.
  Оказывается, нашлись умельцы, сумевшие договориться о пропуске журналистов на фронт. Надо ли говорить, сколь заманчиво было такое предложение для начинающего репортера, при том, что до сих пор туда могли попасть только газетчики из проправительственных изданий.
  Тут же всплыло условие - надо пройти подготовку на Всеволожской базе стрешара, которая славилась высокими ценами. Мелькнувшее было подозрение о мошенничестве, развеял Пилюгин - все расходы брала на себя компания-организатор фронтовой командировки.
  Побегать и пострелять шариками Ямщиков любил, поэтому отказываться от шикарного предложения не собирался.
  После изматывающих марш-бросков и ползаний на брюхе по осенней грязи, из почти трех десятков будущих 'акул пера' осталось семеро, зато эта 'семерка' настрелялась вдосталь. Им даже дали выпустить по полдиска из ручного пулемета 'Зверь'. В конце сентября Петру, Семену Пастухову из журнала 'Голос жизни' и неопределившемуся с редакцией Пашке Корзунову, было предложено отправиться на Юго-Западный фронт. И не просто так, а с группой разведчиков в тыл противника! Надо ли говорить об охватившем молодых людей восторге.
  По дороге в Ровно, где располагался штаб фронта, жилистый черноглазый тридцатитрехлетний инструктор с позывным Грач, распределил журналистов по группам. Петр попал в группу Грача. Семен Пастухов к бойцу с позывным Богомол, а Пашка к Скандинаву. Всей бригадой руководил Грач.
  В штабе фронта командир, с прикативший из столицы членом госдумы Михаилом Самотаевым, решали какие-то вопросы. На расспросы Петра, Грач только отмахивался, но утром третьего дня разведчики тряслись в огромных трехосных автомобилях 'Дукс', а Петр с Грачом наслаждались комфортом в легковом авто.
  На пути к штабу 8-й армии они обогнали с десяток солдатских колонн. Им навстречу ехали медицинские повозки. 'Туда идут здоровые, обратно везут раненых', - Петр впервые задумался об этой стороне жизни человека на войне.
  На въезде во Львов казачий патруль показал, где находится штаб армии. Когда Грач предложил Петру пообщаться с командующем, он едва поверил в такую удачу. В том числе и поэтому, наблюдая за Брусиловым, Ямщиков боялся шелохнуться.
  Высокий, тонкий в кости, с тщательно выбритым подбородком, с тонкими лихо подкрученными усиками и с красными от недосыпа глазами, генерал хмуро рассматривал посетителей.
  - Не пойму я вас, - нарушил, наконец, молчание хозяин кабинета, - неужели вы всерьез надеетесь учинить в тылу противника партизанскую войну?
  - Партизанская война на чужой территории невозможна по определению, - четко и уверенно ответил Грач.
  - Генерал Иванов иного мнения, - кольнул взглядом Брусилов.
  - Под партизанской войной, Николай Иудович подразумевает беспокоящие удары казачьих отрядов в тылу противника. Идея неплохая, но потери превысят эффект.
  - Вот как? - в голосе командарм впервые прозвучала заинтересованность
  Из дальнейшего разговора Ямщиков вынес, что разведку следует вести непрерывно, а вот диверсионные операции есть смысл проводить только перед наступлением. Тогда же резать линии связи и вносить сумятицу в тылах противника. Все остальное действия приведут к бессмысленным потерям. Судя по всему, Брусилов эту точку зрения разделял.
  Петру, чьим кумиром был герой-партизан Денис Давыдов, было обидно, но логике командира противопоставить было нечего - Давыдова поддерживало русское население. Здесь же, нашим войскам были рады многие, но не все.
  В конце разговора, Брусилов произнес, что начинает понимать генерала Деникина в его отношении к Вагнеру.
  'Причем здесь композитор? - эта мысль в сознании Петра прожила всего мгновенье, чтобы тут же смениться взрывом эмоций: командарм явственно намекал на легендарный военный отряд 'Вагнер'. - Неужели Грач один из его командиров?!'
  Перед выездом из Львова, Грач дал команду вооружиться. Из зеленых деревянных ящиков были извлечены пулеметы, и самозарядные карабины. Глядя, как сноровисто разведчики набивают обоймы, Петр понял, что эту команду они ждали с нетерпением. Увы, репортерам оружие не полагалось. В случае пленения, они должны были представиться идиотами-пацифистами, которых царские опричники затащили наверх и заставили нести свои пожитки. А ночами им якобы связывали руки. Доказательством должны были послужить командировочные задания от либеральных редакций и путевые заметки, в которых горе-журналисты клеймили позором русских казаков и тупых царских офицеров. Таковой оказалась тяжкая доля репортера-нелегала.
  Первое дыхание войны коснулось разведчиков на подъезде к штабу VII-го армейского корпуса, когда над ними проревел мотором аэроплан с тевтонскими крестами на крыльях. По команде 'воздух' бойцы горохом посыпалась из автомобилей и три пулемета открыли огонь по германскому 'Альбатросу'. Попали или нет, понять Петру было трудно - со стороны штаба по аэроплану длинными очередями садил 'максим' и вражеская машина со снижением ушла на запад.
  Пока Грач договаривался о выделении сопровождения, Петр с любопытством разглядывал смотрящий в небо пулемет максима. Пояснения давал командовавший расчетом фельдфебель, придумавший и соорудивший из дерева и тележного колеса лафет, с которого его бойцы вели пулеметный огонь по воздушным целям.
  Репортер не был бы репортером, не поинтересуйся он о войне в небе. Оказывается, последнее время немцы стали изрядно досаждать на своих 'Альбатросах'. Пулемет на лафете оказался для них неприятным сюрпризом и сейчас в мастерской мастрячились сразу несколько таких приспособлений.
  Из дальнейших расспросов стала вырисовываться следующая картина. В первый месяц войны, германец в небе почти не появлялся, а самых наглых легко отгоняли аэропланы корпусного авиаотряда. Последнее время, у тевтонов во множестве появились новые Альбатросы, и наши аэропланы С11 и С12, Сикорского, а так же старенькие Миг-1, стали терпеть поражение за поражением. Теперь вся надежда на только что поступающие Миг-3М и С15.
  Место для ночевки определили близ автороты. На площадке стояли машины Русско-Балтийского завода и завода Дукс. Последних было заметно больше, и выглядели они солиднее. Прибывших тут же окружили военные водители. Всем не терпелось узнать, что за диковинные машины прибыли к ним в часть.
  - Саня, ты глянь, какие у них широченные шины, братцы, да какой же у вас клиренс?
  - Считай, десять дюймов будет, - с гордостью отвечал водитель передового автомобиля, - этот бугай только обкатывается.
  - Да он же по любой грязи пройдет, а двигатель?
  - Шестьдесят пять сил!
  - А ...
  Вопросы и ответы следователи один за другим, и в какой-то момент Петр почувствовал гордость за людей, сделавших такой автомобиль.
  Ближе к вечеру к отряду подъехал взвод казаков. Начавший было доклад сотник, вдруг замер, а потом, соскочив с коня, бросился к командиру:
  - Грач, чертяка, ты ли это!?
  - Аким, какими судьбами?
  - Да вот, приказано тебя сопровождать к перевалу.
  - Как тогда?
  - Как тогда.
  Спать легли за полночь, а пока шли разговоры, Петр узнал, что в шестом году Грач с Акимом Кожевниковым, лихо гоняли по Уссурийскому краю хунхузов, и были они тогда рядовыми. Отрядом в то время командовал Михаил Самотаев с позывным Пантера, а казаков вел за собой урядник Максим Шикин. Самотаев сейчас заседает в госдуме, а полк есаула Шикина стоит под Дуклинским перевалом.
  На грани между сном и явью, Петру пришла в голову любопытная мысль - а ведь о Вагнере он знает едва ли не больше, чем кто-либо другой. Так почему бы не взяться за летопись этой легендарной организации?
  ***
  Рев двигателей возвращающихся автомобилей давно растаял, когда разведчики в сопровождении казаков вышли на гребень Водораздельного хребта чуть севернее перевала Воловец. Здесь их пути расходились. Казакам надо было возвращаться, а разведчикам предстоял путь на север с выходом в район Лопковского перевала.
  Перед расставанием, как того требует обычай, перекрестились, потом обнялись, и через минуту казаков уже не было слышно, а разведчики походным шагом тронулись по широкой скотогонной тропе на север. Только что их было полтораста человек, а сейчас осталось меньше трех десятков. От этого на душе у Петра стало неспокойно.
  Хребет, то полого поднимался, то спускался. Леса наверху не было. Он начинался в двух-трех сотнях шагах ниже по склону.
  Несмотря на яркое солнце, наверху было прохладно. Насколько хватало глаз, на хребте не было ни души. Войскам делать здесь было нечего, а скотогоны спустились ниже - ночами припорашивало снежком, который к полдню стаивал. Вот и сейчас его почти не осталось, а через час окончательно потеплело, и мучавшее Петра беспокойство отступило.
  Ближе к вечеру, командир резко свернул влево и через полчаса разведчики вышли к спрятавшемуся в низинке костру, вкруг которого сидело трое местных. Что характерно, демонстративно не замечающих незваных гостей. Привыкший ко всякому, Петр не удивился, когда к троице бросились с объятиями разведчики, а те обращались к ним по позывным.
  Чегевара, оказался мадьяром, а Ирис и Кактус русинами. Чегевара вошел десятым номером в первую группу. Со своей котомкой и длинной пастушьей палкой на плече, он держался в полуверсте впереди. При малейшей тревоге, группа мгновенно рассыпалась по склону, пока Че не давал сигнал продолжать движение.
  Ирис и Кактус, вели свои группы по склонам Полонинского хребта, лежащего западнее Водораздельного.
  Расстояние между группами было невелико, но в горах, как недавно понял Петр, путь измерялся не верстами, а часами.
  Верецкий перевал осмотрели с боковых вершин. На самом перевале стояла батарея легких горных пушек, о которой было известно от воздушной разведки. Ничего более не обнаружив, отряд оттянулся назад и обошел перевал с запада, где на ночевке пересекся с группой Богомола.
  На пути к Ужокскому перевалу Чегевару пару раз останавливал конный разъезд австрийцев, но шагающий 'домой' местный житель никаких подозрений не вызывал. Ямщиков настолько привык к этой рутине, что однажды получил от командира нагоняй:
  - Петр, я понимаю, что лежать в луже неприятно, но давай проверим.
  Грач попросил Шмеля залечь в сотне шагов, и передвинуться, когда Петр обернется в его сторону. И вот странно, все это репортер знал, и не раз использовал в стрешаре, но только теперь, когда карабин в его руках непроизвольно дернулся в сторону шевельнувшегося Шмеля, до него окончательно дошло - игрушки остались дома.
  Укрепления Ужокского перевала разведывали всей командой. Группе Скандинава достался спуск с перевала в сторону Венгрии, по которому змеилась речушка Уж. Отряды Богомола и Грача облазили всю лесистую часть восточных склонов хребта на десять - пятнадцать верст в сторону русских позиций. Здесь авиаразведка мало что могла высмотреть, зато вагнеровцы вскрыли все замаскированные позиции и, главное, систему обороны.
  Репортеров и проводников с собой не брали. Пашка с Пастуховым начали было бузить, но Петр без труда разъяснил своим подельникам по ремеслу, что в серьезном деле они только помешают. Как это ни странно, но парни его послушали, а Грач глазами показал свое одобрение.
  Слушая вечерами совещания командиров, Петр постепенно проникался пониманием - сколько солдатских жизней сохранит их разведка. И тем более осознавал, как прав был командир, растолковывая, что стрельба в разведрейде является непростительной глупостью.
  После Ужокского перевала, разведчики вышли в район Высоких Бескидов. Эта часть Карпат протянулась почти строго с востока на запад. Перевалов, пригодных для переброски войск с севера, здесь не было, а два скотогонных можно было осмотреть радиальными выходами. К тому же, давала себя знать усталость и Петр в который раз, отметил предусмотрительность командира, запланировавшего выше села Ужок дневку.
  Поляна среди едва тронутого желтизной букового леса. Бездымный костер и все еще жаркое солнце, призывали к покою, но накопившееся тревога мешала расслабиться. Пребывая в безмятежной тишине, разум отказывался верить, что всего в десятке верст ходит смерть, и только вчера Петр в любой миг готов был броситься на землю, а отряд огрызнуться яростным огнем.
  - Поначалу всегда так.
  От того, как нарочито безмятежно прилег рядом командир, как он закинул руки за голову, Петра вдруг начало отпускать, и все последующие слова только навевали сонливость. Зато, очнувшись от короткого сна, он с изумление осознал, что тревога, наконец-то, отступила.
  Весь день группа отсыпалась и отъедалась извлеченными из захоронки продуктами, а вечером 'высоким гостям' к мясу было подано вино. После ежевечерней 'наркомовской' чарки разведенного водой спирта, Токай, с медово-пряным ароматом и фруктовым послевкусием, показалось божественным нектаром. В тот вечер Петр спросил, откуда пошла "наркомовская" чарка. Оказалось, что бойцы сами этим интересовались, но ни к какому определенному выводу так и не пришли. Кто-то сказал, вот и прижилось.
  Дальше шли долиной, и к Лупковскому перевалу вышли на пятый день. Могли бы и раньше, но много времени 'съели' обходы многочисленных сел. В основном здесь жили лояльные к русскому царю русины, но Грач решил не рисковать.
  Несмотря на легкую дымку, с боковой вершины, перевал был виден, как на ладони. По противоположному склону долины, слева-направо проходил железнодорожный путь, ныряющий в тоннель под седловиной. Выныривая на северной стороне, он полого спускался в долину. От перевала до русских позиций было три дня пешего пути.
  За облаками стрекотал какой-то аэроплан. Самолеты Петр видел едва ли не каждый день и к их стрекоту дано привык. Два раза повезло наблюдать воздушный бой. В первом, наш Миг-1 подбил германского Альбатроса, который со снижением удрал на юг. Во втором противники разошлись без видимых потерь.
  Петр глянул на линзы дорогущего фотоаппарата с длиннофокусной оптикой. Это чудо техники, с новомодной целлулоидной пленкой, предоставили вагнеровцы. Объектив был девственно чист, и Петр навел аппарат на орудийные площадки.
  Две больших гаубицы уже развернуты. Вокруг них суетились австрийские артиллеристы. Сегодня к ним должны были доставить еще три орудия. Эту весть принесли ходившие вниз проводники.
  Ближе к северному спуску, видны пулеметные гнезда. Взять перевал будет не просто, а ведь это только часть обороны. С севера все тайны австрийских фортификаторов разведала группа Скандинава.
  Сейчас она форсированным маршем вместе с Семеном и Пашкой, улепетывала на север, и, скорее всего, уже добралась до своих. Как парни ни скандалили, но их отправили домой. Зато Петр клятвенно пообещал друзьям поделиться фотографиями.
  На перевале снега еще не было, зато на вершине его за ночь навалило по щиколотку. Благо, что у бойцов двухцветные куртки. Сейчас они вывернуты светлой стороной наружу.
  - Командир, а почему на вершине нет охранения? - Ямщиков смахнул надутую ветром слезинку.
  - Да кто их, мадьяр, поймет. Народ они такой. То строго по уставу, то, как придется. С другой стороны, это же третье оборонительное кольцо, и если начнется заварушка, то затащить сюда пулеметы можно за час, - Грач кивнул на обложенные камнем пулеметные гнезда.
  Состав показался через час. К этому времени облачность немного приподнялась, и Петр чувствовал, как снизу подмокает куртка, но это его не отвлекало - он боялся пропустить подрыв состава.
  Разведав оборону Лупковского перевала, разведка свою задачу выполнила и должна была возвращаться. Вот, только, вид развернутых тяжелых орудий и сведения о доставке еще трех, наводили на грустные размышления.
  Совещание командиров было не долгим - несмотря на приказ не ввязываться в перестрелки, каждый решительно высказался за диверсию, тем более, что взрывчатки на такое дело хватало. Как понял Петр, динамит вместе с нажимными взрывателями, брали на случай отрыва от погони.
  Когда тяжело пыхтящий на подъеме паровозик, подъезжал к заряду, Петру казалось, что лежащий на спуске фотоаппарата палец окончательно онемел и у него ничего не получится. То же самое он думал, когда под локомотивом жахнуло багровое пламя и в воздухе закувыркалась колесная пара, а паровозик, будто игривый козленок, подпрыгнув, медленно устремился вниз, увлекая за собой платформы.
  Потом начался отход. Все лишнее было загодя оставлено. С собой только оружие и двухдневный паек. С таким грузом пятьдесят минут легкого бега, десять минут пешего хода, и вновь бег, продолжались до глубокой ночи, пока четвертинка луны не скрылась за облаками. Потом был трехчасовой сон-забытье, и вновь бег, на этот раз в тумане. Каждый последующий хребет становился все ниже, а облачность поднималась выше.
  Стычка с противником произошла ближе к десяти утра, когда до своих позиций осталось не более пяти верст. Разведчики пересекали последнюю долину, по которой слева неспешно поднималась австрийская полусотня. Из-за крутого изгиба дороги и густого кустарника, противники увидели друг друга с расстояния в сотню шагов, а дальше заработали рефлексы.
  Падая, и тут же готовя фотоаппарат, Петр видел, как приникает к прицелу винтовки Лекарь, а Шмель уже прижимал к плечу пулемет. Одновременно до Петра донеслась гортанная команда офицера, по которой конница должна была разворачиваться в сторону разведчиков.
  Зря они так. На таком расстоянии, два пулемета, две снайперских винтовки и пятнадцать самозарядных карабинов не оставили австрийцам шансов. По тому, что рядовые почти все погибли, а офицер и два унтера оказались ранеными в руки и плечи, Петр понял, что у вагнеровцев это давно отработанная тактика. А вот дальше Ямщикова оттеснили в сторону, а пленных отволокли к ближайшим кустам.
  В общем-то, Петр понимал, что с ними сейчас станут делать разведчики, но все равно, его едва не стошнило, когда он услышал утробное мычание, которое, правда, тут же сменилось захлебывающейся скороговоркой.
  Через десять минут разведчики знали все, что было известно австрийцам. На севере за хребтом, стояла их пехота. Там оборона носила очаговый характер. Восточнее, условная линия фронта считалась непроходимой для войск, и контролировалась разъездами.
  Пославший полусотню кавалерийский полк, стоял пятью верстами ниже по долине. Его перебросили сюда неделю назад из-под Лопкова. О диверсии кавалеристы уже знали, но были уверены, что диверсанты могут появиться здесь не ранее завтрашнего дня. Полусотня же была послана для осмотра мест завтрашних засад.
  Оставалось неясным, слышали ли в полку короткую перестрелку, а если слышали, то какими силами и как быстро отреагируют. В любом случае, не менее часа у разведчиков имелось.
  Пока проводился допрос, бойцы собрали оружие и боеприпасы, добили раненых коней, а целых согнали в небольшой табун. Даже перевязали раненых австрияк. Каждый второй разведчик взял себе по трофейному карабину, каждый первый забрал патроны. Когда карабин с сотней патронов взял себе репортер, Грач только грустно покачал головой.
  Петру было до жути интересно наблюдать за ходом обсуждения. При этом он отдавал себе отчет - после уничтожение австрийской полусотни, ссылки на липовый пацифизм, скорее всего не помогут, но, как ни странно, сейчас это его не волновало.
  У разведчиков оставались два варианта. Первый - возвращаться на юг, постепенно забирая к востоку с выходом к своим не доходя до Ужокского перевала. Далековато, зато на противоположных склонах южного хребта, можно было спрятать целую дивизию.
  Второй вариант - прорываться через северный хребет, смещаясь к востоку. Если командир австрийского полка не вышлет на гребень хороший заслон, то через три-четыре часа разведчики окажутся у своих, а если вышлет? Только идиот, услышав в долине пулеметную стрельбу, не отправит по всем направлениям разъезды, а командиры полков глупостью не страдали. Прикинув так и эдак, Петр посчитал отход к Ужку самым безопасным.
  Выслушав своих помощников, Грач, будто ожидая божественной подсказки, минуту смотрел в мутное небо, но так ничего и, не высмотрев, вынес решение:
  - Богомол, бери коняшек и топчи след в сторону Ужка. На подходе к хребту, табун передашь Ирису. Он сам определит, где ему смыться, а ты скрытно идешь вот сюда, - командир показал на карте место встречи и свой маршрут. - Выдвигаемся через пять минут.
  ***
  Петр посмотрел на часы - атака длилась от силы семь минут, а по ощущению минула целая вечность, в течении которой он раз за разом посылал и посылал пули из кавалерийского манлихера по вырывающимся из туманной дымки конникам. Потом судорожно перезаряжал карабин, и вновь стрелял.
  Собирая кровавую дань, короткими злыми очередями рявкал пулемет, и каждый его рык сопровождался ржанием раненых лошадей и предсмертными криками людей.
  Конец боя совпал с последним выстрелом, когда Петр только чудом не промахнулся по мчащемуся на него кавалеристу.
  - Будешь? - лежащий справа Лекарь, не глядя протянул Петру флягу.
  Взяв, предательски дрожащей рукой баклажку, репортер не заметил, как выхлебал половину.
  - Обычное дело, - успокоил товарища снайпер, - в первом бою я такую оприходовал одним махом.
  Петр промолчал. Туман то приподнимался, открывая лежащие на поле тела, то опускался, скрывая от людских взоров позор смерти, а глазах Петра все стояла и стояла сцена попытавшегося подняться и тут же упавшего на подломившуюся ногу животного. Отдаленный выстрел прекратил его мучения, отозвавшись внезапной благодарностью к нажавшему на спусковой крючок австрийскому солдату. То, что это был рядовой, Петр отчего-то не сомневался.
  - Неужели, снова полезут? - фраза вырвалась как бы против воли репортера.
  - Тут дело не простое, - степенно начал Лекарь, - офицеров мы, кажись, повыбили, а солдаты без команды на смерть не пойдут. Они умные. Вот, ежели кто остался, или новые подтянутся, - Лекарь задумчиво пожевал травинку, - тогда да. Могут и полезть, но час у нас есть.
  Три часа назад, после команды Грача на движение, группа, стараясь не оставлять следов, вышла на склон 'своего' хребта. А дальше начался бег.
   По сравнению с этой гонкой, прежние марш-броски и минувший суточный переход, казались отдыхом.
  Пятнадцать минут вверх, сменялись траверсом в восточном направлении, и вновь вверх, и вновь горизонтальный участок, и такому кошмару, казалось, не будет конца, и сердце вот-вот лопнет. Как это ни странно, но в какой-то момент Петр почувствовал, что за время траверса он успел восстановиться и очередной подъем, уже не казался пыткой.
  Перед выходом на гребень, идущий впереди Грач, подал знак 'замри'. Прямо по ходу движения, на широком безлесном гребне стоял десяток спешившихся кавалеристов. По тому, как вздымались бока запаренных коней, они сюда только-только добрались. Второй отряд стоял в полуверсте левее.
