В ВЕНЕ И НАД НЕЮ
  
  Казалось бы, какая разница, где летать?! Москва, Вена, собственные имения... Воздух везде одинаковый! Ан нет: впечатления публики различаются! Одно дело прозаичная трезвомыслящая Европа, где любое мало-мальски важное событие попадает на перо многочисленным газетерам и обсуждается с надлежащим вниманием, другое - далекая Россия, известия из которой часто проходят через много уст и сильно приукрашиваются по пути. Истинное раздолье для краснобаев, навроде того немецкого барончика, коий, послуживши у нас вначале при герцоге Антоне Ульрихе, затем в кавалергардском полку, вернулся недавно в отечество и теперь рассказывает, как, бывши при осаде Очакова, летал верхом на пушечных ядрах. Отчет фон Претлака и прочие сообщения иноземцев о чуде на Воробьевых горах попали в ту же самую струю. Гигантские морские змеи, псоглавцы, явление Девы Марии деревенскому дурачку... В народном уме (если позволительно так называть сие вместилище всякого вздора) всегда циркулирует изрядное число небылиц, к коим и присоседилась страшная сказка о летающем диавольскою силой графе Читтанове, чернокнижнике и некроманте, недаром именуемом турками 'Шайтан-паша', сиречь 'Генерал Сатаны'.
  Среди людей образованных простонародные суеверия не пользуются кредитом, зато этот круг имеет свои предубеждения: так сказать, более рафинированные. Одно из них предписывает объявлять вздором и выдумкою все, что не умещается в границах повседневной банальности. Во всяком случае, скепсис был очень велик. Утверждали, что мнимый полет на самом деле был искусной мистификацией, до коих столь охочи италианские chiarlatani: птица, якобы, скользила по натянутому меж высокими деревьями шелковому канату, выкрашенному для скрытности в небесно-голубой цвет. Наиболее благожелательные извиняли сей обман присущими варварской России традициями масленичного гулянья, вполне допускающими любое шутовство и скоморошество, за исключением совсем уже неприличных выходок. Рассказы о крымских летучих монстрах скорее усугубляли недоверие, ибо достигали просвещенных ушей в крайне искаженном виде, будучи уснащены самыми вздорными и нелепыми фантазиями. Император Франц, и тот колебался - хотя склонен был верить слову своего генерала, собственными глазами видевшего московский полет. Монарх весьма почтительно трактовал членов Королевского общества, к которому я имею честь принадлежать. Но, тем не менее, определенные сомнения и в его взгляде проскальзывали.
  Демонстрационный день с самого начала не задался. Демка Нифонтов, предполагавшийся летуном на вторую машину, внезапно занемог животом. Ему не то, чтобы от земли оторваться - выйти из нужника никак не удавалось. По краткому расспросу, вроде бы, слабительного подсыпать никто не мог... Ладно, милый внучок, не пойман - не вор. Но больше лететь некому. Разве... Приходила уже в голову мысль, что следовало бы обучить летанию не одних лишь отроков холопского чина. Иначе в свете может утвердиться мнение: граф Читтанов употребляет для полетов тех, кого не жалко. Дабы приохотить к сей забаве людей благородных, в корзине зайденфогеля должен тянуть шкоты дворянин, желательно - титулованный! При враждебном отношении ко мне российского шляхетства, у себя в отечестве набрать знатных юношей в ученики нечего было и думать; за границей - требовало времени и определенной репутации летательного ремесла, как занятия вполне аристократического (которое renommee как раз и требовалось приобрести). Порочный круг, во всей своей уроборосной замкнутости. Разорвать оный - способ есть. Простой и очевидный. И, кажется, единственный...
  Конечно, в моем возрасте садиться самому править птицей - не очень-то разумная мысль. Зрение слабеет; члены не столь подвижны и гибки, как у юноши; кости хрупки, ежели что... Зато каждая рейка и каждая ниточка в летучей машине знакома, как часть собственного тела. Даже Алешка, с его сверхъестественным чувством воздуха, едва ли может в этом со мною сравниться.
  - Едем! Демьян, ты остаешься. Пей отвар дубовой коры и не трескай всякую дрянь, тогда еще доведется полетать!
  Легкая карета, запряженная шестериком, неслась по превосходной венской мостовой. Внутри всего трое: мы с Алешкой и здешний камер-юнкер фон Швиндт. Механики при паровой лебедке возле своего аппаратуса и ночевали, чтобы с восходом солнца развести огонь в топке. К полудню, когда проснутся мученики ночных балов и пиршеств, железный богатырь наберет полную силу и будет готов швырять моих птичек с обрыва... Сейчас на улицах Вены можно встретить одних только простолюдинов, с утра пораньше спешащих по своим делам и шустро уступающих дорогу высокосановной упряжке.