  Немного правее, в понижении хребта, лес достигал седловины. Даже со своим невеликим опытом, Петр ни минуты не сомневался - в таком удобном для перехода месте, их наверняка ждет засада, тем более, что дальше на восток открыто стояла еще одна группа австрийцев.
  О том, что у кавалеристов объявлена тревога, разведчики уже знали - от места уничтожения полусотни, по следу Богомола рысью шли не менее двух эскадронов. Первые конники уже достигли подъема, и резко сбавили темп, но через час они наверняка достигнут гребня. По идее, Богомол к этому моменту уже спустится в долину и даже начнет подъем.
  Судя по стоящему на пути разведчиков заслону, командир полка решил подстраховаться, и первый же готовый к выходу эскадрон выслал на северный хребет.
  Петр не сомневался, что группу Богомола Грач не оставит, но как скоро тот подойдет, и какое решение примет командир, оставалось для него загадкой.
  Как это часто бывает на войне, все решил случай. Едва группа Грача сместилась в сторону перевала, как сверху показалась пара австрийцев. Их скрутили, когда те почти миновали последних бойцов. Потом был быстрый допрос, а через пятнадцать минут, перевал оказался в руках разведчиков. Без шума, правда, не обошлось, к тому же в последний момент боец Гвоздь получил сквозное ранение левого предплечья.
  Первая атака ждать себя не заставила, но была с легкостью отбита даже без пулемета. Да и какая это была атака. Скорее необдуманный бросок двух десятков уверенных в себе кавалеристов.
  Ко второй противник готовился тщательно. Во-первых, к нему подошло подкрепление с двумя пулеметными расчетами, которые сразу же стали обрабатывать позиции разведчиков. Во-вторых, он перекрыл путь спуска на север.
  Первый раз Петру стало страшно, когда перед ним ударила пулеметная строчка. Возьми пулеметчик хоть чуть-чуть выше... . Думать о результатах не хотелось, тем более, что тут же поступила команда оттянуться вглубь небольшого лесочка. Оттянулись не все. Притаившийся за поваленным стволом Лекарь, быстро излечил расчеты вражеских пулеметов от назойливого внимания к разведчикам. Вот тут-то и началась вторая атака, в которой участвовало не менее сотни конников. Манлихер оказался неплохим оружием - за время атаки, Петр успел выпустить шесть обойм, при том, что львиная доля времени уходила на перезарядку.
  Третья атака началась одновременно с востока и с запада, едва только к защитникам присоединился отряд Богомола. Противник об этом не знал, поэтому, считая, что у разведчиков только один пулемет, основные силы бросил с востока. И не факт, что не появись у разведчиков подкрепление, третья атака не увенчалась бы успехом.
  Петра к этому времени отправили помогать Гвоздю ухаживать за ранеными. Боец, получивший ранение головы, находился между жизнью и смертью, второй, пока ему не перетянули жгутом ногу, потерял много крови.
  Об атаке Петр судил по заполошному перестуку пулеметов и частой стрельбе из карабинов и трофейных манлихеров. Из этого следовал печальный вывод - боеприпасы у защитников заканчивались, и с минуты на минуту надо ждать команды Грача на прорыв. Жаль, что Богомол не появился минут на пятнадцать раньше, когда был шанс уйти почти без пальбы.
  Репортер с тоской посмотрел на раненых, лежащих на подушках из осенних листьев. С ними прорываться сквозь залегших в лесу австрийцев, представлялось ему полным безумием, а бросать на милость победителя преступлением. Оставалось отправить Гвоздя на прорыв, а самому уповать на липовые записки пацифиста.
  Петр, как давеча командир, посмотрел в несвоевременно разъяснившееся небо. Нагони господь тумана, можно было бы незаметно проскользнуть.
  Внезапный грохот взрывов на западнее, мог обозначать только одно - к австрийцам подошла легкая артиллерия, где каждое орудие перевозилось тремя вьюками. Сейчас артиллеристы поправят прицел, и ... .
  Ожидая убийственных взрывов шрапнельных снарядов, Петр инстинктивно втянул голову в печи, но вместо белых шапок разрывов, над головой проскользнула крылатая тень, а к реву мотора в полуверсте на запад прибавилось частое пулеметное стаккато - Господь внял его молитвам, прислав помощь с неба.
  Открывая на ходу объектив, репортер пулей вылетел на открытое место. Его бросок совпал с белыми ракетами, показавшими военлетам позиции засевших по склону австрийцев. Сделав красивый разворот, аэроплан с российскими опознавательными знаками и красными звездами на крыльях, вывалил на склон множество мелких бомбочек, а раздавшиеся разрывы сменились криками боли.
  Второй аэроплан обрабатывал южный склон. Третий грохотал своими пулеметами на западе, откуда в помощь атакующим, должна была подниматься артиллерия. Все это Петр фотографировал, пока в аппарате не кончилась пленка.
  ***
  Уже находясь у своих, Петр стал свидетелем, двух необычных эпизодов. Раненый в голову боец скончался по дороге, а доставленных в полковой лазарет Лютика и Гвоздя, осмотрел главврач Каминский. Перевязку делала молоденькая сестра милосердия, которую все называли Наталья. По мнению Виктора Витольдовича, сразу после ранения бойцам была оказана на удивление квалифицированная помощь, и на просьбу Грача прочистить и продезинфицировать раны, доктор холодно ответил, что срочной необходимости он в этом не видит.
  Грач стал настаивать, тогда Виктор провел командира в приемное отделение, и спросил - кому из этих несчастных надо отказать в срочной помощи, ради удовлетворения заботы Грача о его бойцах. Присутствующая при разговоре сестра милосердия, с обожанием смотрела на Каминского, и с укоризной на Грача. И было отчего - на топчанах и прямо на полу, лежали только что доставленные из-под Дуклинского перевала раненые. Большинство из них оставались в своих замызганных шинелях, многие бредили. Петр впервые увидел растерянность на лице командира. Наверное, что-то аналогичное почувствовал и Каминский, поэтому уже от дверей сухо бросил: 'Завтра к девяти'.
  На следующее утро, Грач с Петром пришли к Каминскому с упаковками новокаина и стрептоцида. Наталье достались цветы. И первое, и второе привело медиков в изумление. Раны Гвоздя и Лютика без промедления обкололи дефицитным новокаином, после чего, прочистив и обработав стрептоцидом, тщательно перебинтованы. Не было ничего удивительного, что после предложения командира оставить себе лекарства, последовало предложение испить чаю.
  Вчерашних раненых лазарет обработал ближе к ночи, поэтому Каминский выглядел утомленным, но на вопросы столичного репортера отвечал с охотой.
  По мнению Виктора, медицинскому руководству давно было пора озаботиться увеличением медперсонала в низовом звене. При правильной обработке, по типу той, что была проведена с бойцами уважаемых гостей, санитарные потери снизились бы весьма существенно. Сейчас же, при наплыве раненых, медики вынуждены были следовать доктрине 'русского' доктора Эрнеста фон Бергмана, об 'изначальной стерильности огнестрельных ран'.
  Судя по отчетливому сарказму, Каминский в равной мере сомневался и в русских корнях профессора Берлинского университета, у которого Виктор пять лет слушал лекции, и в 'изначальной стерильности'.
  Второй эпизод касался разговора Грача с командиром Стальной дивизии, Корниловым. Тогда же Петр с удивлением узнал, что с комдивом Грач был знаком еще до войны.
  В первую очередь Лавра Георгиевича интересовали результаты разведки, во вторую подробности рейда и эффективность ударов по противнику. Грач отстаивал позицию, озвученную им еще в кабинете Брусилова: 'Разведка и еще раз разведка. Диверсии только в самых крайних случаях, и непосредственно перед наступлением'.
  Корнилов горячился. Грач стоял на своем. Корнилов ядовито спросил, мол, что же вы в таком случае полезли взрывать составы? Ответ был в духе, на всякое правило есть свое исключение. Кстати, и свое наказание, и вообще, что они обсуждают? Суть или за поболтать?
  Петр же припомнил едкое определение: 'Корнилов имеет сердце льва, и голову барана'. Так ли это на самом деле, выяснить репортеру не сподобилось- судя по всему, сегодня бодаться прославленному комдиву не хотелось, и вместо дурного занятия, он поинтересовался отходом:
  - Просветите, что это пошли за слухи об аэропланах, якобы устроивших австрийцам варфоломеевский вечер?
  Вот тут Петр услышал совсем иную, нежели он знал, версию событий. Оказывается, успешно оторвавшись от преследования, отряд столкнулся с жиденьким заслоном на гребне, сквозь который Грач рассчитывал незаметно просочиться к своим. Налетевший порыв ветра приподнял туман. Мгновенно вспыхнула перестрелка, но невесть откуда взявшийся одинокий Миг, спутал супостату все карты, высыпав на его голову десяток гранат и немного причесав из пулемета.
  Спустя минуту, очередное облако вновь плотно окутало гребень, и разведчики благополучно перешли на свою сторону. Грач утверждал, что лично видел, как летчик-наблюдатель, поливал врага из пулемета. Попал он в кого, или промазал, выяснить по понятным причинам не удалось.
  Уточнять, почему Грач не счел нужным показать реальное положение дел, Петр не стал. Девиз: 'Командир всегда прав' он впитал в первую очередь, зато неожиданно для себя нашел золотую репортерскую жилу там, где не мог и помыслить.
  Эмоции, охватившие Петра при виде беспомощно лежащих на осенней листве бойцов, не оставляли. Эти чувства толкнули репортера несколько раз наведаться в полковой лазарет. Состояние раненых вагнеровцев, и солдат, получивших обычные перевязки, отличались разительно. Это было видно даже такому дилетанту, как Петр. Еще печальнее выглядела ситуация на львовском эвакопункте. В ожидании запоздавшего эвакопоезда, здесь скопилось сотни раненых. Как ему поведали здешние медики, 'антонов огонь' не щадил ни солдат, ни офицеров. Многим требовалась срочная ампутация, но ее могли провести только в госпиталях, до которых еще надо было добраться.
  Все это, Ямщиков осмысливал по дороге домой. Тогда же, после вопроса Петра, как бы развернулись события, не появись краснозвездных аэропланов, всплыли неизвестные ему ранее подробности. Оказывается, сразу после второй атаки австрийцев, к ним в тыл вышла снайперская пара, с заданием уничтожить расчеты артиллеристов, если такие появятся. Бесшумное оружие в умелых руках - страшная сила.
  Кроме того, в тылу у засевшего на северных склонах австрийского заслона, уже сосредоточилась группа Скандинава с эскадроном уссурийской казаков. Ко всему, между всеми группами поддерживалась связь по радио. Рации, с дальностью связи до пяти верст, берегли как раз для такого случая. А вот на вопрос, мог ли командир общаться с военлетами, Грач только загадочно усмехнулся. Получалось, что еще находясь в долине, командир принял единственно верное решение - если хребет затянет облаками, то группы легко просочится мимо австрийского заслона, а в случае хорошей погоды, в помощь разведчикам выходил Богомол с казаками. Наверняка были в этих раскладах и краснозвездные аэропланы. В этом Петр теперь не сомневался.
  Уяснив себе реальное положение дел, Петр не стал сетовать на свою неграмотность. Вместо этого он поблагодарил судьбу, за знакомство со столь необычным и дальновидным командиром.
  ***
  Слухи имеют свойство мчаться быстрее ветра, обрастая по пути массой самых невероятных подробностей. В этом репортеры убедились, едва прибыли в Петроград.
  Сказать, что их заметки имели успех, значило бы серьезно погрешить против истины. Троицу репортеров буквально засыпали заманчивыми предложениями.
  И вот что странно. Никаких упоминаний о краснозвездных аэропланах и Вагнере в заметках репортеров не было. Еще в поезде Грач растолковал, о чем надо забыть, а пленку с бомбящими супостата аэропланами, конфисковал до лучших времен. Между тем, всякий собрат по перу, выпытывал подробности о Вагнере, а газеты запестрели восторженными статьями об этой таинственной организации и, конечно, о героях-репортерах, лично пускавшими под откос далеко не один эшелон с вражеской артиллерией.
  Слава досталась и таинственным краснозвездным Мигам, и откуда только прознали. Кстати, фото с кувыркающейся в воздухе колесной парой, удалось на славу. Рисунки на эту тему публиковали все кому не лень, а фото могли себе позволить себе только избранные издания.
  Спустя полмесяца, газеты вновь запестрели статьями о подобном разведрейде. На этот раз репортеры донесли до читателя, как ловко, разведчики прошли по тылам германских войск и какую бесценную информацию они доставили командованию Северо-Западного фронта.
  Публиковались фотографии германских батарей и двигающихся к фронту колонн, так и не заметивших, что они стали объектом внимания вражеских лазутчиков.
  На живых, как известно, не угодишь, и в полном соответствии с этим принципом, нашлись недовольные отсутствием стрельбы и подрывов поездов с войсками Кайзера.
  Получалось, что 'и дым пониже, и щи пожиже', но ревность, нет-нет, да и пощипывала души репортеров-первопроходцев. Одно радовало - первая тройка газетчиков без работы теперь не оставалась.
  Самым дальновидным оказался Петр Ямщиков. В статьях о положении раненых, он никого не поносил, зато раз за разом, настойчиво писал о необходимости оказания действенной помощи непосредственно в полковых лазаретах. Петр не был медиком, но даже ему было очевидно, что легкораненых нет смысла транспортировать вглубь державы. Их бы следовало размещать ближе к фронту, тем самым снимая нагрузку с эвакопоездов.
  Такая позиция вскоре была отмечена медицинским сообществом, а военные чиновники перестали ему чинить препятствия в посещении прифронтовой зоны.
  С началом зимнего наступления русских войск в Карпатах, Петр вновь имел возможность наблюдать работу первичных лазаретов. Он даже написал большой очерк о докторе Каминском, к которому почувствовал симпатию при первом знакомстве. Не исключено, что истинная причина крылась в Наталье Антоновне, но в этом Петр не сознавался даже самому себе.
  А вот о том, что его очерк о Каминском попал на глаза известному заводчику Федотову, Петр, по понятным причинам, знать не мог.
  ***
  С первых чисел января, Железная дивизия, а вместе с ней и ее первый полк прорывалась на румынскую равнину. Госпожа удача колебалась, не зная кому отдать предпочтение. Вместе с ней полки то брали перевалы, то откатывались назад. Австрийцы этот период назвали 'резиновой войной'. Раненые непрерывным потоком поступали в лазареты, медицинский персонал едва держался на ногах от усталости, а перевязочных средств катастрофически не хватало. Шутка ли сказать, бинты по второму, а то и по третьему кругу шли в дело после кипячения.
  Стоя на крыльце, Каминский с наслаждением вдыхал пахнущий ранней весной воздух. Позавчера наступило первое за полтора месяца непрерывных боев затишье. Самое время передохнуть, но звонок из штаба спутал все карты - в его лазарет ехали представители благотворительного общества московского купечества.
  Московские гости прибыли на двух машинах. Впереди ехало легковое авто. Такое Виктор видел только у командующего армией. За ним урчал мотором крытый брезентом грузовик.
  Выскочивший из легкового автомобиля адъютант командира полка, галантно помог выйти даме. За ней из салона выбрался пятидесятилетний господин и мужчина, примерно двадцати пяти лет.
  - Виктор Витольдович, позвольте вам представить госпожу Нинель, ее мужа господина Федотова, и доктора Череповского, - голос адъютанта был безукоризненно вежлив.
  После ритуала знакомства, адъютант отбыл в штаб, а Федотов сразу 'расставил точки над I'.
  - Понимая, сколь дроги минуты затишья, много времени мы у вас не отнимем, но от чая отказываться не будем.
  Нинель же попросила пригласить сестру милосердия Новакову, о существовании которой она узнала из очерка господина Ямщикова. На этом основании доктор Каминский сделал умозаключение, что виновником переполоха ему следует считать побывавшего у него в лазарете столичного репортера. А вот дальше он забыл обо всем на свете, и случилось все это, едва Виктор узнавал, какое на него свалилось богатство.
  На примере соседей, он имел представление о размерах подобной помощи. Как правило, ее хватала на неделю активных боевых действий. Со слов Нинель, московское купечество решило взять над его лазаретом шефство, что давало надежду на постоянную помощь раненым. Пусть даже не самую большую, но в сумме с поставляемыми обычным порядком медикаментами, Наталье не придется постоянно стирать окровавленные бинты.
  Еще больше он удивился, наткнувшись в перечне перевязочных на сетчато-трубчатые и компрессионные бинты. Там же фигурировали активированные лекарственными препаратами салфетки, и многое, многое другое, о чем можно было только мечтать.
  О недавно появившихся компрессионных бинтах и активированных салфетках, он читал в медицинских вестниках, но упоминание о сетчато-трубчатых бинтах поставило его в тупик.
  Тут же перед Виктором Витольдовичем открылся чемоданчик доктора Череповского, который было бы правильнее назвать маленькой пещерой Али-бабы.
  То, что в перечне лекарственных препаратов фигурировал новокаин и стрептоцид, он уже не удивлялся, но когда выяснилось, что в марте к нему должна прибыть передвижная рентгеновская установка, а вместе с ней на замену доктору Череповскому несколько медиков, главврач полкового лазарета понял, что происходит что-то из ряда вон выходящее.
  Виктор происходил из достаточно обеспеченной семьи. Не так много родителей были способны десять лет обучать своего отпрыска сначала в Берлинской консерватории по классу фортепиано, а потом на медицинском факультете Берлинского университета.
  Дело отца его не увлекало, но будучи в курсе размеров состояния родителей, цену богатству он знал и сумел трезво оценить размер свалившейся на него манны небесной.
  Вопрос: 'Почему выбор пал на его лазарет?' был явно ожидаем. Это прямо следовало из быстрого ответа господина Федотова:
  - Никаких секретов, Виктор Витольдович, нет. Почему комфронта указал на восьмую армию, мне судить трудно. А дальше, признаюсь, была моя инициатива. Выяснив, у кого самые большие успехи и, соответственно, потери, я настоял на помощи Железной дивизии, а конкретно вашему лазарету.
  Дальше инициативу разговора перехватила Нинель. О том, что на пожертвования недавно организовалось несколько госпиталей, Каминский уже знал. Такой мини госпиталь планировалось развернуть при Железной дивизии, а на первых порах при лазарете ее первого полка. То есть, формально, лазарет и госпиталь будут независимы. Фактически же, перенаправляя по документам раненых из лазарета в этот госпиталь, санитары просто перенесут в соседнее помещение нуждающихся в срочной хирургической помощи. При этом, помощь со стороны медиков лазарета, будет только приветствоваться - чем больше появится высококлассных хирургов, тем меньше погибнет на фронте солдат и офицеров. А пока 'суд да дело', Каминский получал пять комплектов хирургических инструментов.
  'И доктора Череповского в придачу', - закончил про себя основательно выбитый их равновесия главврач заурядного полкового лазарета.
  По ходу разговора, Виктор периодически замечал то на себе, то на Наталье пытливые взгляды госпожи Нинель, которая оказалась главой фонда.
  Ее супруг, господин Федотов, как он сам признался, был 'с боку припеку'. Скорее всего, в заботе о Нинель, он оказывал ей посильную помощь, а то, что в организационных делах он имеет немалый опыт, стало очевидно из несколько бесцеремонного, но предельно твердого разъяснения, о причинах выборе его лазарета.
  Сославшись на спешность, доктор Череповский отправился контролировать разгрузку. Туда же надо было бы отправить и Наталью, но завязавшийся между женщинами разговор не позволил этого сделать.
  Под крепкий и ароматный чай, что привезли с собой москвичи, Федотов поведал пару комичных случаев из своей жизни в Южной Америке. Оказывается, ему уже почти шестьдесят, что Каминского удивило, ибо он редко ошибался в возрасте собеседников. В ответ Виктор признался, что ему тридцать пять. Чуть позже, до Виктора дошло, что его визави, является одним из богатейших людей империи, при этом он не почувствовал в нем даже намека на присущую таким людям чванливость. Более того, это обстоятельство всплыло по ходу горячего обсуждения сугубо технических особенностей применения рентгеновского аппарата, когда увлекшийся Федотов поведал, каких трудов и средств ему стоило выбить с отечественного рынка, как он выразился, 'недобитых шведов' с их чудовищно вредными для здоровья аппаратами.
  Незаметно разговор коснулся современной музыки. Отдавая должное нашумевшей опере 'Юнона и Авось', Каминский признался, что ему, выпускнику Берлинской консерватории, трудно согласиться с хвалебными отзывами об этом безусловно талантливом, но очень необычном произведении.
  Уже прощаясь, гости попросили согласиться попозировать перед фотокамерой. Надо ли говорить, какой начался переполох среди женской половины лазарета. Стоять перед камерой в повседневной одежде не могла себе позволить ни одна женщина. В итоге жизнь лазарета была на час парализована, зато все представительницы прекрасной половины человечества выглядели самым замечательным образом.
  Тогда же Нинель попросила девятнадцатилетнюю Наталью Антоновну подарить ей свою сестринскую косынку для музея благотворительного общества, чем привела девушку в полное смущение. Отдавать вот эту повседневную косынку, когда в сундучке хранится новая, выглаженная и накрахмаленная?! Такое в прекрасной головке Натальи не укладывалось. Но Нинель была неумолима, а когда они остались одни, Наталья получила целую коробку безумно модной и дорогой зубной пасты в тюбиках, а так же всевозможной косметики и кремов для рук. Этого богатства ей хватит на год. Частью она поделится с живущей в Луцке старшей сестрой, жаль только, что младшая перед самой войной уехала к бабушке в Прагу и нет никакой возможности переправить туда подарки.
  Все эти переживания без последствий не остались, и при прощании пролилось девичьими слезами, а попытавшгося было вмешаться Федотова, Нинель тут же оттеснила в сторону.
  ***
  Все связанное с московскими гостями, неделю не выходило из головы доктора Каминского. Прикидывая так и эдак, вспоминая взгляды, которыми обменивались Федотов со своей супругой, он, наконец, осознал, что после его упоминания об окончании им консерватории, в отношении к нему что-то изменилось. Как если бы он сказал нечто желанное и давно ожидаемое.
  Впрочем, очередное обострение на фронте заставило его заняться совсем другими делами, а осмысливание чудачеств москвичей было отложено до лучших времен.
  ***
  По возвращении в Москву, Федотов и Нинель долго изучали отпечатанные фотографии. Женщина сразу отметила передавшиеся по наследству горизонтальные морщинки на лбу у всех потомков Каминского. Ими был награжден даже ее Кирюха.
  - Федотов, и ты все еще сомневаешься?!- Нинель никак не могла понять, что еще не хватает ее супругу.
  - Ну, не то чтобы сомневаюсь, но мне как-то не по себе, - хмуро буркнул Борис, глядя на фотографии предков.
  - И что же тебя не устраивает?
  - Устраивает, не устраивает, - смущаясь, а потому ворчливо, начал Федотов, - просто я не ожидал, что у Натальи Антоновны окажется чешская фамилия.
  - Дорогой мой, так ты у нас оказывается националист? - вплеснула руками женщина. - А ну ка, ответь мне, пожалуйста, на вопрос, какая у нее должна была быть фамилия, если ее дед, и отец Новаки? - насмешливо начала пилить мужа Нинель. - Или, ты думаешь, что если твоей пращур известен тебе, как Прошек Пронский, то бабушка должна быть Пронской? Ошибаешься, дорогой мой! Твой предок получил прозвище Пронский, по имени уезда, в котором он служил священником, а в миру он был известен, как Прошек Новак. Господи, какие же вы там в вашем будущем все безграмотные.
  На самом деле, Федотова смущал профиль деда, точнее та его часть, которая метко именуется шнобелем. Шнобель этот, был наполовину польским, но это только по паспорту, а по факту оказался стопроцентным 'синайским рубильником'.
  И вот, что странно, Борис всегда знал, как много в нем намешано кровей, чем откровенно гордился, но одно дело знать, а другое дело... . В общем, не имея ничего против евреев, от впервые в жизни почувствовал себе неловко и даже пару раз стоя перед зеруалом, с опаской ощупал свой нос. Втихаря, конечно.
  Говорить об этом Нинель он благоразумно постерегся, поэтому приплел бабушкину фамилию. И, как тут же выяснилось, напрасно:
  - Кстати, Федотов, а почему я никогда не слышала о старшей сестре твоей бабушки? Только не вздумай, мне врать. Я тебя знаю, как облупленного, - в превентивном порядке Нинель пресекла попытку Федотова наплести с три короба.
  Всерьез супруга обиделась на Федотова лишь однажды, когда в апреле 1912-го, газеты всего мира запестрели сообщениями о трагической гибели Титаника. Вообще-то, ни Федотов, ни Зверев, распускать по этому поводу сопли не собирались. Кошки на сердце, конечно, скребли, но что такое полторы тысячи погибших, если в одной только России переселенцы не смогли предотвратить гибель от голода минимум миллиона соотечественников. Вот где была настоящая беда, но существовала проблема по имени 'Мишенин', и просто так от нее отмахнуться было невозможно. В итоге, компромисс был найден - руководство операцией 'Лоханка' была возложена на Ильича, а чтобы тот не натворил бед, ему в помощники был придан Самотаев. В общем-то, операцию, можно было считать успешной, в том смысле, что лайнер вышел в рейс с задержкой в два часа. А то, что Титаник напоролся на айсберг и затонул в течении четырех часов т.е. продержавшись на поверхности на час дольше нежели в их мире, так кто ж ему доктор? Скорее всего, отклонился к югу или нашел себе другую льдину. Видно, судьба у него такая. Зато для Ильича это послужило уроком, не лезть не в свое дело.
  В конце концов, мир в семье был восстановлен, но не за просто так. Объясняя Нинель, как переселенцы пытались спасти Титаник, и что из этого вышло, Федотова посетила здравая мысль: а почему бы не раскрыть перед супругой некоторые события наступившие после семнадцатого года? Не всё, конечно, но в той мере, чтобы Нинель осознала, почему переселенцы так осторожны в отношении вмешательства в историю. Мол, как бы не было хуже.
  Как известно, ни одно доброе дело безнаказанным не остается, и в полном соответствием с этой парадигмой, Федотова стали прихватывать при любой оговорке. Вот и сейчас, вырвавшаяся после вопроса Нинель, реплика, дескать, да что о ней вспоминать, коль сразу после смерти Сталина эту старую дуру с позором изгнали из тюрьмы, разбудила вулкан любопытства.
  В итоге Борису пришлось поведать Нинель о появлении в будущем пятьдесят восьмой статьи УК, согласно которой некоторые граждане награждались титулом 'Враг народа' и с почетом направлялись на стройки народного хозяйства. Естественно, случались и перегибы, и ошибки, особенно с теми, кто слишком распускал свой язык. И в самом деле, поди-ка ты отличи обыкновенную болтовню старой девы, от злостной агитации и пропаганды против существующей власти.
  - А поэтому, дорогая Нинель, к истории надо относиться с очень большим почтением, а лишние знания несут лишние печали.
  Попытка Нинель, устроить либеральную дискуссию о тирании, была на корню пресечена знаменитой фразой: 'Лес рубят, щепки летят'.
  Глава 4. А волны и стонут и плачут, и бьются о борт корабля.
  Средина июля- средина августа 1914г.
  
  В предвечерней балтийской мгле вторую подводную лодку в ее маскировочной окраске почти не видно, хотя до нее едва ли два кабельтова. Тем более не слышна работа двигателя. Да и как его услышишь, если подводный выхлоп собственного корабля едва угадывается. Бросив с высоты мостика взгляд на вьющийся из-под воды солярный дымок, Александр Гарасев с наслаждением втянул в себя сырой воздух.
  Командовать строящейся 'Львицей', он был поставлен полгода тому назад. В его стремлении взять с собой лучших сослуживцев, командование не препятствовало, и вообще, слаженности экипажей последнее время стали уделять повышенное внимание. Говорят, что к этому приложил руку Дмитрий Зверев. Новый корабль немного отличался от переданных флоту первых четырех лодок серии 'Барс'. На всех палуба лодки лежит скрадывающая шаги резина. Двигатели установлены на резинометаллических амортизаторах. Стены машинного отделения покрыты вспененной резиной, что в сумме с подводным выхлопом, заметно снизило шумность подлодки. Из разговоров с заводчанами Гарсоев вынес, что об этом пока мало кто задумывается, и распространяться о достижениях российских инженеров категорически не рекомендуется. Еще одно новшество - Поверх вспененной резины стены машинного отделения покрыты тканью выкрашенной белой эмалью. Там теперь светло, как днем, а при загрязнении ткань заменяется за полчаса.
  Над рубкой кроме зенитного и командирского перископов, появилась труба забора воздуха для работы моторов на перископной глубине. Эту систему назвали РДП - работа двигателя подводная.
  На лодке установлена вторая радиостанция, работающая на частотах недоступных даже германцам. По крайней мере, так утверждают заводские инженеры. Со второй лодкой по этой УКВ-станции можно общаться на расстоянии до десяти-пятнадцати миль, а с самолетом до полусотни и даже больше. А вот подводное переговорное устройство позволяло общаться на расстояниях не более пяти миль.
  Теперь субмарины вооружены новейшими гидролокаторами. Благодаря этим приборам она 'видит' не только дно, но и прощупывает все, что происходит впереди. Для этого у нее три целых излучателя.
  Претерпело изменение и минное вооружение - теперь лодка может ставить мины через торпедный аппарат. В ассортименте этих изделий, появились донные мины с магнитным взрывателем. Последние настолько секретные, что о них знают только торпедисты и командование лодок. Для всех остальных это обычные якорные мины. Аналогично дело обстоит и с многолучевым гидролокатором - для всех непосвященных это все тот же эхолот. Рабочее место радиста-акустика отделено легкой перегородкой, чтобы случайный взгляд не увидел зеленоватого экрана с засветками от цели.
  Заводские испытания в составе двух лодок, были запланированы еще три месяца тому назад. По их результатам военное министерство предполагало провести свои собственные, а поэтому команда пока смешанная.
  От завода испытаниями руководит двадцативосьмилетний Василий Птичкин, от флота старший лейтенант Александр Гарсоев. Если говорить всерьез, флотское руководство чисто номинальное. Лодки пока являются собственностью завода, поэтому военные моряки в основном должны обеспечивать безопасность мореплавания. Собственно, именно по этой причине вместо заболевшего в последний момент капитана второго ранга Константина Евгеньевича Введенского, обязанности представителя флота доверили старшему лейтенанту Гарсоеву, а субмариной 'Пантера', вместо Введенского, стал командовать молодой лейтенант Антоний Николаевич фон Эссен. Зато старпомом у него опытный штурман торгового флота, имеющий солидный опыт вождения подводных лодок, производства завода Корабел.
  Согласно утвержденной флотом программе испытаний, субмарины, взаимодействуя посредством подводной и УКВ-связи, должны были скрытно пройти от Ревеля до Копенгагена и закончить у Кронштадта, где надо будет умудриться незаметно выставить донные мины у северо-западной оконечности Котлина.
  От Ревеля лодки шли, оставляя слева по курсу берег, ныряя на перископную глубину при появлении каждой посудины. Таковы требования программы.
  Почти неделя ушла на имитацию постановки мин у входа в гавани Пилау и Данцига. В порты лодки не заходили, но фарватеры изучили неплохо, и на якобы выставленных ими минах вполне могли подорваться корабли Кайзерлихмарине, и не только корабли, но и гражданские суда.
  Если бы не Птичкин, Гарсоев вряд ли стал так скрупулезно выполнять программу, тем более 'атаковать' пассажирские пароходы, но двадцативосьмилетний руководитель похода был неумолим:
  'Сказано, топить все водоизмещением более ста тонн, значит, будем топить к чертовой матери. Главное, чтобы топилка не затупилась. Неограниченная война, господа, это не только статейки в военных журналах', - ворчал странный заводчанин, от которого за версту несло наемником.
  Что такое неограниченная война подводники знали, но одно дело читать статейки и совсем другое чтить требования Гаагской конвенции 1907-го года в части ведения военных действий на море. Сам же Птичкин оказался потомственным архангельским помором, в шестнадцать лет пересекший с родителем Белое море на рыбацком баркасе, но с весьма специфичным боевым опытом. К чести руководителя похода, свои людоедские высказывания он никому не навязывал. Более того, 'сухопутный командир' незаметно расположил к себе экипаж подлодки. В результате у Гарсоева нет-нет, да и закрадывалась мысль, что в этом походе не столько испытывались технические новинки, сколько осваивалось их боевое применение в самой жесткой форме!
  К Рюгену подошли утром двадцать пятого июля. От северной оконечности острова до Копенгагена восемь-десять часов хода. Можно сказать, 'рукой подать', но все карты спутали учения германского флота. Два десятка тральщиков в сопровождении трех эсминцев трое суток с чисто тевтонской дотошностью днем и ночью вылавливали несуществующие мины, вынуждая российские лодки играть с немцами в прятки под водой. Благо, что система РДП позволяла не расходовать поглотитель углекислоты и ресурс аккумуляторной батареи. В такой ситуации антенну дальней связи решили не разворачивать.
  Огни Копенгагена стали открываться около двух ночи двадцать девятого июля. Последние полтора мили их скрывал остров Сальтхольм. Еще пятнадцать-двадцать минут и можно ложиться на обратный путь.
  - Ваше благородие, впереди, слева двадцать, шумы, - в размышления Гарсоева вмешался резкий голос акустика.
  - Купец?
  - Никак нет, ваше благородие. По звуку вчерашний миноносец. Германский, - зачем-то добавил в конце акустик.
  Казалось бы, что особенного в том, что по датскому проливу навстречу российской подлодке идет эскадренный миноносец G-192 Кайзерлихмарине? Да ничего особенного, если не принимать во внимание объявленную еще восемнадцатого числа полную мобилизацию и внезапно участившиеся встречи с кораблями ВМФ Германии.
  Этот миноносец вчера долго крутился у входа в Зунд, после чего прошел в сторону Скагеррака, а сегодня, словно прислушиваясь, неторопливо двигался им навстречу.
  - Внимание, впереди военный корабль! - говорить, что это противник Александр воздержался. - Погружение в позиционное положение. Машинному отделению перейти на аккумуляторы, ход самый малый, рулевому курс тридцать.
  Короткие рубленные фразы приказа и вот уже шипит выходящий из цистерн главного балласта воздух, а погрузившаяся по палубу лодка, отворачивает вправо. Команда задраивает переборки и занимает места по боевому расписанию. Штурман готовит данные для стрельбы, а радист-акустик, дублируя команду на Пантеру, внимательно следит за показаниями эхолота. При этом никакого самовольного облучения немца гидролокатором! Только по приказу командира.
  Никто не задает ненужных вопросов. Вот что значит слаженная команда и полмесяца непрерывных тренировок.
  Когда лодки отошли на полмили, эхолот под килем показал пять метров. Лучшего места для атаки не найти. Гарсоев принялся рассматривать миноносец в стационарный командирский бинокль. Рядом осматривал горизонт в ночной бинокль Птичкин.
  Немец шел с ходовыми огнями, до него еще около трех миль, и ночью увидеть лодки в позиционном положении он не мог при всем желании. В этом Александр убеждался неоднократно. По германской классификации, корабль относился к большим эскадренным миноносцам. Семьсот пятьдесят тонн водоизмещения. Две турбины обеспечивали ход в тридцать два узла. Из вооружения четыре торпедных аппарата и две восьмидесяти восьми миллиметровые скорострельные пушки. Сейчас орудия зачехлены по-походному, а ходовые огни включены. Из этого следовало, что опасаться нечего, но ощущение тревоги не оставляло. К тому же третий день не было связи с базой в Ревеле, а выходить на флотской частоте запрещалось изначально.
  - Эх, садануть бы ему сейчас в борт, - не отрываясь от бинокля, мечтательно произнес Василий, - после фильмы о подводниках хочу посмотреть, как германца переломит пополам.
  - Увы, здесь датские территориальные воды.
  - Хм, территориальные, - пренебрежительно хмыкнул Василий, - думаешь, начнись война, германцы постесняются утопить тебя в этом проливе? Кстати, - сменил тему Птичкин, - давно хотел спросить: можно ли стрелять лежа на грунте?
  Вопрос оказался не простым. Если лодка лежит на твердом грунте, то стрелять вроде бы можно, А если зарылась в ил? Александр представил себе, как открываются наружные люки нижних торпедных аппаратов. Как в трубы втекает верхний, легкий ил. Вряд ли эта субстанция будет преградой для выталкиваемых из аппарата торпед, но пробовать отчего-то категорически не хотелось.
  - Нет, Василий Иванович, опасное это занятие, - сделал заключение подводник. - В принципе, можно дать залп верхней парой носовых аппаратов, и то, если лодка лежит на ровной киле или с дифферентом на корму. Вот этим мы сейчас и займемся.
  - Сложно у вас. То ли дело на земле: увидел противника - тут же стреляй, а задумался, то не жилец.
  - Приходилось? - провокационный вопрос сорвался с губ непреднамеренно.
  О том, что Василий как-то связан с Вагнером, Гарсоев почти не сомневался. Об этом говорило множество малозначительных на первый взгляд моментов, да и разговоров хватало, но лезть в душу считалось плохим тоном. К тому же, момента подходящего не было. Если честно, то и сейчас время для подобных разговоров не самое удачное, но вопрос все же вырвался.
  - Вернемся, расскажу, - улыбнулся руководитель похода, - ты мне лучше скажи..., - вопрос был прерван возгласом радиста:
  - Ваше благородие, пеленг триста двенадцать, миноносец замедляет ход.
  Остановка на фарватере - явление неординарное, тем более остановка военного корабля в сложившейся обстановке. Что это? Попытка обнаружить лодки, или случайность? О возможности появления в германском флоте шумопеленгаторов, несколько раз предупреждал Зверев. Месяц назад эти сведения подтвердились по линии командования.
  Был ли слухач на германском миноносце, или его там не было, но и милитаристские взгляды Птичкина, и всеобщая мобилизация, все требовало соблюдения мер предосторожности:
  - Всем покинуть мостик, погружение.
  Дождавшись, пока опустеет мостик, Александр захлопнул за собой рубочный люк и повернул кремальеры. После оплошности кондуктора на лодке Минога, едва не стоившей жизни всему экипажу, эту процедуру он старался выполнять сам. Момента касания дна почти не ощущалось, но на грунт лодка легла на ровном киле. Сейчас на поверхности только перископы. Далее команды последовали одна за другой:
  - Учебная тревога! Торпедная атака! Аппараты один и два товсь! Штурману, провести расчет атаки на цель, акустику докладывать изменения. Всем обращаться по-боевому.
  Эта форма общения на подлодках эпидемией прокатилась после первого фильма о подводниках. После второго фильма, никакие кары начальства не смогли изменить ситуацию. Теперь никаких 'вашбродей', все обращения точные и короткие.
  В центральном посту сигнальщик наблюдает за обстановкой в зенитный перископ, штурман вводит полученные от акустика данные в расчетчик. В боевой рубке Гарсоев приник к командирскому перископу. Немец уже хорошо виден, но стрелять рано. В нижней части поля зрения перископа световое пятно. Сейчас оно зеленое, это значит, что до пуска торпеды не менее пяти минут. Смена зеленого на желтый, произойдет за минуту до расчетного времени пуска. С появлением красного надо, или давать торпедистам команду 'Пли!', или самому дистанционно пускать торпеды. Сейчас Александр решил потренировать торпедистов.
  - Командир, цель курса не меняет, последние пять минут ход три узла. Атака через шесть минут, - как всегда лаконично сообщил штурман.
  Уф-ф, значит тревога о прослушке шумов лодок оказалась ложной, и вновь пошла нормальная 'боевая' работа: ввод очередных данных в вычислитель, расчет курса торпеды. Коррекция, по мере приближения миноносца к идеальному углу встречи торпеды с целью. В этот коктейль автоматически добавляется положение визира командирского перископа. Стоит ему сдвинуться, например, к форштевню, как тут же едва слышно довернутся 'умные' сельсины в расчетчике и в торпеды поступят немного другие задания. Точно так же на мостике влияет командирский бинокль, но он сейчас снят и покоится в зажимах на стене боевой рубки.
  При стрельбе залпом, расчетчик вводит в каждую торпеду свой собственный угол атаки, чтобы обеспечить идеальный веер.
  - Командир, минутная готовность, - очередной доклад штурмана совпал с появление желтого предупреждения в перископе.
  Не отрываясь от окуляров, Гарсоев мысленно начал отсчитывать секунды. На счете пятьдесят девять, прошла команда на пуск торпед, которую он тут же продублировал возгласом 'Пли!'. Сегодня учебная атака проводилась двухторпедным залпом.
  Подождав, пока миноносец не отойдет на пару миль, подлодки пристроились к нему в кильватер. В такой позиции обнаружить их немецкому слухачу, если такой имелся, практически невозможно.
  По выходу из Зунда их пути разошлись. Миноносец направился по своим миноносным делам, а отряд подлодок свернул вправо. По большому счету, бухта Факсе-Бугт была мелковата, зато ее посещали только рыбацкие баркасы. Сделав пару зигзагов, нашли подходящее углубление, что и определило выбор временного пристанища подводных хищниц. А вот полученная радиограмма ошарашила.
  Совещание командного состава Птичкин устроил на борту Львицы, благо, что погода позволяла лодкам встать борт о борт, а ночная темнота надежно прятала корабли от глаз случайных свидетелей. Когда все посторонние были удалены, а люк за ними наглухо задраен, Василий официально огласил содержание шифротелеграммы:
  'Совершенно секретно. Только для руководства экспедиции. Сообщаем вам, что двадцать пятого июля сего года, по флоту было объявлено состояние повышенной готовности. Официальное объявление войны ожидается в самое ближайшее время. В связи с этим, предлагаем вам самостоятельно разработать план мероприятий на случай начала ведения военных действий, и скрытно передислоцироваться в пролив Кадетринне, где ждать дальнейших сообщений.
  Во избежание пеленгации, выход в эфир разрешен только в крайнем случае. Обмен текущими сообщениями, производить с использованием кодовых таблиц. Сообщение о начале военных действий ждите в начале каждого часа на известных вам частотах. Личному составу неукоснительно выполнять все распоряжения руководителя экспедиции'.
  Ситуация складывалась, мягко говоря, уникальная. Держава на пороге большой европейской войны. Две до зубов вооруженные подлодки, принадлежащие по сути дела частным лицам, укомплектованы едва ли не самыми подготовленными подводниками Балтийского флота. Волею случая лодки оказались вблизи крупнейшей военно-морской базы противника и не воспользоваться возможностью завоевать славу, было, как минимум, глупо.
  Да какой там глупо, молодых командиров подводных лодок просто распирало от осознания выпавшей на их долю удачи. В той или иной мере, каждый из них в глубине души надеялся, что командованию Балтфлота в этот момент не до них.
  Все так, но коль скоро соединение лодок не входит в состав флота, к тому же, часть команды и руководитель, люди гражданские, то военные действия попахивают откровенным пиратством. Чего греха таить, смущала моряков и некоторая двойственность приказа. С одной стороны, неукоснительно подчиняться гражданскому, с другой самим продумать план ведения действий на случай войны. Главное, им не только не приказали немедленно возвращаться, им было прямо приказано затаиться вблизи одного из самых оживленных путей следования кораблей противника.
  Психика человека, субстанция загадочная, но это не значит, что на нее нельзя повлиять. В данном случае таким агентом влияния оказался гражданский руководителя похода, исподволь подталкивавший моряков, к решительным действиям. Особую роль в том сыграла принадлежность Птичкина к легендарной военной организации Вагнер. Ни один российский офицер, не мог себе представить, чтобы Вагнер не был глубоко законспирированным военным подразделением Империи. Тем более, что мысль эта циркулировала с завидным постоянством.
  Василия Птичкина, на роль представителя Корабела, готовили загодя. Казалось бы, почему не пригласить отставного военного моряка? Не все так просто. Переселенцы опасались, как бы у командиров лодок не взыграли наивные представления о правилах ведения войны, или, что еще хуже, откровенная трусость, которую они попытаются прикрыть отсутствием приказа командования. К тому же, надо было быть уверенными, что куратор не станет задавать лишних вопросов, зато твердо выполнит предписанную задачу даже путем применения силы. При таком взгляде на проблему, больше всего подходил потомственный помор и давно проверенный командир роты Вагнера, с позывным 'Птиц'.
  Азы военно-морского дела Василию преподал капитан второго ранга в отставке, Сальников Михаил Людвигович. Когда в Европе запахло порохом, Птичкиным занялся Зверев, а после убийства эрцгерцога Фердинанда, Дмитрий прямым текстом заявил, мол, ждать пока военные раскочегарятся, ему некогда. Поэтому, оказавшись в западной части Балтийского моря, Василию надо будет выставить половину мин в проливе Кадетринне, а остальные у Данцига и Пилау. Утопление всех без разбора военных и гражданских судов под флагом Германии только приветствуется, а шведские рудовозы лучше всего смотрятся на балтийском дне. О начале войны Василий узнает по радио, а ожидать этого события надо, примерно, в конце июля - начале августа. Для силовой поддержки, Птиц может рассчитывать на радистов и нескольких человек из команд обеих лодок.
  - Итак, господа, - прервал затянувшееся молчание руководитель похода, - ситуация сложная. Судя по темпу тревожных событий, со дня на день надо ждать войны. Поэтому, вопрос к вам, Антоний Николаевич, каким вы видите порядок боевых действий нашего соединения подводных лодок в случае начала войны с Германией?
  - Выставить мины и быть готовыми к нанесению торпедных ударов по проходящим кораблям противника, - не задумываясь оттарабанил молодой офицер, и тут же растерянно добавил, - но, господа, мы же не входим в состав флота, это же... пиратство.