  Богатые особняки сменяются домиками попроще, потом начинаются сады, потом - и вовсе лес. Дорога ощутимо идет в гору, резвые лошадки с рыси переходят на шаг. Это мы еще сбоку заезжаем, где склон пологий. В лоб на эту гору не то, что карета - не всякая коза влезет! Алешка сидит, как на иголках: явно хочет что-то спросить, но не решается. Правильно делает, сейчас я злой.
  До отплытия из Крыма удалось слетать пассажиром еще дважды. Как править - не только в теории ведаю, но и к ухваткам присмотрелся. Самое главное и раньше знал: важнее всего сохранять скорость, чтобы не дать парусам крыльев потерять ветер. Если на корабле сие грозит лишь потерей хода, то здесь - костей не соберешь. Лишь перед самым касанием земли надо задрать повыше нос и погасить инерсию, подобно как делают живые птицы; только крыльями бить, как они, не получится. Обстановка для малоопытного летуна здесь благоприятнее, чем в Крыму: кроме самого начала, линия движения пролегает вдоль ровного и прямого дунайского берега. Ежели что не так, всегда можно плюхнуться на мелководье, вроде утки. Вода, она мягче; да и не шибко холодная - по русскому счету конец мая, по здешнему так и вовсе июнь.
  С вершины горы вся Вена видна, как на ладони. День солнечный, даже обещает быть жарким. Окончательное приготовление летучих машин к делу полностью захватило мое внимание: минуты мчались нечувствительно. Ну, вроде, проверка окончена... Сколько там осталось до заранее оговоренного срока? Четверть часа? Сигнала еще не было? Камер-юнкер не сводил зрительной трубы с императорского дворца: крохотного белого пятнышка, похожего на игральную кость, упавшую в траву. Когда монарх изволит окончить утреннюю трапезу и вместе со всею свитой выехать из Шенбрунна, нам должны дать знак фейерверком. По прибытии Его Величества в место, именуемое Тюркеншанце, наиболее удобное для наблюдения, оттуда пустят еще один. Ждем, торопиться пока некуда...
  Прикрывши глаза, еще раз представил в уме всю последовательность маневров, кои надо будет совершить в воздухе. Достал из кармана изящное изделие мэтра Жюльена Ле Руа, открыл крышку... Время застыло недвижно, как бурная река, внезапно обращенная в лед.
  - Ваше Сия...
  - Чего тебе?!
  - Может, не надо Вашему Сиятельству летуном садиться? Хватит цесарцам одной птицы, обойдутся...
  - Если я захочу слышать твое мнение, то прикажу оное высказать.
  - Виноват, Вашсясь!
  - Дурачка-то из себя не строй... Herr Kamer-Junker, что там во дворце?
  - Непонятно, Exzellenz. Какая-то кавалькада отъехала примерно двадцать минут назад, но условленного фейерверка не видно было.
  - Откуда именно отъехала? От парадного входа?
  - Да. Может, пиротехники оплошали? Хотя... На таком удалении, при таком ярком солнце вспышку пороха можно и не разглядеть. Türkenschanze гораздо ближе, но, к сожалению, чуть за холмом...
  - Н-да... И где же прославленный германский порядок?! Теперь ясно, каким образом вы уступили магометанам и потеряли Белград. Надобно решать, летим сегодня, или нет: у меня пар в котле садится!
  - Exzellenz, будьте милосердны, подождите еще. Сейчас абсолютно непонятно, где находится Его Императорское Величество, и удобно ли ему смотреть. Хотя бы полчаса!
  - Ладно. Но ни секунды больше.
  Полчаса прошли в постепенно возрастающем напряжении. Не люблю наказаний на теле и стараюсь не употреблять оные без нужды - но все больше хотелось выдрать кнутом прикомандированных ко мне дворцовых служителей. Или через строй пропустить. К сожалению, это здесь применяется только к солдатам.
  - Ну что, любезный!?
  - Exzellenz, noch fünf Minuten...
  - Хватит делать из меня осла. Мой кадет летит прямо сейчас - или гасим паровой котел и открепляем крылья у летучих машин. Извольте определиться, да без мешкания!
  Фон Швиндт, вроде как собиравшийся поспорить, глянул... Оценил градус моего раздражения - и безнадежно вздохнул, смирившись с безвременной гибелью придворной карьеры.
  - Летите хоть в преисподнюю, господин граф...
  - Благодарю за доброе пожелание. Алексей, место!
  Парнишка ужом ввинтился в узкий остроносый туфель плетеной корзины, поймал босыми ногами стремена, руками вцепился в кренгельсы шкотов. Повертел хвостом, шевельнул крыльями...
  - Готов!
  - На лебедке! Доложить упругость пара!
  - Под клапан, Ваше Сиятельство!