  - Господин Гарсоев, что вы можете добавить к предложению Антония Николаевича? - Птичкин нахально проигнорировал окончания фразы командира Пантеры.
  Всколыхнувшийся в душе Гарсоева протест, дескать, при таком подходе Минина с Пожарским и Дениса Давыдова надо было судить за бандитизм, едва не сорвался с языка командира Львицы, но мелькнувшая в глазах Птичкина смешинка, произвела на него странное действие. Вместо отповеди незадачливому лейтенанту, Гарсоев ответил в стиле сентенций, что не раз звучали от Василия:
   - Мне представляется, - нарочито академично, начал Гарсоев, - Антоний Николаевич, оставил без внимания порты Данцига и Пилау, которые желательно перемножить на ноль. В полном объеме эту задачу нам решить вряд ли удастся, поэтому половину мин я предлагаю выставить в фарватера Киля, оставшиеся у Данцига и Пилау.
  Фигура речи 'Перемножить на ноль', была знакома любому подводнику Российского флота после выхода фильма 'Тайна двух океанов', и в данном разговоре оказалась вполне уместной.
  - А каковы, Антоний Николаевич, могут быть планы противника? - руководитель похода стал втягивать в обсуждение красного, как рак, лейтенанта.
  - Прорваться в Финский залив и провести бомбардировать базу флота в Гельсингфорсе и Санкт-Петербург. Второй отряд кораблей я бы отправил на обстрел Либавы, Риги и Ревеля. Василий Иванович, но ведь мы можем их перехватить на обратном пути! - достаточно было лейтенанту предложить дельную мысль, как его настроение сразу пошло вверх.
  Постепенно план стал приобретать более-менее законченные черты. Выставив по пять мин в фарватере Киля, лодки разделялись. Львица оставалась караулить проходящие мимо корабли противника, а Пантера отправлялась ставить мины на входе в бухту Данцига. Встреча лодок должна была состояться на севере от входа в гавань Пилау, где Львица выставляла последние пять мин, после чего отряд субмарин должен был попытаться перехватить возвращающиеся с востока германские корабли.
  - Признаться, господа командиры, вы меня порадовали, поэтому попытаюсь развеять ваши сомнения. Первое, наши корабли предназначены для ведения военных действий и мне совершенно не важно, когда их формально передадут флоту. Тем более, что военное министерство давно оплатило строительство наших красавиц.
  Что касается ограничений по применению автоматически взрывающихся мин, то они касаются якорных мин с контактным взрывателем, у нас же мины донной установки с магнитным взрывателем. Этим юридическим казусом, мы прикроем свои задницы, хотя лично я поставил бы мины при любых обстоятельствах.
  В заключении же, я прошу вас поразмыслить над таким фактом - торпедирование одного единственного рудовоза из якобы нейтральной Швеции, спасет жизни тысяче русских солдат на фронте. К этому разговору предлагаю вернуться, когда германские субмарины утопят первую сотню гражданских судов Антанты.
  ***
  Обогнув после стоянки в Факсе-Бугте датский архипелаг, лодки углубившись в пролив Кадетринне, где затаились в небольшой бухте на траверзе датской деревушки Стубберуп. Днем субмарины лежали на дне, а ночью обследовали фарватер на предмет установки мин.
  Кодовый сигнал о начале военных действий между Россией и Германией пришел вечером тридцать первого июля. Факт отсутствия дополнительных распоряжений говорил сам за себя - команде дан карт-бланш на принятие решения.
  На постановку мин много времени не потребовалось и едва забрезжил рассвет, как Пантера направилась в сторону Динцига, а Львица затаилась севернее фарватера в ожидании жертвы.
  Первые две мины должны были встать на боевой взвод первого августа к часу дня. Третьего августа к ним должны были присоединиться еще три мины. Черед следующей тройки наступал на пятый день. а последние две активизировались седьмого августа. Таким образом, вход в Киль мог оказаться запечатанным минимум на неделю.
  После заглубления мины ниже пяти метров, запускался часовой таймер, по истечении работы которого, датчик магнитного взрывателя в течение часа настраивался на окружающееся магнитное поле и становился на боевой взвод. В дополнение к этому, в мине стоял прибор кратности, который пропускал от одного до пятнадцати срабатываний, что существенно затрудняло работу тральщиков и могло дополнительно задержать судоходство.
  При подъеме мины до глубины четырех метров, или по истечении полугода, срабатывал самоликвидатор.
  Продумано было многое, но нежный механизм магнитного взрывателя доработать не успели. Некоторые мины не взрывались, другие срабатывали от природных вариаций земного поля, поэтому таймеры первых двух мин устанавливали с гарантированным запасом на отход из района.
  С утра погода стала портиться. Разгоняемая ветром, крутая балтийская волна периодически захлестывала перископ. В десять тридцать из Киля прошел небольшой германский купец. Тратить на мелкого каботажника торпеду и поднимать тревогу, посчитали ошибкой. Спустя час тем же курсом продефилировали два сухогруза под шведскими флагами. Судя по осадке, загружаться они будут в Швеции. Тут же вспомнилась фраза Василия: 'Каждый шведский грузовоз, в своих трюмах несет смерь русским солдатам'. Одно радовало, что купцы вернутся этим же путем и кто-то из них подорваться на мине.
  После прохождения 'шведов', море опустело. Дважды пробили склянки, извещая экипаж, что первые две мины уже должны заступить на свою смертельную вахту, но фарватер по-прежнему девственно чист. Насмотревшись в перископ, Гарсоев приказал отойти севернее и залечь на дно. Слушать море можно из любого положения, а для выхода в атаку лодке достаточно нескольких минут. Конечно, отсутствие противника нервировало, но разум подсказывал - что к русским берегам корабли противника должны были пройти еще двое-трое суток тому назад, а купцы выжидают развития ситуации.
  Как бы в подтверждение этого вывода, только в шестнадцать часов раздался долгожданный возглас акустика:
  - Вашбродь, на пеленге шестьдесят пять слышу шумы. Похоже опять швед, Только непонятный какой-то.
  - Что значит непонятный, может другое судно? - Гарсоев взялся за ручки перископа.
  - Да нет, такой же, как утром, только, вашбродь, пыхтит, по-туберкулезному.
  - Константин, ты этот 'голос' запомни, а что там за туберкулезник идет по нашу душу, скоро узнаем.
  И действительно, спустя полчаса, сквозь морось стали проступать знакомые надстройки, а еще через полчаса последние сомнения отпали - осев по ватерлинию, в Киль тяжело шел шведский сухогруз.
  И опять, как сегодня утром, вспомнилось хлесткое высказывание о гибели русских солдат.
  'Как просто нажатием вот этой кнопки, пустить торпеду и спасти тысячу русских жизней, и чего тогда стоят мои стенания?' - от напряжения на лбу Гарсоева выступила испарина.
  Чтобы избавится от наваждения, Александр объявил учебную торпедную атаку, и дал команду на активную локацию шведа. Оторвавшись от дна, лодка развернулась на курс шестьдесят пять градусов, и от акустика тут же пришло тревожное сообщение:
  - Ваше благородие, кажись за шведом идет давешний миноносец.
  - Ты его видишь?
  - Нет, но слышу. Спешит он, по звуку не меньше пятнадцати узлов.
  Ситуация складывалась тревожная. К узости фарватера, с моря подходил шведский сухогруз. Его нагонял германский миноносец, для которого семнадцать узлов считалось крейсерской скоростью. И не важно, что локатор пока не видит отраженного сигнала - если у немца есть аппаратура, то луч Львицы уже замечен.
  - Акустик, что с миноносцем?
  - Идет тем же курсом, скорость не сбавляет, похоже, локатором мы его вот-вот увидим.
  - Каждую минуту долби его коротким импульсом и сразу докладывай.
  - Есть долбить и докладывать.
  Вот что значит слаженный экипаж! Стоило командиру объявить боевую тревогу, как со всех постов посыпались команды о готовности. Отклик на экране гидролокатора, пришел чуть позже появления миноносца в окулярах перископа. Не могло не радовать, что никакой реакции на облучение гидролокатором, не наблюдалось, зато пошли точные сведения о противнике. Сейчас он шел строго посредине фарватера. Скорость шестнадцать с половиной узлов, а последние три минуты миноносец стал снижать ход. Все данные для стрельбы уже готовы, но пока неясно, станет ли он обгонять шведа. Если пойдет на обгон, то вероятность поражения цели не слишком велика, а дать полный залп из носовых торпедных аппаратов непозволительная роскошь - впереди наверняка появятся достойные цели, а запасных торпед у Львицы нет. Их место занимали мины.
  Понемногу поворачивая вправо, лодка почти повернула носом на фарватер, когда в голове командира наконец-то сложился рисунок боя, учитывающий возможные маневры миноносца, и тут же полетели команды:
  - Оба мотора полный вперед, рулевому выполнить циркуляцию вправо, до курса триста пятьдесят пять градусов. Кормовым торпедным аппаратам товсь! - все это Александр выпалил, резко опуская перископ и мысленно представляя, как, рванувшая вперед лодка, почти пересекая курс миноносца, описывает под водой крутую циркуляцию вправо.
  Штурман непрерывно сообщает о положении лодки, акустик дает пеленги на цель. Когда субмарина почти закончила эволюцию, прошла команда: 'Моторы полный назад', а как только лот показал нулевую скорость: 'Моторы стоп'.
  На пять секунд, приподняв над волнами перископ, Александр разом охватил всю картину. Швед в миле впереди по фарватеру. Немцу до залпа лодки около минуты. Судя по опавшим бурунам перед форштевнем, командир миноносца от обгона отказаться. То же самое подтвердил штурман. До пересечения курса торпед и цели, пистолетная дистанция в три кабельтова, поэтому выросла опасность обнаружения перископа, зато миноносцу гораздо труднее будет увернуться от торпед.
  Опуская перископ, командир почувствовал, что по спине течет пот, но расслабляться пока рано:
  - Атакуем залпом. Штурману: в курс торпеды пятого аппарата внести отклонение на три градуса правее.
  Если выбрать точку прицеливания с небольшим смещением к корме, то благодаря введенному упреждению, первая торпеда должна поразить борт ближе к форштевню. Вторая торпеда должна попасть в точку прицеливания. При таком раскладе нивелируются любые изменения скорости, а миноносцу даже одной торпеды хватит за глаза.
  Вот теперь действительно можно расслабиться, правда, всего на полминуты, зато не надо думать о времени - штурман видит, что перископ опущен и предупредит за двадцать секунд до залпа.
  Когда торпеды покинули аппараты, лодку словно пнули под зад, но этого ждали. Кондуктор, удерживающий лодку на вывеске, заранее переложил кормовые рули на погружение, а залп торпед на несколько секунд открыл клапан кормовой балластной системы. В результате дернувшаяся было вверх корма лодки, тут же вернулась в нормальное положение.
  Его величество судьба имеет свойство выкидывать самые невероятные фортеля. Порою, когда до финиша остается мгновенье, она ставит нам подножку. В другом случае ее высочество милостиво задерживает занесенный над нашей головой топор палача и королевский глашатай успевает объявить о помиловании.
  Сейчас роль судьбы взяли на себя русские торпеды, несущиеся к борту германского эскадренного миноносца G192 со скоростью сорок узлов. Первые три секунды уже пройдены. Осталось двадцать восемь. Учитывая ситуацию это число можно назвать магическим, но что будет после истечения этих мгновений?
  Разгулявшийся ветер срывал с волн пенные гребни. В такую погоду увидеть след торпеды или перископ лодки маловероятно, но правила есть правила - с трудом оторвавшись от перископа, и подавив в себе назойливый стишок из фильма о подводниках: 'Командир краснее рака - начинается атака', Гарсоев, толкнул вниз колонну перископа и подал команду: 'Глубина пятнадцать метров. Курс девяносто, оба мотора полный ход'. А еще он таки вытер красное от напряжения лицо, точнее, попытался это сделать.
  Позже Александр не раз ломал себе голову, что бы произошло, не приложи он к своей армянской физиономии платок, но он его приложил, и в тот же момент по лодке будто ударила большая кувалда.
  'До миноносца торпедам оставалось двенадцать секунд хода, значит, одна взорвалась раньше срока, повредив взрывом вторую', - эта мысль хлестнула по болезненно напряженным нервам, и все-таки надежда осталась, и оставшиеся секунды показались командиру бесконечным адом, зато ударивший по лодке грохот, прозвучал фанфарами. Это была его первая победа, и поднятый над водой перископ показал фантасмагорическую картину гибели почти переломившегося пополам миноносца, и дрейфующего без огней шведского рудовоза.
  Теперь стало понятно, что швед подорвался на одной из первых донных мин. Этот взрыв Александр принял за преждевременное срабатывание торпеды. Миноносец успел отработать 'полный назад', но даже одной торпеды, угодившей чуть в него правее миделя, хватило, чтобы навсегда выбыть из состава германского военно-морского флота.
  Глядя на грузовоз, Александр расстроился - по всем признакам с ним ничего особенного не произошло и он, либо выбросится на песчаный берег, либо его отбуксируют в Киль. В данном случае командир ошибся. Взрыв усиленного заряда донной мины не только сорвал со своих мест все механизмы, он вдрызг разбил клепку по всему днищу. В результате, судно, оставаясь на ровном киле, быстро погружалось. Чтобы не выдавать своего присутствия, лодка в подводном положении двинулась в сторону Пилау, а пока подводный корабль удалялся, команда смогла полюбоваться на дело своих рук.
  ***
  Тревога потому таковой и называется что, несмотря на ожидание, всегда бьет по нервам трелью звонков громкого боя и сопровождается командой командира или вахтенного офицера.
  Сейчас по всем отсекам раздался голос вахтенного штурмана: 'Экипажу боевая тревога, командиру на мостик'.
  По сути, всего две фразы, но всем все понятно: лодка обнаружила цель или угрозу, но время на принятие решения еще есть, поэтому на мостик вызван командир. В противном случае сразу бы полетела команда о срочном погружении, или на торпедную атаку. Не исключено, что все могло бы повторится, как это было с Пантерой после 'засева' подходов к Данцигу.
  Благополучно выставив мины, лодка направилась на место встречи с Львицей, а с наступлением темноты перешла в надводное положение, благо что прячущаяся за облаками луна хоть немного, да подсвечивала. Как бы сложились события, не дай акустик короткий импульс по курсу лодки, сказать трудно, но отраженный от цели сигнал, запустил целую цепь событий.
  О препятствии узнал стоявший на вахте командир, а встревоженный акустик, сообщил о звуках, похожих на скрежет металла по металлу.
  Справедливости ради, надо отметить, что действия лейтенанта фон Эссена, были несколько необычны, но по-своему эффективны. Лодка тут же перешла на электромоторы, ход снизился до самого малого, а тихо поднятая команда, заняла места по боевому расписанию.
  Подойдя ближе, Эссен таки умудрился разглядеть в ночной бинокль, лежащую в дрейфе подлодку.
   Надпись на рубке 'U-26', сняла последние сомнения в ее принадлежности. К немке Пантера приближалась с кормы и чуть левее. Сама корма оказалась притоплена, а у задранного форштевня суетилось пятеро членов экипажа.
  Естественную для любого моряка мысль об абордаже, может пересилить разве что желание схватить первую попавшуюся шлюху. Ни кабака, ни тем более, шлюхи, поблизости не наблюдалось, поэтому идея абордажа восторжествовала. Наспех собранная команда флибустьеров ждала сигнала, а модернизированная под установку на лодке трехдюймовка, приказа на открытие огня.
  Неслышно работающие электромоторы, медленно толкают Пантеру к цели. Еще чуть-чуть, еще пару десятков метров и можно будет прыгать, но всю малину испортил истошный вопль германского сигнальщика, с блеском исполнившего любимую арию 'Алярм', и лающая команда командира немки.
  Вспыхнувший прожектор Пантеры, совпал с рокотом крупнокалиберного пулемета, поставившего точку в жизни голосистого сигнальщика и сбросившего с палубы германских ремонтников.
  Увы, Пантера не лодочка для катания дам в городком пруду, и дав ход, мгновенно не разгоняется. К тому же небольшое волнение быстрой швартовке не способствовало. Зато звуки заполнения балластных цистерн ясно обозначили коварные замыслы германцев сбежать от ночного кошмара.
  Эссен уже готов был отдать прислуге орудия команду 'огонь', когда стоящий за гашетками пулемета 'Зверь 12М', торпедист Федор Гладких, проявил совсем не свойственное ему человеколюбие:
  - Вашбродь, позвольте я эту холеру упокою из своей машинки.
  Долбануть по лодке из трехдюймовки можно было в любой момент, опять же, в упор это делать не рекомендовалось, так почему бы не попробовать? И облеченная в слова мысль, прозвучала утвердительно:
  - Дай ей под ватерлинию в районе центрального поста.
  На первую очередь немка никак не отозвалась, хотя позже сигнальщик клялся и божился, что видел пробитую в корпусе дыру размером с кулак. Так это, или иначе, но вторая очередь вызвала рев, вырывающегося из пробитого баллона сжатого воздуха. Насосы заполнения цистерн смолкли, но погружение продолжилось. Правда, медленнее и по преимуществу на один борт. Все говорило о том, что левая балластная цистерна основательно пропорота и погружение становится дорогой на дно моря.
  Как позже выяснилось, кучно ударившие пули калибра 12,7 мм, не только пробили прочный корпус, но и разбили распределительный щит, вызвав замыкание и задымление поста, следствием чего стала вспышка паники.
  Надо отдать должное капитан-лейтенанту фон Бортхейму, сумевшему справится с этой напастью, и сообразившему, что русские на этом не успокоятся.
  Поэтому, вместо штурма, абордажной партии пришлось спешно переквалифицироваться в спасатели.
  Германскую лодку утопили огнем трехдюймовки, предварительно освободив командирскую рубку от шифровальных блокнотов и карт с границами минных полей. Не осталось без реквизиции и знамя германской субмарины. Зато после встречи Пантеры с Львицей, половина пленников, с истинно германским коварством стала портить воздух в командирской лодке. Не иначе как в отместку.
  Птичкин долго чертыхался по поводу неуместного пацифизма. По его мнению матросиков надо было отправить на ком рыбам, или, как минимум, пустить в плавание на манер царевича из сказки о царе Салтане. Но то ли ему стало жалко корабельного имущества в виде резинового спасательного плота, то ли понимание, что узнав о захваченных шифровальных блокнотах, германское командование сменит все коды, но тевтоны остались портить жизнь русским подводникам. Одно радовало - до Кронштадта оставалось не многим больше суток хода.
  Кстати, допрос пленников показал, что на германских лодках действительно стали устанавливать шумопеленгаторы, правда, пока без электроники. Из-за ремонта такого устройства, русским и удалось застать германскую лодку врасплох. Раскололись фрицы не сразу, но кто сказал, что Птичкин не владел методами ускоренного допроса. Одним словом, среди поочередно вызываемых пленников, разговорчивый нашелся.
  И вот сейчас на Пантере вновь прозвучала тревога и лейтенанта фон Эссена попросили подняться на мостик.
  После встречи лодок, лодки вышли на связь с Ревелем и получили указание следовать домой.
  Ближе к вечеру, с пролетающего Миг-3, по УКВ-связи Гарсоев получил информацию, что им навстречу движется отряд германских крейсеров. Колонну возглавляет эскадренный миноносец V-25. За ним с интервалом около мили, шли два легких крейсера 'Аугсбург' и 'Магдебург'. Миноносцы V-28 и V-30 осуществляли боковое охранение. Скорость отряда оценивалась примерно в пятнадцать узлов, а расчетное время встречи с лодками около двадцати трех часов.
  Брать крейсера на абордаж, Гарсоев не решился, но его план был по-своему изящен. Идущие строем пеленг лодки, должны были пропустить между собой колонну противника, и, оказавшись внутри пояса охранения, на славу порезвится. Чтобы не пострадать от дружественного огня, лодкам категорически запрещался пуск торпед вдоль колонны.
  Поднявшийся на мостик лейтенант фон Эссен выслушал доклад вахтенного офицера.
  - Ваше благородие, пять минут тому назад, с идущей впереди Львицы, поступило сообщение о множественных шумах по курсу. По команде головной лодки, субмарина отвернула на восемь градусов левее, с тем, чтобы выйти строго навстречу эскадре противника. Пленники под охраной в кают-компании и согласно приказанию начальника похода, связаны.
  Последнее, молодому мичману было явно не по душе. Такое отношение к пленникам вызывало протест у всех офицеров лодок, тем более учиненный гражданским допрос с пристрастием. Не был исключением и Антоний Николаевич, но приказ есть приказ. Может быть, поэтому его ответ прозвучал излишне резко:
  - Вы начали маневр, вам его и заканчивать.
   Спустившись в центральный пост, лейтенант приложил к голове наушники шумопеленгатора. Группу больших кораблей он слушал впервые, но, странное дело, Эссен отчетливо различил высокий тон винтов эсминцев и низкие звуки, издаваемые крейсерами. Невольно родилось сравнение - как скрипки и контрабасы.
  После выхода на встречный курс, Львица передала распоряжение перейти в позиционное положение, а спустя полчаса, с характерным звуком заполнения цистерн главного балласта, лодка погрузилась на перископную глубину. С этого момента подводные хищницы действовали автономно. Подводная связь не отключалась, но пользоваться ей можно будет только после первых пусков торпед, и не факт, что лодки друг друга услышат - такие фокусы гидроакустика выкидывало достаточно часто. Теперь все зависело от того, сохранит ли курс эскадра противника.
  Подняв на несколько секунд зенитный перископ, Антоний визуально убедился, что акустик не ошибся и курс противника тот же самый. И вновь потянулись минуты томительного ожидания, в течении которых лейтенант перешел из центрального поста в боевую рубку.
  Когда справа и чуть впереди зашумели винты головного эсминца, лодка, четко повинуясь команде командира, закончила разворот вправо. Теперь ее торпедные аппараты нацелены строго поперек курса противника. Такой же маневр, сейчас совершала Львица, с той лишь разницей, что она поворачивала влево. Командирский перископ пошел вверх, когда шумы передового эсминца стали удаляться. Даже без сообщений от акустика, было понятно, что лодка внутри периметра охранения, и вот-вот решится судьба идущего первым Аугсбурга.
  Подтверждение, что до пуска ровно одна минута, совпало с появлением ритмичного звука, которому здесь взяться было неоткуда, и на который сейчас категорически нельзя было отвлекаться. Лишь спустя долгих десять секунд, до сознания лейтенанта дошло, что он слышит слитный грохот сапог, но не по мостовой на Александр-Плац, а по палубе в кают-компании его лодки, и почти сразу после этого осознания слитно грохнули пять выстрелов, а спустя несколько секунд шестой.
  Наступившая тишина ударила по нервам, а в голове набатам зазвучала одна единственная мысль: 'Только бы на миноносцах никто ничего не услышал, только бы там действительно не стояли шумопеленгаторы'. Сколько раз он успел повторить эту мысль, Антоний не считал, но вбитые настырным Птичкиным рефлексы, заставили дать залп всеми четырьмя торпедами строго в тот момент, когда визир перископа замер в центре четырехтрубного красавца, а сигнализация сообщила об оптимальном моменте для пуска.
  Как это ни странно, но резкий разворот перископа на сто восемьдесят градусов к мининосцу бокового охранения, вернул командиру способность думать рационально. Вот он номерной V-28, справа вползающий в поле зрения. Судя по ровному ходу, ни какого шума на борту русской субмарины он не засек. Теперь визир строго в центре. Пуск торпед на целых пятнадцать секунд опередил взрывы двух торпед сзади. Эти попали в Аугсбург. Почти одновременно три взрыва пришли справа, сообщая, что и Магдебург не остался без подарков русских мастеров. Попытку эсминца уйти от торпедной атаки, Эссен увидел, уже отдав команду на погружение, когда миноносцу оставалось жить не более двух-трех секунд. Взрыва обеих торпед лейтенант Российского Военного флота, Антоний Николаевич фон Эссен, не видел, зато слышал, стараясь при этом остановить все еще сочащуюся из носа кровь. Такова на самом деле, героическая служба командира-подводника. Командир краснее рака-начинается атака.
  ***
  О том, что на выставленной Пантерой в фарватере Данцига мине, подорвался броненосный крейсер 'Фридрих Карл', подводники узнали по радио перед встречей с отрядом крейсеров. До этого прошло сообщения о потере Швецией еще одного грузовоза, и о подрыве трех германских тральщиков расчищавших фарватер у Киля. Там, из десяти выставленных мин, пять нашли свои жертвы. Результат более чем достойный, и не факт, что из оставшейся пятерки больше ни одна мина не сработает. Германские инженеры отнюдь не дурачки, и идею магнитного взрывателя вычислят довольно быстро, после чего протралят магнитным тралом. Другое дело, что на разработку такого взрывателя им потребуется не менее пары лет. Но игра на этом не закончится, и на смену 'старым' взрывателям очень скоро поступят, новые, реагирующие на магнитное поле и шумы корабля, а там ... борьба брони и снаряда будет длиться, пока жив хоть один солдат, а до этого германские корабли будут подрываться на все более и более совершенных русских минах.
  Несмотря на уничтожение двух кораблей противника, и открывающиеся перспективы в карьере, настроение лейтенанта фон Эссена периодически омрачалось воспоминаниями о гибели молоденького матросика. Виновником этой трагедии был лично он, лейтенант Антоний фон Эссен.
  Проигнорировав распоряжение Птичкина поставить на охрану пленников опытного в таких дела вольноопределяющегося из торпедистов, командир Пантеры спровоцировал немцев на бунт. Пока часть команды, топотом отвлекала незадачливого первогодка, громила-механик умудрился развязаться, и одним движением свернуть шею деревенскому простачку.
  Освобожденный от пут командир, подхватил наган матросика и с этого момента счет пошел на секунды, а нападающие имели все шансы на успех, но как это часто бывает, все решил случай. Правильнее сказать подготовка бойцов Вагнера. Острием германского тарана оказался все тот же механик, походя отбросивший второго штурмана, но даже его голова не выдержала встречи с сапогами сигнальщика, свалившегося на германца сверху из командирской рубки. Одновременно с этим, две пули акустика, остановили наступательный порыв германского командира, а еще три успокоили толкающихся в проходе немцев. Как потом подсчитали, итогом стали пять выстрелов и четыре трупа. Шестым выстрелом, сигнальщик разбрызгал мозги зашевелившегося было механика, отчего мальчишку-штурмана вывернуло наизнанку, а на немой вопрос: 'Зачем?', последовал жесткий ответ: 'Противника за спиной Вагнер не оставляет'.
  Узнав об инциденте, Птичкин дал команду идти к юго-восточной оконечности Готланда, где в закрытой со всех сторон крохотной бухточке, экипажи могли размяться после трех недель непрерывной болтанки в море. Под предлогом наблюдения за представителями шведских властей, личный состав был отправлен любоваться известняковыми скалами и открывающейся за ними безжизненной равниной, оставив офицеров в уединении.
  Все понимали, о чем пойдет речь, и хмуро ожидали выволочки, но разговор принял неожиданный оборот. Для начала, прихваченным с лодки коньяком, Василий Птичкин предложил помянуть командира германской субмарины. На вырвавшийся у мичмана Северского вопрос: 'Как же так, ведь Бортхейм нарушил слово офицера и поднял бунт?!' - был дан исчерпывающий ответ:
  - Господа, капитан-лейтенант фон Бортхейм, показал всем нам пример того, как должен поступать на войне настоящий офицер. Все его поступки были подчинены единственной цели - нанести противнику максимально возможный урон. Сейчас нам предстоит дотошно разобрать действия этого, в высшей степени достойного противника, исповедующего принцип китайского стратега Сунь-цзы: 'Война - это путь обмана', но прежде, давайте помянем его по нашему обычаю.
  Готовя операцию с 'испытательным' походом лодок, переселенцы ставили перед собой задачу - обратить внимание командования на донные мины, к которым оно отнеслось, мягко говоря, с прохладцей, и подтолкнуть его к переосмыслению роли субмарин. Для этого достаточно было на неделю закупорить ведущий из Киля на Балтику пролив, и утопить что-нибудь крупнее рыбацкого баркаса. С этой целью они пошли на отнюдь не мизерные траты, но для флота это поход считался сугубо испытательный. О наличии на кораблях торпед флотское командование попросту не знало. Более того, по большому счету, это было правом администрации Корабела, ведь лодки пока принадлежали заводу. Загрузили мастеровые на борт торпеды, значит, так и надо, и нечего соваться не в свое дело. Что касается связи, то с какого рожна давать гражданским флотские частоты, коль скоро на верфи Корабела стоит их собственная станция? Пусть пользуются своими.
  Аппетит, как известно, приходит во время еды, отсюда всплыла вторая цель - по мере возможности, показать российским офицерам их заблуждения относительно рыцарских законов чести, и подготовить к тотальному характеру предстоящей войны.
  С этой целью, морякам тонко подкинули некоторые героические эпизоды из боевого прошлого Птица, что не могло не вызывать у команды уважения. Существенное значение имело происхождение Василия из поморов, а факт пересечения им Белого моря на рыбацком баркасе оценен по достоинству.
  Подготовка Птичкина особых сложностей не вызвала. Информацию о грядущей войне он принял, как должное, и лишних вопросов не задавал. Так же был усвоен ход нескольких операций подводников из грядущих времен, т.е. все то, что смогли припомнить переселенцы.
  Собственно говоря, придуманный Птичкиным план атаки на крейсера, позже названный 'атакой Птичкина', был компиляцией этих воспоминаний.
  Сложнее было убедить молодого человека, не навязывать, а подталкивать своих подопечных в нужном направлении. 'Птиц, тоньше надо действовать, тоньше, - не раз поправлял Василия Зверев, - самый большой эффект дает непрямое воздействие и аргументация в символах твоего оппонента. Опять же, и о своих принципах забывать нельзя'.
  Обстоятельный разговор на шведском берегу вылился в беспристрастный анализ поступков германцев. Никаких упреков в адрес русских моряков не прозвучало. Действия же командира германской субмарины незаметно из вероломных, преобразовалось в достойные для подражания.
  Собственно говоря, а как могло быть иначе, если моряков ненавязчиво соблазняли оказаться на месте пленника и, захватив германскую субмарину, с победой доставить ее к родным берегам. При таком подходе, слово офицерской чести чудесным образом трансформировалось в доблестную военную хитрость.
  Все это проходило под хороший коньяк и к концу разбора, в головах расслабившихся офицеров Российского подводного флота, угнездился нужный мем: 'Война - это путь обмана'. В немалой степени этому способствовал мичман Северский, припомнивший, как будучи в Великобритании, он держал в руках трактат Сунь-цзы, 'Искусство войны'. Если уж просвещенные британцы напечатали у себя этот талмуд, значит оно того стоит.
  И не важно, что спустя несколько дней тот же Эссен и Гарсоев, почувствует некоторое преувеличение степени коварства германского командира. Заложенная Птичкиным бацилла: 'Война - это путь обмана', начала свой победный марш, все дальше и дальше отдаляя мифы времен рыцарских турниров.
  В конце разговора руководитель похода таки офицеров ошарашил:
  - Господа! Запомните раз и навсегда: о германской субмарине вы ничего не знаете и, тем более, первый раз слышите о пленниках. И чем дольше так будут продолжаться, тем дольше командование Балтфлота будет читать германские шифровки.
  На наивный вопрос мичмана Северского, мол, что же будет с оставшимися пленниками, тут же последовал ответ:
  - Молодой человек, вы, видимо, плохо меня слушали - никаких пленников нет, и никогда не было. Зато, когда германское командование сменит шифры, о геройском утоплении германской субмарины, все российские газеты затрубит о вашем, мичман, подвиге, а пленников переведут на обычный режим содержания. И да, чуть не упустил, - с улыбкой продолжил Птичкин, - о вашем подозрительном интересе я теперь обязан сообщить господину Птичкину или в первый отдел Корабела, как и все здесь присутствующие. Я хочу, - серьезно продолжил Птиц, - чтобы каждый из вас осознал: подобный интерес является прямым следствием действий германских шпионов, которых надо выявить, не затронув чести честных людей, а дело это крайне деликатное и сложное.
  Поэтому, первое, никакой инициативы, во-вторых, при любом намеке на подобный интерес, вы тут же информируйте или меня, или начальника первого отдела Корабела.
  ***
  На подходе к Кронштадту, стоящие на рейде корабли империи встречали героев флагами, салютом и стоящими ровными шеренгами экипажами.
  Субмарины в своей камуфляжной раскраске и их экипажи, выглядели, мягко говоря, своеобразно. А как иначе можно назвать вид подводных кораблей, идущих под флагом с Андреевским крестом и красной звездой у флагштока. Под стать были и шеренги экипажей субмарин, на треть состоящие из гражданских лиц.
  Если вспомнить, в каких условиях живут подводники, где люди моются исключительной морской водой со специальным мылом, а помывка пресной водой, представляет собой протирание интимных мест влажной салфеткой. И на все про все на эту процедуру выделяется по одной кружке пресной воды в сутки, то ... . Так вот, если вспомнить, удивляться будет нечему, но кому об этом вспоминать, если скучные будни подводника известны разве что реально знающим проблему и самим подводникам.
  Так что, видок у команды был еще тот, зато эти лодки и их экипажи, всего за семь дней войны, поспособствовали лишению ВМФ Германии трех крейсеров, двух эсминцев, трех тральщиков и новейшей подводной лодки, правда, о ней до поры никто не вспоминал. А то, что безвременно утопшие шведские суда, так и не довезли до заводов господина Круппа десять тысяч тонн первоклассной железной руды, с большим содержание никеля, так это, по мнению некоторых военных, досадные издержки. Ага, издержки, в результате которых войска Кайзера недосчитаются нескольких сотен орудийных стволов, а на головы солдат Антанты, не вывалится немалое количество снарядов. Справедливости ради, надо отметить, что далеко не у всех военных одна извилина и настоящую цену металла они знали.
  Потом был официальный доклад командующему Балтийским флотом, глаза которого в какой-то момент предательски заблестели, но командующий не был бы командующим, если бы не шепнул лейтенанту Антонию фон Эссену: 'Ох и запашек же от вас, господин флибустьер' и тут же громогласно заявившему:
  - Господа офицеры, в связи с открывшимися обстоятельствами, торжественный обед откладывается на два часа, а экипажи геройских субмарин всем составом немедленно направляются в баню!
  Двенадцатого августа в Зимнем дворце состоялось чествование героев-подводников. Дела на северо-западном фронте к этому времени вызывали тревогу, поэтому для поднятия духа населения, экипажам субмарин пришлось повторить путь экипажей Варяги и Корейца.
  Стоящие вдоль всего Невского проспекта петербуржцы восторженно приветствовали марширующих от Николаевского вокзала подводников.
  На Дворцовой площади команды построились напротив входа его величества, а вышедший из Зимнего дворца император принял рапорт от командиров, поздоровался, и выслушал ответное ура.
  Как потом написали газеты, в сопровождении высших чинов и придворной свиты, император совершил обход. Он часто останавливался и милостиво задавал вопросы. Матросы и мастеровые завода Корабел бодро отвечали, вызывая довольные улыбки императора и сопровождающих.
  Дольше всего он задержался напротив мастерового с несерьезной фамилией Птичкин, которому император задал вопрос:
  - Правду ли о вас говорят, что вы сторонник социалистических идей?
  - На мой взгляд, степень социализации общества должна быть подчинена идее могущества России, а не наоборот, как считают наши 'истинные' социалисты
  В необычном для человека из низов ответе звучал неприкрытый сарказм, в определении 'истинные'. Что сообщало больше, нежели можно выудить из иного философского труда, но заметного восторга у императора не вызвало. Впрочем, особой прозорливостью Николай II никогда не отличался.
  Этого разговора газетчики не слышали, но мир не без добрых людей, и фраза Птичкина потом не раз кочевала из газеты в газету, приводя 'истинных' в бешенство.
  Особый интерес, император проявил к форме одежды мастеровых Корабела. На его вопросы все дружно отвечали, что одежда очень удобна и в носке, и в работе. Как потом сообщила пресса, такую форму изначально получали все работники Корабела.
  После обхода, герои торжественным маршем прошли по главной площади, а дальнейшая церемония проводилась в двух залах. Как и девять лет тому назад, нижних чинов препроводили в Николаевский зал, где для них был накрыт длинный стол. В стороне стоял круглый стол с пробами блюд для императора.
  Перед обедом всем объявили, что на память, об этом событии столовые приборы император дарит нижним чинам, на что самые ушлые из мастеровых тут же смекнули - все равно ведь стырят, а если подарить, так и конфуза не будет.
  Перед обедом Николай II обратился с приветствованным словом, последние слова которого потонули в криках ура и звуках гимна придворного оркестра.
  Офицеры, и примкнувший к ним Птичкин, были собраны в концертном зале. Здесь императором был оглашен указ о награждении героев. Кроме орденов с мечами, клюквами и кортиками различного качества отделки, все офицеры получили внеочередные повышения в звании. Кое-кто из кондукторов стал младшими офицерами, а так сказать, нижние чины, кроме орденов получали надел земли и солидную сумму, которую можно было истратить только на постройку дома.
  Если разобраться, то самые весомые награды получили матросы и примкнувший к ним Александр Николаевич Гарсоев, которому было даровано наследственное дворянство.
  Все это подробнейшим образом освещалось в прессе, ей вторя, ликовала российская публика. По случаю подвига почтовое ведомство выпустило уникальную серию почтовых марок с изображением всех героических дел.
  Победителей узнавали на улице, а известные дома наперебой слали приглашения старшим офицерам подводных кораблей. Особенно тяжко приходилось все еще холостому капитану второго ранга Александру Гарсоеву.
  Не обошлось и без завистников. Справедливости ради, надо отметить, что попытки притормозить звездопад и внеочередные повышения в званиях, были пресечены на корню.
  Как вскоре выяснилось, не только завистники остались недовольными, ибо, чем еще можно объяснить стенания некоторых газет по поводу потери германской промышленностью несколько тысяч тонн шведской руды. Конечно, прямо об этом не писалось. Сторонники этой мысли взывали к состраданию по поводу погибших жителей нейтральной северной страны, погибших на русских минах. Дальше следовала вязь слов, рождающая в умах читателя ощущение излишнего коварства такого оружия, к тому же не подпадающего под Гаагскую конвенцию, что само по себе не преступление, но дело явно недостойное.
  В этот хор исподволь вплетался мотив о повышенной жестокости подводников. Чуть позже заказчики, как им показалось, нашли решение задачи, и мотивчик несколько изменился. Теперь запели о проблемах с психикой подводников, возникающих от длительного пребывания в подводной коробке, что в переводе на общепонятный язык значило - выходы русских подлодок надо бы ограничить Финским заливом, а еще лучше акваторией портов.
  Все это было переселенцами ожидаемо и специально обученные люди анализировали и вычленяли заказчиков и исполнителей. Из-за одного куста торчали уши шведского барана, из-за другого прогерманского осла. Так или иначе, но все они брались 'на карандаш', а некоторые личности в добровольно-принудительном порядке становились осведомителями. Без накладок, конечно, не обходилось, и кое-кого пришлось банально убрать, но в целом дебит существенно превышал кредит.
  Кроме выявленных политико-экономических интересов, аналитика вычленила неожиданное явление - за полученными орденами началась охота со стороны мошенников. С какого перепуга в сумеречной части света родилась легенда о приносящих удачу орденах подводниках, выяснять смысла не было, но трое матросиков из крестьян своих наград лишились в один вечер. Не окажись в экипаже бойцов из Вагнера, это безобразие наверняка осталось бы без последствий, но девиз: 'Вагнер своих не бросает', после возвращения из героического похода распространился, в том числе, и на этих непутевых парней.
  В результате на следующий же день карточные шулера лишились не только горсти зубов, но и 'выигранных' в карты орденов. Один из них даже заплатил неустойку клиенту, выдрав у него уже проданную реликвию, благо, что тот не успел далеко отъехать.
  А вот тут взыграла спесь преступного мира: 'Это что же творится? Чтобы нас, за наш каторжный в прямом смысле труд, не только наказывали, так еще отбирали нажитое честным разбоем?! Не бывать такому!'
  Мир, как известно, не без добрых людей, в том смысле, что справедливо опасающийся за свое заведение хозяин припортового общепита, послал мальчишку-полового предупредить, чтобы отчаянные герои-подводники побереглись и забыли к нему дорогу.
  Окажись на месте бойцов Вагнера обычный флотский экипаж, бандитам пришлось бы туго, но и порезанных матросиков пришлось бы вывозить если не тачками, то близко к тому. Вот, только, уголовникам на этот раз противостояли наемники, которым последние полгода банально нечего было делать, кроме как шлифовать свои бойцовские навыки во всех мыслимых ситуациях, начиная от борьбы в чистом поле, и кончая абордажными действиями в стесненных помещениях. Ко всему прочему, что такое дисциплина, вагнеровцы никогда не забывали, и сигнал о предстоящем 'мамаевом побоище', вызвал одобрение, а на подстраховку подводникам свои позиции заняли два стрелка, вооруженные оружием с глушителями.
  В результате, когда в заведение ввалились усатые блюстители порядка, там уже был полный ажур. У входа, в разной степени 'поломанности' лежало полтора десятков тел. У полицейских, знающих толк в подобных делах, сложилось стойкое убеждение, что бедолаг добивали ударами табуретки по голове. Ничем иным нельзя было объяснить равнодушие 'отдыхающих' к лежащей неподалеку солидной куче кастетов, финок и паре 'бульдогов'. По-настоящему 'равнодушными' оказалось трое. По словам свидетелей, они попали под пули своих подельников, да и что можно ждать от отбросов общества. Отребье, оно и есть отребье.
  Сами же виновники торжества, немного стесняясь следов потасовки, давали пространное интервью троим известным питерским репортерам, как им всемером пришлось отбиваться от целой банды.
  Как и полагается по закону жанра, передовицы питерских газет вновь запестрели сообщениями о героях, на этот раз поспособствовавших очистке припортового района от самых злостных преступников округа, а один малоизвестный чиновник, в частной беседе с членом Государственной думы, попросил того в содействии отбытию героев в Кронштадт.
  - Эдак, Вы, сударь, нас совсем без работы оставите, - хохотнул на прощанье чиновник.
  Зачем новым социалистам, продемонстрировавшим свою прозорливость в части применения субмарин, понадобилась еще и скандальная известность, чиновник спрашивать не стал. Во-первых, он знал, кто стоит за этой партией, во- вторых ответ для него было очевиден: куй железо пока горячо. И не то чтобы он ошибался, но кроме интереса к чистогану, подошло время показать зубы. Пока только едва-едва обозначив резцы, но умным людям этого будет достаточно чтобы сделать правильный вывод - в глубине могут скрываются клыки.
  
  Глава 5. Контрразведка Балтфлота и новые соратники
  Сентябрь 1914 - февраль 1915.

  
  Испытания акустической аппаратуры и донных мин, Корабел мог провести самостоятельно, но отчего же не пойти навстречу заказчику, тем более, что в этом были заинтересованы обе стороны. Корабел снижал свои затраты на экипаж, а военные под контролем гражданских мастеров, готовили свои кадры. При этом ни что не напоминало боевой поход. Заподозри вояки переселенцев в их истинных целях, ... проще было бы простоять у причальной стенки, чем отписывать тонны условий; 'что можно, что неможно', 'кто кому подчиняется, и как сломя голову драпать при первом намеке на тревогу'. Бог, однако, был к переселенцам благосклонен, и связь с отрядом лодок поддерживалась через радиостанцию Корабела. Да и какая это была связь - раз в сутки с Львицы поступало кодированное сообщение: 'Все нормально', 'Возвращаемся', 'Просим разрешения выйти на связь' и т.д.
  Такой порядок оговаривался с начальником службы связи штаба командующего морскими силами Балтийского моря контр-адмиралом Андрианом Ивановичем Непениным.
  О потере связи с отрядом субмарин, Николай Оттович, узнал утром двадцать пятого июля, и одному богу известно, чего ему стоило не показать тревоги, ведь Антоний был его единственным сыном.
  Зато известие, что с субмаринами все в порядке, и они скрытно возвращаются, Андриан Иванович лично доложил командующему, несмотря на ночное время.
  Известие о гибели на фарватере Киля шведского парохода и германского номерного миноносца G-192, пришло из Швеции второго августа, когда отряд германских крейсеров обстреливал порт Либавы. В суматохе первых дней войны подумать о причастности к этому русских субмарин никому и в голову не пришло.
  Дальше события покатились, как снежный ком. Обстрелявшие Либаву крейсера вечером третьего августа выставили мины на входе в Финский залив, но, будучи обнаруженными, скрылись в тумане, что вызывало вполне обоснованную тревогу в штабе Балтфлота.
  В ночь на четвертое августа из Корабела пришло шифрованное сообщение: 'Первого августа отряд русских подлодок заминировал фарватер Киля. На мине подорвался шведский пароход. Германский миноносец G-192, торпедирован Львицей. В ночь со второго на третье августа лодки выставили мины у портов Данцига и Пиллау. В настоящее время отряд субмарин возвращается в Ревель'.
  Полученные утром четвертого августа шведские газеты, сообщили о подрыве у Киля трех германских тральщиком и еще одного шведского рудовоза, после чего фарватер был закрыт для судоходства 'до выяснения обстоятельств'. Кроме того, на мине в фарватере Данцига подорвался германский броненосный крейсер 'Фридрих Карл'.
  Не надо было быть большим аналитиком, чтобы вычислить виновников этого переполоха, но то, что это сделали две субмарины, категорически не соответствовало представлениям командования Российского Императорского флота о возможностях подводных лодок. Тем более трудно было поверить очередной шифровке из Ревеля от пятого августа, об уничтожении отряда германских крейсеров, угрожавших всему российскому побережью Балтийского моря.
  Шутка ли сказать! Две 'полувоенные' субмарины менее чем за неделю военных действий на треть уменьшили боевую эффективность всего германского флота Балтийского моря, одновременно лишив заводы Круппа ценнейшей шведской руды.
  Итог всех этих пертурбаций был закономерен - в Корабел ушла телеграмма за подписью командующего Балтийским флотом, перенаправить отряд лодок в Кронштадт. Вторым приказом командующий Балтфлотом поручил контр-адмиралу Непенину разобраться во всех обстоятельствах этого дела.
  Надо было доподлинно выяснить, не было ли в этих невероятных известиях ошибки, тем более намеренного преувеличения, ведь один из потенциальных героев был сыном командующего флотом, и только злословия ему не хватало.
  Ко времени подхода отряда лодок к Кронштадту информация об успехах подводников подтвердилась. В результате торпедных атак русских подлодок затонули крейсера 'Аугсбург' и 'Магдебург', миноносцы G-192 и V-28.
  На выставленных лодками донных минах, в эффективности которых сомневались чиновники Морского Технического Комитета, подорвались три тральщика и два шведских парохода. На броненосном крейсере 'Фридрих Карл' взорвался боезапас.
  Ко всему, прибывшие герои доложили об утоплении ими германской субмарины U-26 и пленении ее экипажа. Передав добытые на 'немке' секретные документы, командиры субмарин единодушно высказали свои соображение о сохранении данного обстоятельства в тайне. Редкая, надо заметить, предусмотрительность для молодых офицеров.
  Казалось бы, выяснив данное обстоятельство, героев надо поощрить, а их опыт распространить на остальные корабли, но так может думать только человек неопытный. То есть, героев, конечно, наградили. Все четыре последние 'кошки' без проволочек приняли в состав флота. Они уже стоят на боевом дежурстве. Первую четверку субмарин с головным Барсом оперативно перевооружили на новые гидроакустические приборы и присоединили к своим товаркам. Аналогично обстояло дело с шестью лодками, построенными на Балтийском заводе, но расследование на этом не остановилось.
  Первым делом, Андриан Иванович задался вопросом - как могло случиться, что кадровые морские офицеры Императорского флота, выполняли приказы гражданского руководителя похода в части ведения боевых действий. Нет, адмирал никого не собирался уличать в преступных деяниях. Эффект от подобного вмешательства говорил сам за себя, но будучи человеком искушенным во властных играх, Непенин отдавал себе отчет, сколь много необычного может скрываться за фасадом подобного события. Тем более, что в данном случае события были не просто значимыми. Они открывали перспективы грандиозного изменения способов войны на море и требовали скрупулезнейшего исследования всех нюансов, какими бы мелкими они, на первый взгляд, не показались.
  Второй загадкой для адмирала стало непонимание, как в головах молодых офицеров родилась тактика 'завес', определяющая взаимное расположение подводных лодок по курсовым углам и дистанциям. Обеспечивающая согласование действий при поиске, атаках.
  Один из вариантов этой тактики был использован при атаке на отряд крейсеров, а по приходу в Кронштадт изложен в виде временного пособия для командиров подлодок.
  Иными словами, всего того, до чего отнюдь небесталанные люди доходят, если не годами, то многими месяцами. Кровью оплачивая опыт. В данном же случае все было придумано двумя молодыми командирами подлодок за три недели.
  Был у контр-адмирала Непенина и третий вопрос - как столь удачно вооруженные корабли, оказались практически в самом логове противника в канун начала военных действий? В дьявольщину с прозрениями Андриан Иванович не верил, тем более, что с ним оговаривался перенос выхода лодок с третьего на семнадцатого июля, но подобные мысли нет-нет, да посещали адмирала.
  Одним словом, дело это было деликатное и не терпящее суеты, поэтому приказ командующего, Непенин выполнял, маскируя свои цели резонными интересами службы.
  Ответ на первый вопрос оказался до обидного прост - командиры сами приняли решение не бежать сломя голову домой. Вместо этого, воспользовавшись формальным требованием поддерживать связь только с Корабелом, они атаковали противника.
  Правда, после ряда уточнений, стало понятно, что и руководитель экспедиции от Корабела, и полученная с верфи шифрованная телеграмма за подписью Зверева подталкивали командиров к принятию вполне определенных решений. Особенно первая шифровка, в которой офицерам предлагалось предусмотреть план действий на случай войны и приказ ждать последующих сообщений в проливе Кадетринне.
  Получив такую команду и не имея иных распоряжений от флотского командования, только закоренелый бюрократ откажется от возможности завоевать себе славу. И ведь завоевали! Воспользовались требованием поддерживать связь только через Корабел, которое еще полгода тому назад предложил сам Непенин, составили план боевых действий и по получении сигнала о начале войны атаковали противника. Вмешательство в их действия со стороны представителей Корабела было минимальное, но оно имели место быть. Первым стало провоцирование подводников составить план боевых действий на случай начала войны. Вторым - сообщение с аэроплана о курсе отряда крейсеров, а третьим был прямой приказ Птичкина высадиться на остров Готланд, где он убедил командиров принять меры против утечки информации об инциденте с германской лодкой. В принадлежности аэроплана сомнений не было - летчик пользовался кодами Корабела, к тому же, участвовавший в переговорах по УКВ- связи Птичкин, подтвердил личное знакомство с пилотом.
  Аналогично обстояло дело и с тактикой 'завес'. Оказывается, молодые подводники ее давно обсуждали в офицерском собрании и даже пытались донести до высшего командования, но в последнем не преуспели. Дело, в общем-то, обычное - умудренные опытом флотоводцы знают цену скороспелым предложениям молодежи, ну, а то, что порою бывают промашки, так это дело поправимое - с началом военных действий новое всегда пробивает себе дорогу.
  Зато в ответе на вопрос, почему же никто не опубликовал свои предложения в том же 'Кронштадском вестники', вновь всплыла фамилия Зверева.
  Гарсоеву запомнились слова Дмитрия Павловича, сказанные им в Либаве при съемках фильма 'Тайна двух океанов': 'Господа! Вы находитесь в уникальной ситуации - ни в одной стране мира нет сейчас проверенных боями тактик, поэтому дерзайте без оглядки на авторитеты'. Эта фраза ему запомнилась необычной концовкой: 'Включите голову и завоюйте российскому подводному флоту славу!'
  Тогда же прозвучала мысль по поводу публикации. Дескать, если ваши идеи появятся в Кронштадском вестнике, то в случае войны с Германией, ее субмарины вашу тактику применят против наших крейсеров. Пока же вас мало, вы легко донесете свои идеи до каждого офицера-подводника, что здесь, на Балтике, что на Черном море. Более того, широкое обсуждение тактики с людьми, далекими от понимания существа подводных хищниц, только нанесут вам вред. Тогда-то впервые и прозвучали термины 'завеса' и 'волчья стая'. Кстати, от господина Зверева.
  Откинувшись в кресле, Андриан Иванович, устало прикрыл глаза. С объявления повышенной готовности по флоту, служба отнимала у него все время. Последние недели он был плотно занят обороной Приморского фронта, которую на него свалили в дополнение к его обязанностям по руководству службой связи. Кстати, собственно связь составляла только малую толику всех забот. По существу Андриан Иванович организовал и возглавил разведку флота. В его ведении находились корабли и самолеты-разведчики. Это по его настоянию Игорь Сикорский спроектировал для Балтфлота гидросамолеты. И это, не считая контроля за раскодированием переговоров противника и сохранности в тайне флотских сообщений. Ко всему, последнее время добавилась радиопеленгация и аналитика действий противника. И все это было в зачаточном состоянии, и требовало постоянного внимания.
  Даже домой он приходил не каждый вечер, благо, что было, где прикорнуть, а утром привести себя в порядок. Сейчас Непенин размышлял, что со всей собранной информацией делать.
  Первый раз он услышал о Звереве, когда на экраны вышел фильм 'Тайна двух океанов'. Тогда же Непенину стало известно о его авторстве гимна всех моряков Балтфлота: 'Тридцать восемь узлов'.
  О том, что Дмитрий Зверев входит в число соучредителей Корабела, Непенин узнал, когда тот, будучи лидером думской фракции, добился финансирования строительства подлодок. Тогда же со стороны партии новых социалистов зазвучала жесткая критика в адрес прекраснодушных коллег по парламенту. Мысль самим выпускать пушки и строить корабли импонировала не только военным, но и промышленным магнатам.
  В том, что Зверев приложил свою ручку к организации столь успешно окончившегося похода, сомнений у Андриана Ивановича не было. А вот как Дмитрий умудрился столь точно вычислить начало войны, он его спросит, когда представится случай. Тем паче, что дело строительства лодок, в свете последних событий, потребовало его незамедлительной реакции.
  Пообщаться с господином Зверевым довелось в конце сентября и произошло это при весьма печальных обстоятельствах. В своем доме, в Ревеле, был подло убит главный конструктор подводных лодок Корабела, генерал-майор Бубнов Иван Григорьевич. Тело убитого обнаружила супруга Ивана Григорьевича, вернувшаяся воскресным вечером из Петрограда, где она гостила у сестры.
  Аксиомой сыска со времен царя Гороха был поиск мотива преступления. Недоброжелатели у генерала были, как же без этого, но отработка каждой версии не дала ничего определенного. Зато осмотр дома наводил на мысль, что под банальным грабежом было замаскирована кража секретной документации, хранящейся у Ивана Григорьевича на дому.
  Приехавшие из Петрограда сыщики убедительно доказали - грабить Бубнова, по большому счету, смысла не было. Последним штрихом стала находка трех трупов, прикопанных близ рыбацкой деревушки Принги. Судя по извлеченным из тел пулям, все они были убиты из германского парабеллума. За голенищем сапога одного из погибших, обнаружился чертеж, а эксперты Балтийского завода сделали вывод - перед ними общий вид подводного корабля, водоизмещением около полутора-двух тысяч тонн, выполненный рукой Ивана Григорьевича.
  Рыбаки-эсты припомнили, что за четыре дня, до находки ими трупов, близ их деревни крутилась незнакомая рыбацкая байда.
  Вывод сыщиков был единодушен: 'В ночь с субботы на воскресенье трое неизвестных через выходящее во двор окно проникли в дом генерала. Судя по оставленным следам, на шум спустился хозяин дома, но был оглушен ударом по голове. Удар оказался роковым, и к креслу налетчики привязывали уже труп. Дальше начался грабеж, но дотошность, с которой был вычищен сейф с документами, говорила сама за себя - бандитов наняли для кражи документов, после чего хладнокровно уничтожили, а заказчики ушли на байде в море'.
  Германский след был очевиден, а беспокойство Морского министерства выразилось в отправке на верфь Корабела комиссии, возглавляемой контр-адмиралом Андрианом Ивановичем Непениным.
  Постройка последней четверки субмарин шла с опережением графика, нарекания по расходованию финансовых средств отсутствовали. Более того, претензии в этом плане можно было предъявить к министерству, задерживающему оплату строящихся кораблей. Документация хранилась на редкость тщательно, но факт домашнего хранения генерал-майором Бубновым документации на новейшую субмарину, требовал самого тщательного разбирательства.
  - Господин Зверев, правильно ли я понимаю, что вы являетесь главным должностным лицом, отвечающим за сохранение тайны на верфи Корабела? - тон контр-адмирала Непенина был подчеркнуто официален.
  - Так точно, ваше превосходительство, - ответ Зверева последовал без запинки.
  - В таком случае, я прошу объяснить, как могло случиться, что генерал-майор Бубнов хранил у себя дома документацию на секретную субмарину, - начал наезд адмирал.
  - Вопрос о строительстве океанской лодки осенью прошлого года поднял господин Бубнов. Мнение дирекции Корабела по этому вопросу разделилось. Представители завода Лесснера по большей части поддержали главного конструктора. Представители Русского Радио оказались прагматичное. По мнению специалистов, клепаный корпус, не позволял лодкам погружаться глубже ста метров, а океан требует освоения больших глубин. Без этого строительство такого корабля теряет смысл.
  Выход из положения наши инженеры видели в применении электрической сварки. Дело это новое, поэтому было принято решение проверить его на лодке, водоизмещением в триста пятьдесят тонн. Проектированием Малютки занялся Алексей Николаевич Асафов под общим патронажем господина Бубнова. О работе над своим проектом океанской лодки, Иван Григорьевич никого не информировал. По существу это была его личная инициатива, поэтому своей вины я не вижу, - за скобками осталось сакраментальная мысль: идите-ка вы лесом, в гробу я хотел обыскивать больных на голову генералов.
  В принципе, все это Андриан Иванович так себе и представлял. В том числе и невысказанное вслух, ибо сам не раз подвергался подобным разбирательствам, но комиссия есть комиссия, и вопросы надо задавать, даже если заранее знаешь ответ.
  Вопросы следовали один за другим, но надо отдать должное - за рамки приличия 'комиссары' не выходили. Иначе говоря, вопросы были по делу и не содержали в себе обвинительных утверждений.
  Больше всего комиссию беспокоило - не возникнет ли проблем с проектированием лодок с уходом из жизни Ивана Григорьевича. Вопрос этот был отнюдь не праздный - эксперты Балтийского завода не понаслышке знали 'особенности' характера генерал-майора, категорически отказавшегося предоставить свои расчеты.
  Оказалось, с этой неприятностью Корабел справился длиннющим рублем, поэтому, расчетами Ивана Григорьевича всегда можно воспользоваться. К тому же, в КБ при Корабеле уже появилась свои прочнисты, без визы которых ни один узел не шел в изготовление. Появились и свои ведущие, и главные строители, что заметно нервировало генерал-майора, но о последнем Зверев благоразумно умолчал.
  И все же, каждый ответ давал что-то сверх интересов комиссии. Таким откровением для контр-адмирала стала электрическая сварка и отношение Зверева к строительству океанской лодки.
  Разумеется, эту тему обсуждали после оформления выводов, и за хорошо сервированным столом.
  - Андриан Иванович, обратите внимание, опыт похода 'кошек' убедительно показал, что автономность в тридцать суток для Балтики несколько избыточна. На мой взгляд, достаточно трех недель. В то же время, если крейсировать вокруг Великобритании, то нам может не хватить и полутора месяцев.
  - Вы, собираетесь воевать с Великобританией? - откинувшись в кресле, усмехнулся адмирал.
  - Пускай с ними воюют тевтоны, - парировал Зверев, - нам пока за глаза хватит Балтики, а для нее достаточно 'барсиков'.
   - Положим, логика в ваших словах есть, но почему вы взялись строить вашу Малютку, не согласовав проект сварной конструкции с Морским Техническим комитетом?
  - По той же причине, по которой я 'не догадался', согласовать с командованием Балтийского флота действия отряда подлодок в случае начала войны с Германией! - свою 'недогадливость' Зверев подчеркнул интонацией, чтобы снять последние сомнения адмирала.
  - Вы так спокойно признаете, что спровоцировали на авантюру этих мальчишек? - в какой-то момент Непенин почувствовал накатывающую на него волну гнева, но адмирал не был бы адмиралом, не умей он владеть собой. - То есть, вы знали дату начала войны? - уже спокойнее, но с легкой угрозой закончил Андриан Иванович.
  - Правильнее сказать я не мешал командирам лодок проявить себя в критической ситуации.
  - И поэтому навели на германские крейсера?
  - Каюсь, один раз я им подыграл, но не навел, а сообщил курс крейсеров, а это две очень большие разницы, - с улыбкой вывернулся бывший морпех Северного флота, - но согласитесь, Андриан Иванович, эти, как вы выразились, мальчишки, самостоятельно разработали и осуществили боевые операции на треть сократившие боевые возможности Балтийского флота противника.
  Задумавшись, Зверев замолчал. Адмирал не торопил. Ему был крайне интересен ответ на вопрос о начале войны.
  - Что касается знания даты начала войны, то ...,- Дмитрий устало махнул рукой, - знать, где упадешь, соломку бы постелил, а так да, начало драки наши аналитики предсказали с ошибкой в две недели. На этот срок мне пришлось задержать выход.
  - И вы не опасаетесь мне все это так откровенно раскрывать? - на этот раз искренне удивился Непенин.
  Решительность собеседника адмиралу импонировала. Ее истоки были понятны. Далеко не каждый российский магнат мог похвастаться таким состоянием, тем более всемирной славой на поприще искусства, и все же, ставя себя на место Зверева, он вел бы себя осмотрительнее.
  - Андриан Николаевич, разве я нарушил хоть какой-нибудь закон? Нет, не нарушал, зато посодействовал проявлению новой тактики, и оказался прав. Кстати, вы обратили внимание, как критически ваши орлы отнеслись к идее использования лодок совместно с большими кораблями? - Зверев пытливо посмотрел на Непенина. - Берегите их. Пока я был для них авторитетом, мне удалось убедить их дерзать без оглядки на адмиралов времен обороны Очаково, и результатом стал придуманная ими тактика.
  - Хм, - внезапно усмехнулся Зверев, - это сколько же бреда вылилось бы на головы наших подводников, не отговори я их тогда печататься! Аналогично обстоит с Малюткой. Ее задача блокировать подходы к портам. Исходя из этого, двух торпед и десяти дней автономки ей хватит за глаза. Ни один крейсер не уйдет обиженным, а сунься мы в МТК, - Зверев чуть не задохнулся, представив это кошмар, - мозг вынесут на раз. Так, что, если кому-то наша Малютка не приглянется, мы ее с удовольствием толкнем англичанам. Давно просят.
  Зверев не лукавил. Не сумев стырить акустические приборы, просвещенные мореплаватели стали обхаживать дирекцию Корабела на предмет продажи им субмарины типа Барс или Малютка. Естественно, со всем радио и акустическим оборудованием. При этом, сами бритты построили прекрасный подводный флот. Их лодки типа Е немного превосходили Барсы, а тип S один в один соответствовал Малютке, естественно, кроме глубины погружения. Но Малютка строилась по новейшей и никем еще не проверенной технологии, поэтому ее они были готовы купить без всякой начинки и за хорошие деньги.
  Возвращаясь в Кронштадт, Непенин не знал, что вскоре вновь будет общаться со Зверевым. На этот раз в своей каюте на Рюрике.
  Телеграмма на имя Непенина, с просьбой о срочной аудиенции пришла двенадцатого октября, а уже утром четырнадцатого, Дмитрий принес тревожную весть:
  - Андриан Иванович, в ночь с одиннадцатого на двенадцатое октября, наши радисты зафиксировали работу неизвестной радиостанции примерно вот из этой части Кронштадта, - Зверев обвел на карте вытянутый с севера на юг эллипс с центром немного восточнее собора Андрея Первозванного.
  Не прошло и пяти минут, как в каюте Непенина, появился старший лейтенант Иван Иванович Ренгартен, отвечающий в отделе Нипенина за радиоразведку.
  Надо отдать должное профессионализму Ивана Ивановича. Первым делом он уточнил, где именно стояли пеленгаторы Корабела, и выразился в том смысле, что его пеленгатор такой точностью не обладает.
  - Что именно встревожило ваших радистов? - таков был второй вопрос старлея.
  - Незнакомый почерк и кодированное сообщение в два часа ночи. Насколько я понял, наши специалисты знают руку всех морских радистов, к тому же, к этому времени работа в эфире стихает, поэтому обратили внимание и взяли пеленги из двух постов.
  Когда закрылась дверь за Ренгартеном и инженером Русского Радио, Зверев приступил к тому, ради чего он сюда примчался. Разговор предстоял не постой и Дмитрий не знал, как к нему приступить. Видимо, неуверенность все же проступила на лице Зверева, иначе, чем еще можно было объяснить реплику адмирала:
  - Дмитрий Павлович, что-то я вас сегодня не узнаю, - в глазах адмирал промелькнула едва заметная смешинка, - обычно вы куда решительней.
  - Вопрос сложный, но наш опыт вам может пригодиться, - Димон, наконец, нашел правильный подход, - все наши компании давно испытывают давление иностранных и частных разведок. В результате проб и ошибок, мы выработали свою форму противодействия. Во-первых, мы никогда не спешим с арестом выявленных агентов. Во-вторых, после того, как отслежены все их связи, они получают предложение, от которого нельзя отказаться. Для перевербовки годится все. От подкупа до физического воздействия, - об угрозе жизни в адрес ближайших родственников, морпех просвещать адмирала не рискнул, это был бы перебор, - в результате, из девяти выявленных шпионов, только один предпочел уйти из жизни в результате несчастного случая. Через двоих мы грамотно сливаем дезинформацию в Германский главный штаб и Форин-Офис. Четверо стучат своим хозяевам в конкурирующих фирмах.
  - А чем же заняты еще двое? - скорее по инерции, нежели осмысленно уточнил Непенин.
  - Морочат голову нашим жандармам, - улыбнулся Зверев.
  - Даже так? - на этот раз вскинувший голову адмирал, действительно был удивлен, - И вас это не трогает?
  - Помилуйте, Андриан Иванович, с какой стати? Без реального представления об умонастроениях сограждан, государство обречено. Другое дело, сколь тонко оно это выясняет, но нам это не мешает, а остальное не имеет значения.
  Для адмирала, сказанное Зверевым о такой деятельности жандармерии, явилась полной неожиданностью. Одно дело вести наблюдение за противниками монархии, и совсем иное шпионить на предприятиях. А ведь в данном случае, слежка велась за товариществами, обеспечивающими армию и флот первоклассной военной продукцией. Мелькнувшие было сомнения в искренности Зверева, Андриан Иванович решительно отмел. Врать Дмитрию, не только не было смысла, напротив, такой поклеп рано или поздно был бы выявлен со всеми вытекающими последствиями. К тому же, считать Дмитрия Павловича человеком с воспаленным воображением, было нелепо. Перед ним сидел расчетливый делец, и, одновременно, сторонник величия России.
  'Теперь понятно, почему господин Зверев, мялся, как девица на первом свидании, - усмехнулся про себя адмирал, - не знал, как подступится, чтобы не получить отповедь. А сказал толково, но ведь есть же что-то еще'.
  - Флот и частные предприятия живут по разным законам, - Непенин подтолкнул Зверева к продолжению беседы.
  - Эт, точно, поэтому детектором лжи вам пользоваться не с руки.
  - Простите, как вы сказали? - оживился адмирал.
  - Детектор лжи. Это прибор позволяющий выявить лжет собеседник или говорит правду, - Дмитрий кратко изложил принцип действия и особенности применения полиграфа.
  - Вам его использовать можно разве что в отношении преступников, но освоение его дело очень не простое. Поэтому, если возникнет нужда, можем посодействовать, но сугубо в неофициальном порядке. Кстати, а вот кое в чем помочь мы вам можем.
  Зверев довольно убедительно показал, что к слежке и захвату германских агентов лучше всего подключить служивших на флоте бывших стрешаровцев. На вопрос, зачем это надо Дмитрию, ответ был до изумления прост:
  - Наши люди прошли специальную подготовку по нейтрализации диверсантов. Война рано или поздно кончится, и я заинтересован, чтобы мои будущие сотрудники не потеряли квалификацию. Если возникнет нужда убедиться в их навыках, всегда готов оказать посильную помощь.
  Вот в эту мотивировку Андриан Иванович поверил сразу. Совпадение коммерческого интереса и желание помочь державе, что может быть надежнее. От проверки кондиций стрешаровцев адмирал отказался - он хорошо помнил, что недавно натворила семерка таких же подводников, схлестнувшаяся с бандитами.
  ***
  - Ну, и что у нас тут делается? - подойдя к слуховому оконцу, Петр Локтев навел на противоположный дом морской бинокль.
  В 1905-ом году он так же смотрел из окна съемной квартиры у дома Фидлера, но тогда рядом был Тренер, а сегодня старшим стал сам Петр.
  - Командир, сдается мне, этот фрукт нас вычислил. Он всегда сидел в своей комнате, а сейчас торчит у соседа, хотя тот на службе.
  - Не мудрено, - скорее для себя, нежели отвечая на реплику Митяя, тихо произнес Петр, - со стороны двора смотрят?
  - Да, двое, а Зяблик с Толмачом контролируют перекрестки.
  - Добро, - тяжко вздохнул командир стрешаровцев, Петр Локтев, и были у него на то веские основания.
  Контрразведки на флоте фактически не было. Нельзя же за таковую считать образованное этим летом Особое делопроизводство при Морском Главном штабе, во главе с капитаном второго ранга Дуниным-Барковским и тремя офицерами-делопроизводителями.
  Одному из них, старшему лейтенанту Рагнару Рафаэлевичу Окерлунд, поручили проведение операции по слежке за шпионом, придав ему отряд вольноопределяющихся из бывших инструкторов стрешара.
  Радиста вычислили неделю тому назад. Им оказался мастеровой Александровского дока Пароходного завода Матвей Чижов. Человек он был одинокий и скрытный. На работе друзей у него не было.
  Обычно такие люди остро чувствуют малейшее внимание в свой особе, поэтому по отношению к клиенту следовало соблюдать чрезвычайную осторожность. Но разве это объяснишь ничего не понимающему в этом деле Чухонцу? Так промеж себя бойцы Вагнера называли Окерлунда.
  Отношение со старлеем не заладились с самого начала. Тридцатилетний Рагнар мечтал о быстрой и решительной славе, а Локтев настаивал на тщательном выявлении всех связей шпиона.
  Если бы не настоятельная просьба контр-адмирала Непенина, прислушиваться к мнению какого-то там кондуктора Локтева, шпион давно бы все выложил о своих подельниках, в этом Рагнар не сомневался, но всякий раз наталкивается на сопротивление невесть что возомнившего о себе человека из низов.
  Трудно сказать, какая сегодня укусила Чухонца муха, или муха цапнула его жену и Чухонцу не обломилось. Вопреки здравому смыслу и увещеваниям Локтева, офицер, на виду у Чижова, поманил к себе пальцем маскирующегося под личиной рыбачка-забулдыги стрешаровца, и стал тому выговаривать, мол, передайте вашему кондуктору, что в его услугах больше не нуждаются.
  Вряд ли Чижов слышал сам разговор, но от него не укрылся брошенный на него угрожающий взгляд офицера. Да и сама по себе сцена общения морского офицера с чернью, категорически выбивалась из принятой нормы.
  Обедать Чижов направился по Высокой. Здесь, в доме номер один он снимал комнатенку на третьем этаже, за окном которой сейчас велось скрытное наблюдение из слухового окна дома напротив. Наблюдавший за окнами стрешаровец отметил некоторую нервозность шпиона, но что он будет делать дальше? Вернется ли на службу или рванет в бега?
  Грустные размышления Локтева были прерваны появлением со стороны Екатерининской улицы, отряда дюжих матросиков из кронштадского полуэкипажа во главе со старшим лейтенантом. Затем посыпались четкие команды: 'Ты, ты, и ты, - Чухонец ткнул в грудь троих матросов, - караулите окна со стороны Высокой. Двое со стороны двора стерегут парадное, остальные поднимаются на третий этаж и ждут меня. Выполнять!'
  Трое остались глазеть за окнами третьего этажа, остальные, бросились во двор. Что там происходило, могли рассказать только бойцы, блокирующие дом со стороны дворика.
  В общем-то, действия Рагнара были правильными. Вход в дом был только со двора. Спуск из окна по водосточной трубе, караулили три молодца, а торцы здания окон не имели, и внимания на эти стены не обращалось.
  Вот, только, Чижов в этот момент находился не в своей комнате, как полагал Чухонец, и не в соседней, как о том думали Петр и его наблюдающий, а на чердаке. Выход шпиона на кровлю совпал с топотом сапог. Спуск по веревке вдоль восточной стены занял секунды. Сапоги матросов еще гремели по лестничным маршам, когда господин в котелке, в котором трудно было узнать мастерового, спокойно пошел по Бочарной в сторону Северного бульвара.
  Взяли супостата при посадке в потрепанную финскую лайбу, до которой шпиону было идти меньше полуверсты. Здесь, вдали от лишних глаз, Матвею Чижову дали ясно понять, что сломанными ребрами он не отделается, но надо отдать Локтеву должное - никаких увечий Чижов не получил. Ему еще предстояло работать на российскую разведку.
  В это же время у дома шпиона царила паника. На требование офицера немедленно отворить дверь, реакции не последовало, но за снесенной преградой его ждал не испуганный негодяй, а кучка пепла и аккуратно убранная комната.
  Первые секунды Окерлунд растерянно смотрел на открывшуюся картину. Затем последовали суматошные команды: 'Немедленно найти, догнать и доставить'. Единственно чего не хватало матросам, так это понимания кого и где надо искать. Смекалкой, однако, моряков бог не обидел, и спустя полчаса четверо из них сопровождали группу Локтева, ведущую беглеца. Первой реакций Чухонца была благодарность, которую тут же затмила ярость к Чижову, но гораздо больше к нагло ухмыляющемуся кондуктору.
  Дальнейшие события каждый видел по-своему. Матросам показалось, что удерживаемый стрешаровцами шпион, внезапно вывернулся и смачно заехал офицеру по зубам, отчего тот крепко приложился затылком о крыльцо парадного.
  Пришедший в сознание Рагнар, помнил, свой замах, но больше не помнил ничего, зато во рту язык резался о корешки двух передних зубов.
  Виновник же всего переполоха, почувствовал, как при подходе к офицеру, ослабла хватка удерживавших его людей.
  Более того, в момент замаха офицера Матвей почувствовал, что его тюремщик будто бы подтолкнул отвесить ненавистному офицеру хорошую плюху, к тому же он был готов поклясться, что второй сопровождающий в самый последний миг сделал офицеру подножку. Так это было, или иначе, но после испытанного им на борту лайбы ужаса, он предпочел считать, что это ему только показалось. Тем более, что кинувшиеся на расправу матросы, странным образом оказались оттеснены от Матвея.
  Дальнейшее руководство операцией взял под свой контроль Непенин, а вся работа с 'мастеровым' легла на Петра Локтева, которого шпион слушался неукоснительно. К слову сказать, Матвей Чижов оказался простым радистом, а зашифрованные радиограммы ему давал коллежский секретарь, ведающий снабжением города и флота. Можно сказать, ничтожный клоп десятого класса, но этот кровосос имел обширные связи среди моряков и за водкой умело вытаскивал секретные сведения.
  За успехи в деле борьбы с германскими агентами, Петр был награжден орденом Знак отличия ордена Святой Анны. Его команда повесила себе на грудь по медали, а Рагнар получил орден Святой Анны четвертой степени. Правда, к этому времени командование учло его настойчивые просьбы о переводе на действующий корабль. Одним словом, произошло все то, что звучало в каламбуре о наказании невиновных и поощрении непричастных. Ну, или почти все. Главное, что с этого начала создаваться контрразведка Балтийского флота.
  ***
  Много ли могли знать переселенцы о войне на Балтике? Нет, конечно. Что-то почерпнули из курса истории, из телевидения и интернета. Много полезного и бесполезного, припомнили из книги Валентина Пикуля 'Моонзунд', между делом нашли неточности. К примеру, представление Пикуля о роли большевиков и Колчака в начальный период войны оказались преувеличены. Факт, что Эссен был курящим, давал не более, чем описания веснушек на лице командующего Балтфлотом.
  К полезному можно было отнести упоминания о бомбежках порта Либавы, германскими самолетами и дирижаблями, и упоминание о дате сдачи Либавы.
  По-настоящему важным был лишь факт отсутствия ожесточенных морских сражений.
  Командование флота всерьез опасалось прорыва германских дредноутов к Петрограду, и на то были веские основания. Германский флот на Балтике, которым заправлял гросс-адмирал Генрих Прусский, был слабее российского флота, зато в любой момент мог быть пополнен десятком линейных кораблей за счет флота открытого моря, и как знать, не успей Николай Оттович выставить мины, не ломанулись ли в Финский залив эти бронированные чудовища.
  В мире переселенцев, напоровшись на глубокоэшелонированные минные поля, не ломанулись, хотя такая попытка была совершена в сентябре четырнадцатого.
  Здесь, в самом начале войны, карты фрицам спутали две российские субмарины, ставшие виновницами гибели трех крейсеров, двух эсминцев и подлодки, не считая мелочи в виде тральщиков и гражданских пароходов.
  Осмелевший до невозможности Николай Оттович, стал бросать мины на пути германских кораблей, что привело к полугодичному ремонту бронепалубного крейсера Газелле и награждению государем упрямого адмирала орденом Белого орла, а позднее и Св. Георгия 3-й степени.
  Такое положение дел фрицы терпели ровно до той поры, пока в конце октября германские тральщики не прошлись над донными минами магнитными тралами, открыв подходы к своим военным базам.
  Тогда же было принято решение раз и навсегда положить конец этому безобразию, то бишь, русской угрозе. В начале ноября через Кильский канал в Балтику прошли 4-я и 5-я эскадры линейных кораблей, а в Данциге и Пилау начали скапливаться суда для высадки десанта в Виндаве (так сообщила разведка). Судя по всему, 'товарищ' Кайзер, решил захватить плацдарм севернее Лиепаи и оттуда угрожать дальнейшим продвижением к столице Империи.
  К счастью, для России, не срослось. Все подводные силы Империи были по максимуму активизированы. Это, между прочим, кроме восьмерки 'барсов' и одной Малютки, построенных на верфи Корабела, еще шесть аналогичных подлодок, спущенных на воду Балтийским заводом. Всего четырнадцать 'барсиков', или, целых двенадцать тысяч тонн суммарного водоизмещения являлись грозной силой! К тому же, авиация Балтийского флота получила приказ вести непрерывную разведку.
  Поставивший у Киля модернизированные донные мины Кугуар, был обнаружен, но сумел доползти до шведского Борнхольма, где и затонул, а выбравшаяся на остров команда была интернирована.
  Кайзеровцы, со свойственным им педантизмом, протралили фарватер, но ничего не обнаружив, посчитали, что русская лодка напакостить не успела. В результате этого заблуждения самой привередливой из лежащих на дне мин, не понравился проходивший недалече бронепалубный крейсер Тетис из 5-й эскадры. Новые мины реагировали одновременно на два параметра - магнитную составляющую и шумы винтов большого корабля, поэтому простым магнитным тралом не ловились.
  Второй потерей флотилии открытого моря, стал линейный корабль Швабия, входивший в 4-ю эскадру. Авиаразведка обнаружила шедшую с эскортом Швабию на траверзе Свинемюнде, а рванувшие к Штольп-банке, Гепард с Леопардом не оставили германскому полу-дредноуту шансов на жизнь.
  В итоге, немцы решили больше не рисковать, и сосредоточились на минировании русских портов, а эскадры вернули в Северной море, где к тому времени активизировался флот Великобритании.
  На этом война на Балтике перешла в позиционную форму. Фрицы стали без меры сыпать мины, перекрывая подходы к своим портам русским субмаринам и минзагам, к тому же, всерьез взялись за гидроакустику.
  Русские продолжили усиленно строить подлодки, но шведские пароходы не трогали. Видимо ждали, пока Кайзер даст добро на неограниченную подводную войну, в которой орелики 15 мая 1915 года отправят на ком рыбам две тысячи пассажиров Луизитании.
  Что будет потом? Этого переселенцы не знали, но, приставив нос к пальцу, посчитали, что принципиальных изменений не произойдет, разве что вместо Готландского сражения крейсеров, произойдет какое-либо иное. Ну, может, сдвинется срок падения Лиепаи, а вот Ригу им отдавать категорически не хотелось.
  ***
  На суше компания 1914-го - начала 1915-го годов шла своим чередом. На Северо-Западном фронте Россия потерпела поражение, зато был сорван план Шлиффена по молниеносному выводу из войны Франции.
  Галицийская операция Юго-Западного фронта была успешней. В этом сражении Австро-Венгрия потеряла около 400 тысяч человек убитыми и 100 тысяч плененными. После чего во многом утратила возможность вести самостоятельные действия. От полного разгрома Австро-Венгрию спасла помощь Германии, которая перебросила в Галицию дополнительные дивизии. Для сравнения, Россия потеряла 150 тысяч человек убитыми.
  Переселенцы знали, что в 1915-ом году основной удар Германия нанесет по России, имея целью вывести ее из войны. Гинденбург добьется заметных успехов, а Россия потеряет Польшу, западную Украину, часть Прибалтики, западную Белоруссию, но из войны не выйдет.
  Практически весь 1915-й год будет происходить размен недостающего оружия на территории и людские ресурсы, потери которых в 1915-ом году окажутся катастрофическими. Фактически будет уничтожена кадровая армия, и ей на смену придут плохо обученные солдаты, и такие же скороспелые офицеры, что определят низкую боеспособность армии на следующий 1916-й год.
  Вспоминая о потерях, Мишенин называл цифру в два миллиона убитыми и около трех миллионов пленными. Федотов считал, что это все потери России в Первой Мировой войне, но существенная их часть действительно придется на 1915-й год.
  С началом войны, автомобильные и авиационные заводы переселенцев были загружены под завязку. Выпускалось много военного снаряжения от стереотруб до сапог.
  Крупнокалиберные пулеметы 'имени Зверева' ставились на броневики и поступали на флот. Пулеметы Зверь, калибра 7,62, но под безрантовый патрон, удалось продавить в авиацию благодаря надежности и скорострельности. Остальная стрелковка и минометы успехом в Главном Артиллерийском Управлении не пользовались.
   Еще в сентябре военное министерство воротило нос от безрантового промежуточного патрона, и заточенного под него оружия - единообразие превыше всего! А на ваш короткий карабин глаза бы наши не смотрели. И вообще, война через полгода кончится.
  Что характерно, об избыточной мощности обычного патрона, в мире прекрасно знали. В России об этом исписали килотонны бумаги, а проведенные в конце XIX века испытания, этот взгляд убедительно подтвердили, но такова сила инерции.
  Переселенцы не настаивали. О предстоящей беде с оружием, они знали. Первые робкие предложения прозвучали в октябре четырнадцатого. Дескать, некоторая нехватка оружия для новых пополнений имеет место быть, и за ради победы над врагом, вам стоит проявить большую гибкость.
  Ага, размечтались. Перенастроить автоматические линии, заточенные исключительно под патрон со стальной гильзой на русский рантовый?! Переделать все свое оружие...проще все сдать в металлолом и свинтить из России. Дешевле обойдется. Так и ответили.
  С начала ноября, пожелания стали меняться на настойчивые рекомендации, которые в конце ноября завершились грозным вызовом к начальнику Главного Артиллерийского Управления, генерал-лейтенанту Кузьмину-Караваеву Дмитрию Дмитриевичу.
  Пятидесятивосьмилетний начальник ГАУ не был ни ретроградом, ни казнокрадом. Человеком он был неглупым, но особой прозорливостью не отличался. Все это, в сумме со сложившимися представлениями о будущей войне, определило успехи и просчеты его ведомства.
  Естественно, все началось с наезда, который с легкостью был отбит. В этом переселенцы поднаторели, после чего созданная комиссия подтвердила: 'Проще выкинуть, чем переделать'. Вывод был, конечно, много обстоятельней, но суть от этого не поменялась, а Дмитрий Дмитриевич в сердцах посетовал: 'Что же вы раньше-то на меня не вышли?! Давно бы нашли решение!'
  А решение действительно лежало на поверхности - новой стрелковкой и боеприпасами надо было обеспечить отдельную бригаду, потом дивизию, потом корпус и даже армию. При таком подходе проблема единообразия таяла, как с белых яблонь дым.
  Генерал-лейтенант был прав и поэтому искренне расстроен. Не знал он одного - в планы переселенцев серьезные изменения хода компании 1915-го года не входило. В противном случае они лишались своего главного козыря - послезнания и возможности всерьез повлиять на историю России.
  Жестоко? Беспринципно? Да, жестоко, да беспринципно, ведь можно было бы сберечь до полумиллиона жизней соотечественников. Но вот какая штука. Выбора между хорошим и плохим в природе не существует. Он всегда между плохим и очень плохим. В этом смысле серьезно повлияв на ход компании пятнадцатого года, переселенцы гарантированно лишались влияния в главном. А еще они не понаслышке знали цену 'гуманистическим' устремлениям запада.
  Мишенин, конечно, поговаривал, дескать, Гитлер может и не выживет, и вообще все может пойти по-другому, но какой же здравомыслящий человек поверит в такие благоглупости? Не имеет никакого значения, кто сейчас непосредственно командует парадом. Выраженное Крыловым существо европейского менталитета, звучало предельно откровенно: 'Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать', а притча о бремени белого человека и переноске света цивилизации к дикарям, это жвачка для домохозяек.
  С учетом такого понимания сути происходящего, сегодняшняя гибель полумиллиона сограждан, завтра спасет десятки этих самых миллионов.
  Как бы там ни было, с большой политикой, но бодяга с принятием на вооружение новой стрелковки и минометов затянулась. Калибр ротного миномета в 60 мм, военным показался недостаточно весомым, пришлось пообещать переход на 82 мм в ротах и 120 мм в батальонах, тем более, что эти игрушки уже накапливались на складах.
  Все мытарства кончились, когда в январе 1915 года, начальник артиллерийского снабжения Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Голицын телеграфировал в ГАУ: 'Еженедельно высылаемых трех миллионов патронов недостаточно. Прошу увеличить норму и выслать в Киев единовременно сколько можно', в унисон с ним Северо-Западный фронт запросил 19 миллионов патронов в неделю.
  К этому времени оружия у переселенцев было заготовлено на пару дивизий и перевооружение было решено начать с армейского корпуса Николая Николаевича Юденича. Мотивировка была очевидна - Кавказский фронт имеет второстепенное значение, поэтому, там самое место для проверки инноваций, а для подстраховки количество пулеметов решили удвоить. Для переселенцев это было благо - во-первых, их влияние на западном фронте минимизировалось, во-вторых, загружались заводы.
  Больше всего решением ГАУ возмущался полковник Деникин и генерал-майор Корнилов. О преимуществах этого оружия они знали. На Деникина внимания не обратили - чином не вышел, зато Корнилова заверили - его дивизия такое оружие получит в первую очередь, но после проверки на Кавказе.
  В январе 1915-го года переселенцы обратились в ГАУ с предложением закупить у них противогазы, но, как и ожидалось, получили отказ.
В возможность применения противником газов не поверили, но это не важно - после первой же газовой атаки бросятся покупать сломя голову.
  В целом же к концу февраля переселенцы, в который уже раз убедились, что история имеет колоссальную инерцию. Автомобилей в русской армии стало в сотни раз больше, а про авиацию и говорить нечего, но аналогичные изменения произошли и в Германии. В результате, русские бронедивизионы Дукса и Путиловского завода регулярно сталкивались с германскими, а в воздухе разыгрывались целые сражения. В мире переселенцев такие баталии разворачивались только на западе Германии. Сама же армия под удрарами гансов понемногу начала пятиться назад.
  ***
  Десятую годовщину переноса в этот мир, переселенцы отметили очередным лыжным путешествием, с окончанием на день Красной армии у Лесного озера. Взамен пребывающего в Монреале Мишенина пригласили Самотаева.
  Стартовав от Твери, в направлении восток-северо-восток, на второй день вышли к южной оконечности озера Великого, находящегося в центре гигантского болота Оршинский Мох.
  В мире переселенцев летом сюда можно было добраться только по воде. Зимой Зверев приезжал на снегоходе порыбачить.
  В километре от берега лежал сбитый в 1941-ом бомбардировщик ДБ-3Ф. До мелиорации здесь было болото, и самолет плюхнулся на брюхо. В мире переселенцев здесь стоял лес, и вид лежащего между крепких сосен целого самолета всегда вызывал оторопь.
  Зверев давно мечтал посетить это место, что и определило маршрут. Береговая линия не изменилась, а место падения самолета выдавал клочок векового соснового леса. Возвышенность, поросшую громадными деревьями, и на два метра возвышающуюся над окружающим болотом, Дмитрий заметил еще в своем времени. Здесь, в сотне метров от сбитого самолета, поставили лагерь.
  Пока Федотов с Самотаевым кашеварили, Зверев топтался на месте падения, выискивая одному ему известные ориентиры, но вокруг была однообразная заснеженная равнина. На северо-западе солнце скрылось в бело-голубом безмолвии. На юге проступали звезды. Там, в полусотне верст, в его мире стоял город физиков, из которого его занесло в это время, а еще дальше их ждало Лесное озеро. На мгновенье он поймал ощущение мистического единения этого места на безбрежном заснеженном болоте, где в августе 41-го упадет самолет, с городом, в котором после войны будет построен гигантский синхрофазотрон, и с Лесным озером, найденном переселенцами десять лет тому назад.
  - И чего ты там потерял? - задал резонный вопрос Федотов, когда Дмитрий наконец-то окончил свои изыскания, а сдобренная мясом каша испускала умопомрачительные ароматы.
  - Погоди, Старый, - в присутствии Михаила Дмитрий впервые назвал Федотова его 'партийной кличкой', - в этом месте упал наш ДБ-3Ф, помянуть надо.
  - В сорок первом? - зачем-то уточнил Борис.
  - Да, в октябре одна тысяча девятьсот сорок первого года, на этом самом месте упал наш дальний бомбардировщик Илюшина, ДБ-3Ф, - намеренно четко, чтобы не было никаких сомнений, произнес Зверев, - давай, Пантера, по-полной, помянем наших.
  Бывший морпех Краснознаменного Северного Флота, тридцатисемилетний магнат и лидер думской фракции Димка Зверев, был всего лишь человеком, до чертиков уставшим в одиночку тащить груз, что сам же взвалил на свои плечи. Федотов, конечно, помогал, но он и сам был по уши занят своими делами.
  К тому же, чем отчетливее проступали контуры будущего, тем очевиднее просматривался диссонанс между декларациями ее лидера и фактической политикой партии новых социалистов.
  - Что, Пантера, думаешь, ослышался? - в голосе Зверева отчетливо прозвучала горечь. - Нет, дружище, ты не ослышался. Мы сюда провалились из 2004-го года, Для нас со Старым этот мир наше прошлое, для тебя будущее. Такие, брат, дела, так что, наливай. Разговор у нас будет длинный.
  Последние месяцы в глазах ближайшего соратника Зверева, нет-нет, да и мелькало недоумение: 'Почему мы отказываемся сделать то-то и то-то?'.
  В мелочах Зверев всегда шел Михаилу на встречу. В вопросах, грозящих повлиять на будущее, изворачивался, обосновывая неучтенными последствиями, и прочей лабудой. Не всегда убедительно, но до поры выезжал на авторитете.
  До войны серьезных проблем, в общем-то, не возникало, но с ее началом ситуация стала меняться кардинально. Фактическому руководителю боевой организации переселенцев, лично организовавшему агентурную сеть на территории противника, и подготовившему грядущую 'рельсовую войну', объяснить, почему не летят под откос составы с германскими войсками, становилось, мягко говоря, было затруднительно.
  Управлять умными людьми в темную... не смешите, господа, бабушкины тапочки, они после этого окончательно разваливаются. В любом серьезном деле требуется кружек соратников, полностью понимающих и принимающих поставленные цели. Без такого положения дел любое мало-мальски серьезное дело обречено на провал.
  - Ты, Миха, пока не спрашивай, за каким чертом нас сюда занесло. Старый позже объяснит, а я пока расскажу об истории нашего мира, но учти, мы не историки и многого элементарно не знаем.
  Сегодняшняя война у нас началась, как и здесь, первого августа. На Северо-Западном фронте Россия точно так же отгребла от фрицев по-полной. На Юго-Западном дела шли аналогично, а в пятнадцатом году началось отступление, позже названое: 'Великим отступлением русской армии'.
  Последнее время Зверев испытывал жутчайшую потребность посоветоваться с Самотаевым. Увы, не раскрыв истинных целей, такого блага он был лишен. Сомнений, можно ли доверится Самотаеву, у переселенцев не было. Вопрос заключался лишь в том, где и как это выполнить.
  Мысль, устроить все это на второй-третий день похода, пришла в голову Федотову. Димон за эту идею ухватился, ведь на фоне активной пахоты на свежем воздухе, многое воспринимается иначе.
  - О намечающемся недостатке вооружения и патронов со снарядами, ты уже знаешь. Так вот, в том числе и по этой причине, за пятнадцатый год Россия потеряет около миллиона солдат и офицеров, фактически лишившись кадровой армии. Вместо помощи, наши союзнички, засядут в обороне. Это к вопросу о союзническом долге.
  - А немцы? - не удержался, заметно помрачневший Пантера.
  - Миха, все вопросы потом, кстати, плесни. Да не жалей ты ее, проклятую. Один хрен, завтра нам говорить, не переговорить, и на послезавтра останется.
  Почесав репу, Федотов с Дмитрием, пришли к выводу, что разговор должен начать Зверев, но тот тянул, не зная, как подступится. Чем это было вызвано? Да черт его знает, но морпеха все время что-то останавливало и так продолжалось пока сегодня не возникло желание помянуть погибших пилотов. Зато теперь все пошло, как само собой разумеющееся.
  - В шестнадцатом году Брусилов прорвет оборону австияков, но наше наступление на Северо-Западном фронте провалится, и немцы ударят Брусилову во фланг. В целом же можно считать, что разменяемся один к одному. На зиму основная пальба поутихнет, а в конце февраля семнадцатого в России вспыхнет революция, которую, похоже, уже сейчас готовят Гучков с Родзянко и примкнувший к ним, блин, Милюков.
  Глотнув, Дмитрий продолжил:
  - В первых числах марта Николай II отречется от престола и власть перейдет к временному правительству, которое провалит все, что только можно провалить. К лету армия окончательно развалится. Прикинь, имея полные арсеналы снарядов, и вдвое превосходя по численности гансов, мы будем драпать, бросая все тяжелее винтаря. Кстати, не поверишь - председателем временного правительства станет наш крендель Керенский.
  После этих слов, на лице Михаила отчетливо проступило брезгливое недоверие.
  - В итоге всей этой чехарды, двадцать пятого октября власть в стране возьмут большевики во главе с Владимиром Лениным. Как следствие, вспыхнет гражданская война, но большевики выстоят. С этого момента Россия, которую переименуют в Союз Советских Социалистических Республик, как всегда через задницу, начнет постепенно выкарабкиваться. Большевики ликвидируют безграмотность. Большой кровью организуют крупно-товарное сельхозпроизводство, проведут индустриализацию. В сорок первом на нас опять навалятся немцы. Страшная будет война, но наши знамена будут висеть над Рейхстагом! - о потерях Зверев не говорит, всему свое время. - Потом будут полеты в космос, и атомная бомба, а в 1991-ом году Страна развалится на шестнадцать частей.
  Разговор кончился за полночь. Утром, глотнув чаю и подхватив пешню, Зверев поспешил к одному ему известному рыбному месту. Зря, что ли, он на себе тащил эту тяжесть?
  Лед, у впадающего в озеро ручейка был тонким и через полчаса Димон таскал из лунки плотву с лещами, а ближе к обеду выловил двух судаков.
  В это же время, Федотов наводил порядок в голове у Самотаева. Обрушившаяся на аборигена информация, упорядоченной была только поначалу. Стоило Звереву изложить историческую канву, как посыпались беспорядочные вопросы и такие же ответы:
  - ... а если бы я захотел побывать на Камчатке?
  - ...запросто, утром, сел в самолет до Петропавловска-Камчатского, а через восемь часов любуешься Ключевской сопкой.
  - ... хм, дык, от голода в России давно не умирают.
  - ... а люди счастливы?
  - ... Пантера, с какого бодуна люди станут счастливы? Им сколько не дай....
  - ... Луну ему подавай, да что там делать? Там же радиация.
  - ... Что такое радиация? Потом расскажу, а вот разных спутников вокруг планеты крутится тысячи, но пилотируемая международная космическая станций только одна. На ней одновременно работает шесть - семь человек.
  -...
  Первым делом Борис лишил Самотаева надежды хоть глазком взглянуть на чудесный мир грядущего - никакой машины времени нет, и не предвидится. Федотов изложил, как и откуда их перебросило в самый конец 1904-го года.
  Одновременно успокоил, мол, никуда мы отсюда не слиняем и благополучно помрем в назначенное время. И вообще, термины 'этот мир' или 'это время', в данном контексте синонимы, а как там обстоит на самом деле, и существует ли еще мир, или родное время хренопутешественников, одному богу известно, но Всевышнего, по причине его отсутствия, спрашивать бесполезно. Такой вот голимый парадокс.
  После этого вновь началось преподавание истории. На этот раз обстоятельно и без суеты. Первым делом Федотов пояснил, что историю Первой Мировой Войны, на уроках истории, и на лекциях в институтах, в их мире давалась поверхностно.
  - Спрашиваешь почему? На этом мы остановимся позже, зато со всей тщательностью.
  Все исторические события сопровождались пояснениями: 'Сомнению не подлежит', 'В целом верно, но есть сомнения в деталях', 'К данному утверждению надо отнестись предельно критически, скорее всего брехня' и т.д.
  После свежей ухи обработка клиента продолжилась, а за вечерним чаем прозвучал вполне ожидаемый вопрос:
  - Командир, ты вчера сказал об атомной бомбе, что это?
  - После сброса такой хреновины на городок, вроде нашего Питера или Берлина, в радиусе десяти верст остаются груды оплавленного кирпича. Соответственно, на пару мильенчиков сокращается население страны, - рассказав о теоритической эффективности 'Кузькиной матери' и склонив голову к плечу, Зверев ждал реакции.
  - Но это же..., - задохнулся Самотаев, - и ты так спокойно об этом говоришь?!
  - Дык, и что? Прикажешь рвать на заднице волоса? - искренне удивился реакции товарища Зверев. - Примени кто такое оружие, так ему тут же прилетит ответка, поэтому, - Димон поднял вверх указательный палец, - это оружие превратилось в сдерживающий фактор. А теперь, Пантера, слушай приказ: 'Об атомной бомбе ты не вспоминаешь даже во сне, ибо нехрен'.
  Нехрен, так нехрен, тем более, что такое оружие Михаилу категорически не понравилось, и думать о нем он не собирался безо всяких приказов.
  Переселенцам был нужен Михаил Самотаев трезво понимающий существо охватившего российское общество кризиса, а не бьющийся в праведном гневе колхозный дурачок.
  Советская пропаганда рисовала мир в двух тонах - черном и белом. В действительности разумное и доброе содержалось в любой идее, от анархии до монархии. Точно так же в любой партии можно отыскать людей глубоко порядочных и яростных фанатиков, и когда последние прорываются к власти, всем окружающим вдруг становится весьма и весьма 'неуютно'.
  За примерами далеко ходить не надо. Достаточно вспомнить разразившуюся при временном правительстве вакханалию, и еще большую при большевиках. Кстати, и в лихих девяностых сторонники 'демократических свобод' отметились по-полной. Разгул бандитизма, когда редкого мента можно было отличить от бандита, и лежащее в руинах производство - вот итог их титанической деятельности 'во имя свободы'.
  Отсюда следовал предельно рациональный вывод: от любой партии, от любой теории надо брать полезное, отбрасывая все мешающее. При этом плевать, кто перед тобой монархист, клятый буржуин или коммунист. Опасность представляют только безгранично верящие в непогрешимость своих идей. Вот таких, надо загонять под лавку, в смысле на лесоповал, и чтобы нос высунуть боялись.
  И не надо обольщаться по поводу новых социалистов. Их фанатично-активную часть после использования надо будет безжалостно сжечь на фронте, а выживших пустить под нож. В противном случае вместо прагматичного строительства страны, попрет очередная дурь с лозунгами и дикостями очередного изма.
  'Господа, не имеет значения, какого цвета кошка, главное чтобы она хорошо ловила мышей'.
  К такому пониманию, переселенцы шли десятилетие, и такое отношение к окружающему надо было вложить в Самотева здесь и сейчас.
  После дневки у 'бомбера' ритм сменили - шли до обеда, после чего в голову аборигена вкладывали очередной блок знаний, который по ходу уточнялся и усваивался. Путь, что мог бы занять пять дней, одолели за десять, но оно того стоило.
   Прошлись по всей истории, начиная от первой мировой до начала восстановления страны после очередной 'Великой Демократической революции 1991-го года'.
  Перед аборигеном выстраивалась эпическая картина исторического пути России.
  Петроградский Совет и Временное правительство. Провал июньского наступления и смена кабинета. Корниловский мятеж. Приход к власти большевиков. Брестский мир и гражданская война. Империи стираются с политической карты мира. Первый революционный угар, ознаменовался попыткой отменить деньги и признать семью буржуазным пережитком. Большевики с вожделением ждут мировой революции, но она так и не приходит. Яростная борьба за власть в партии. Железной рукой Сталин проводит индустриализацию и коллективизацию, а мечта идиотов по 'обобществлению женщин', сменяется лозунгом: 'Предал семью - предашь и родину'. Гулаги не пустуют, но Россия стремительно нагоняет потерянное время.
  Война с фашистской Германией. Цифра 27 миллионов погибших повергла в смятение, на ее фоне сегодняшние потери ужасными уже не кажутся. Тегеран-43, Ялта. Лукавые союзники и новая конфигурация мира. Империя, над которой никогда не заходит солнце превратилась в региональную державу. Варшавский договор, послевоенное восстановление. После Сталина страной правит кукурузник, затем дорогой Леонид Ильич, придурок Меченый, и алкаш ЕБН. Два последних изо всех сил пахали на развал Союза, потом опять восстановление, и так до конца 2004 года.
  Лозунги 'Земля крестьянам' и 'Фабрики рабочим', никуда не делись - крестьяне растят хлеб и кормят страну. Рабочие ударными темпами добывают уголек и плавят металл, а отечественные самолеты летают все выше и быстрее. Отдельной строкой прошла история таких славных контор, как ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ.
  Извечные русские вопросы: 'Кто виноват и что делать?' начались по окончании курса 'молодого историка', и кто бы сомневался, что изначальным виновником всех Российских бед будет назначен Николай Александрович Романов.
  - Прочти, - Зверев протянул несколько листов с отпечатанным текстом, - это наша реконструкция разговора между Николаем II и командующим Северо-Западным фронтом, генералом Рузским. Разговор произошел первого-второго марта семнадцатого года, в котором Рузский убедил государя согласиться на правительство народного доверия.
  Пантера углубился в чтение:
  'Первый и единственный раз в жизни, Рузский высказал государю все, что думал и об отдельных лицах, занимавших ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось ему великими ошибками общего управления и деятельности Ставки.
  Государь со многим соглашался, многое объяснил и оспаривал. Основная мысль Николая была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держатся. В то же время, считал себя не вправе передать дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, 'подав с кабинетом в отставку'.
  'Я ответственен перед богом и Россией за все, что случилось и случится, - говорил государь, - будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным Советом - безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность'.
  Рузский доказывал Государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: 'государь царствует, а правительство управляет'. Николай II говорил, что эта формула ему непонятна. Надо было иначе быть воспитанным, переродиться и опять оттенял, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми. Он не может считать, что сам не ответственен перед богом.
  Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди, совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей. Генерал Рузский возражал, спорил, доказывал и, наконец, после полутора часов получил от государя соизволение на объявление через Родзянко, что государь согласен на ответственное министерство и предлагает ему формировать первый кабинет. Рузский добился этого, доказав государю, что он должен пойти на компромисс со своею совестью ради блага России и своего наследника'.
  Чем глубже Михаил вникал в написанное, тем отчетливее он видел перед собой не злобного тирана, а безумно одинокого человека, измученного тяжелейшим нравственным выбором. Этот человек до ужаса боялся ошибиться и принести стране беду. Как же этому Николаю было в этот момент больно!
  Поразительно, но говоря об общественных деятелях, монарх был прав. Этой краснозвучной шелупени Самотаев не доверил бы даже отделения. Одновременно, Михаил не сомневался в истинности реконструкции. Отдельные фразы наверняка звучали иначе, можно было поспорить по акцентам, но зная Зверева с Федотовым, он не сомневался - ему не врут.
  - Не ожидал?
  - Но, как же так? - в голосе Михаила отчетливо прозвучала растерянность.
  Нет ничего хуже осознания, что все, что ты считал злом, таковым на поверку не оказалось. Такого рода ошибка тебя самого низводит до уровня обыкновенного дурачка.
  - Все нормально, Михаил, - перехватил разговор Федотов, - просто надо различать человека и систему управления. Николай был по-своему порядочным человеком, но на должности царя не тянул. Монархия идеально подходила для прежних времен, но в усложняющемся мире стала давать сбои. А факт, что Николай не видел преимуществ распределенной системы управления, так тут мы помочь ему бессильны. Ему бы подкорректировать систему управления, но для этого надо было родиться творцом по типу Петра I. С позиции системы управления, основным недостатком монархии является невозможность оперативно менять управляющее звено.
  - Эт точно, кроме удара канделябром по голове, все остальное не работает, - Зверев внес в разговор хорошую пригоршню оптимизма, - а теперь, дружище Пантера, давай разбираться с Петросоветом и нашими временными.
  Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов имел все шансы стать во главе революции. Первого марта он выкатил приказ ?1, положивший конец единоначалию в армии, но уже 2-го марта подтвердил главенствующую роль Временного правительства.
  - Пантера, обрати внимание: отказ взять власть, верхушка Петросовета мотивировала невозможностью построения социализма. Дык, и кто же с них требовал социализьму? Могли бы взять власть и построить свою буржуазную республику, с нужной им степенью социализации. Ан нет, обдристались, наши кастраты. Нет ничего удивительного, что к октябрю Пертосоветом стали заправлять большевики. Теперь о временных.
  Что бы там не говорили противники Временного правительства, но буржуазным оно было весьма условно, и в соответствии со своими демократическими тараканами объявило о всеобщем избирательном праве, о отмене сословных ограничений и пр. и пр, но, самое страшное, оно запустило дурацкую реформу в воющей армии. Потом пытались отработать назад, но 'поезд к тому моменту ушел'.
  - Миха, чтобы понять, что это были за трахнутые на голову крендели, вот тебе о Родзянко. Этот боров 26-го февраля шлет царю паническую телеграмму, чтобы тот согласился на правительство народного доверия, иначе все пропало. Прикинь, так сходу, по одному только звонку вшивого думца, поменять всю систему управления государством?! Этот дебил, потом всю жизнь крякал: 'Послушал бы меня тогда Николай, монархию удалось бы сохранить'.
  Зверев пошевелил угли в костре.
  - А вот пример с Керенским. В эмиграции его клевали все кому не лень: 'Почему, вы не арестовал Ленина?' - на что тот отвечал: 'Да мы знали, что Ленин едет в Россию через Германию. Денежную же помощь из Германии Ленин получал во время войны, до русской революции. И вообще, как мы могли его арестовать, коль скоро возвращение политэмигрантов на родину было желанием всей страны'. Ну, разве это не идиот? Идет война, разведка знает о контактах Ленина с немцами, но главе правительства все это похрену веники.
  - Ленин получал деньги от Кайзера?! - не удержался от возгласа Пантера.
  - Если и получал, то копейки. Больших денег скрыть невозможно, ты это теперь понимаешь. О миллионах Кайзера у нас не трындел только ленивый, но как только доходило до документов, тут же начиналось бла-бла-бла - охрененно хитрые немцы и такие же большевики, все спрятали, - скривившись от омерзения, Зверев сплюнул в костер, - дебилы, блин!
  Когда очередь дошла до большевиков, Михаил сам высказал предположение, что, при очевидной неготовности базиса, большевики рванули в свою мечту, не сообразуясь с реалиями жизни, в итоге получили бешеное сопротивление.
  - Эт точно, рванули, но только им одним удалось заставить элиту пахать на державу.
  - Тогда почему у вас все пошло наперекосяк?
  - Ты хочешь знать, почему последователи первобольшевиков оказались тварями бесхребетными? Вот это, Пантера, есть самая большая загадка. С базисом понятно, не было его в России, от слова совсем, и вааще, все наши революции пошли не по марксизму.
  Затронув самую трудную тему, Зверев с надеждой посмотрел на Федотова, но тот, изображая революционный бронепоезд, только пыхтел свой трубкой, мол, отдувайся сам.
  Сегодняшний Дима Зверев не сомневался - столкнувшись с реальными проблемами управления страной, правящая верхушка революционеров не могла не задуматься о том, почему не выполняются предсказания Маркса.
  Кто-то находил объяснение в преждевременности революции. Такой подход порождал надежду - стоит создать тот самый базис-шмазис, повысить благосостояние, как дальше все пойдет по теории Великого и Непогрешимого Маркса. Наверняка нашлись более прозорливые. Эти увидели ошибку в марксовом понимании сущности человека, но говорить об этом вслух, было чревато.
  По Марксу любого человека можно было воспитать в духе великих гуманистических идей. Реальный человек оказался фруктом исключительно упрямым и не желающим перевоспитываться. Родившийся лидером, не мог, не стремился к руководству, а по существу к подавлению окружающих. Самые яркие представители 'этого сообщества', позже будут названы альфа-лидерами или альфа-самцами. Человек, роившийся мягким и доброжелательным, от лидерства будет шарахаться, как черт от ладана. Такого и воспитывать не надо, но эти представители рода человеческого, всегда пасуют перед властными устремлениями 'сильных' мира сего.
  Значит ли это, что коммунизм невозможен? Неужели действительно невозможно воспитать того светлого, который будет прохаживаться по дорожкам и нюхать цветочки? Положим, о цветочках, это из несколько устаревшей версии мироздания, а вот воспитанию человек подается, хотя и в существенно меньшей степени, чем хотелось бы творцам светлого завтра.
  Но точно так же ошибочна версия о всесилии живущей в нас волосатой обезьяны.
  Казалось бы, и ежу понятно, что взаимодействие двух сущностей не влиять друг на друга не могут. С этой точки зрения, достаточно было внести коррекцию в примитивные представления Маркса о коммунизме, сделав его немного жестче но реалистичнее, и вперед, к новому светлому будущему.
  Хрен там! Как трындели о воспитании человека коммунистической формации, так и протарахтели до бесславной кончины, утащив на тот свет, все ценное, что было создано Советским народом.
  Невероятно, но взявшись создавать новый уклад, партия большевиков так и не озаботилась созданием института, который бы проектировал это самое коммунистическое общество со всеми промежуточными стадиями. До этого переселенцы допетрили только здесь.
  Зверев разок сунулся к здешним марксистам: 'Ну, что же вы ребята, так-то, измените малехо, и будет вам счастье'. От их истошного визга приперлась жандармская морда и заявила: 'Если не угомонитесь со своим воспитанием, я вас так воспитаю, что всем чертям тошно станет. Ишь, что удумали, ироды, воспитанием людЯм спать не дают'.
  Вместе с тем, уже в конце ХХ века, в некоторых странах начинало выполняться условие: 'От каждого по возможностям, каждому по потребностям'. 'По потребностям', положим, слишком громко сказано, но пособие по безработице в некоторых странах стали выплачивать до естественной кончины клиента.
  Общий тренд был очевиден - по историческим меркам очень скоро проблема голода должна исчезнуть в принципе, и что станет с человечеством, вокруг которого будут крутиться искусственный интеллект, одному богу известно. Получалось, что Маркс, по большому счету, оказался прав.
  Все это, и многое, многое другое, переселенцы вывалили на голову несчастного аборигена.
  Последний разговор произошел на берегу Лесного озера и точку в нем поставил Зверев:
  - Ты прав, Пантера. Будем ловить момент, а до того никаких рельсовых войн и коррекций истории, иначе все наше послезнание полетит к чертям. А вот когда именно наступит миг удачи, мы пока не знаем. В марте армия еще сильна, и голову нам открутят в момент. А безголовых в России и без нас хватает. Можно рискнуть под шумок Корниловского мятежа - Мишенин говорил, летом там была какая-то неустойчивость. Третий вариант, это в октябре упредить большевиков, но к этому времени они наберут силу и нам придется тупо валить из пулеметов рабочих. Сам понимаешь, не хотелось бы. К тому же, большевиков надо использовать по-полной. Это тебе не меньшевистская либерасня.
  Такими кадрами разбрасываться глупо, один Иосиф Виссарионович чего стоит. И еще, никогда не забывай, что только при большевиках стала торжествовать справедливость. Криво, коряво, но только при них.
  Последнюю тему он хотел оставить на потом, но фраза выскочила, и приходилось только удивляться работе своего подсознания.
  - Одним словом, с февраля семнадцатого будем ловить момент. Главное, потом самим не наворотить ошибок по типу большевиков и временных.