  - По взмаху платка. Приготовиться... Давай!
  Огненный привод запыхтел гигантским драконом, кроющим свою самку в диком пароксизме страсти. Птица жалобно скрипнула, метнулась к обрыву, подскочила пару раз - и оторвалась от земли. Помедлила мгновение, заставив замереть сердце... Все же опустила нос и заскользила все быстрее вдоль склона, забирая постепенно вправо. Сукин сын Алешка! Еще немного - висел бы вместе с птицею на ветвях... Похоже, на встречно-восходящий поток наткнулся: переднюю часть с крыльями приподняло, когда хвост еще не успел сей поддержки почувствовать. Вот и начал набирать высоту, в ущерб скорости. Ветер здесь, в окружении обступивших разгонную дорожку деревьев, совсем не чувствуется; вдоль Дуная легонько дует с веста; к востоку же от горы, очевидно, есть завихрения с движением воздуха в противоход. Надо заранее, сразу после взлета, горизонтальную лопасть хвоста выгибать книзу!
  Крылатый силуэт, ярко-белый на фоне кудрявой зелени деревьев, скользил уже так далеко, что мне понадобилась зрительная труба. Ежели император занял отведенное для наблюдения место, сейчас зайденфогель промчится прямо перед ним. А коли не успел... Меньше спать надо! Увидит, конечно, отовсюду - единственно, с меньшими подробностями. Вот птичка кренится влево, плавно отворачивая к Дунаю... Там вдоль реки тянется длинная полоса, заливаемая в половодье водою. В сей низине построек нет и быть не может; лишь кое-где у берега лежат рыбацкие лодки, цепляются за влажную землю плакучие ивы, да преграждают путь скоту легкие временные плетни. Помехи имеются; зато и ровных лужаек довольно, чтоб артифициальной птице безопасно на оные присесть. Обычно там пасут коров или косят траву; но сегодня жители получили строгий приказ держать пространство свободным как от двух-, так и от четвероногих существ, коий дисциплинированно исполняют. На днях, мы с Алексеем прошли все эти площадки собственными ногами, в сопровождении местных городовых управителей. Он клялся, что запомнил каждую кочку и при возвращении на землю не оплошает. Конечно, моя собственная память не столь хороша...
  О, вот уже пора ему выбирать место! Вчера говорено было, что при нужде лучше опуститься на воду, нежели протаранить носом забор или влететь колесами в промоину. Еще в Крыму были случаи, когда благоприятный ветер позволял долететь аж до самого моря; берег же не везде удобен, вот и приходилось купаться. Ничего страшного: весь рангоут и такелаж моих птичек пропитан составами, кои не боятся ни дождя, ни кратковременного погружения в воду. Держать их там сутками, разумеется, не стоит...
  Нет, сейчас изображать гусей-лебедей не понадобилось! С великолепным изяществом, не уступающим грации Божьих созданий, белокрылое чудо опустилось на чисто выкошенный лужок, пробежало с десяток сажен и замерло недвижно. Что там с Алешкой... Ни шиша не видно! Проморгался, подрегулировал трубу - и разглядел, как летун выбрался из корзины, встал лицом к нашей горе и поднял вверх обе руки: сигнал, что все в порядке! Ну, слава Богу...
  Мой черед. С помощию охранявших площадку здешних гарнизонных солдат, выкатил на разгонную линию вторую птицу, инструктовал начальствующего над ними офицера, выждал еще немного, чтоб набралось довольно пару в котле, с великим трудом и посторонней помощью разместился в корзине...
  - Allons, lieutenant! Komm schon!
  У-у-у-уххх! Как из пушки! Если б не прежние полеты за спиной Алексея, ни за что бы с собой не совладал, потерявши управление и грянувшись оземь. А так - над самым краем склона отдал шкоты, сгибая книзу широкий хвост; движением ног направил птицу чуть влево... Не столько у меня искусства, чтобы перед кесарем Францем выкрутасы рисовать, да и вес побольше, чем у мальчишки: лучше сразу выйти к реке. Растяжки загудели под ветром... Что-то слишком быстро запас высоты убывает, скорость непривычно велика, - потянул шелковые шнуры, вывел машину на горизонталь. Ага, слушается! Теперь в обратную сторону, дабы уклон все-таки был... Поиски золотой середины, то бишь наилучшего угла к горизонту, заняли все мое внимание до самого момента, когда подернутая легкой рябью речная гладь вдруг оказалась неожиданно близко, в каком-нибудь десятке сажен. Берег тоже не слишком удален, однако ни одного мало-мальски ровного и свободного от препятствий лоскутка в пределах видимости почему-то не обнаруживалось. Черт возьми, их же должно быть без счета! И было, и есть - только не там, где мне требуется! Значит, на воду. Поближе к бережку прижаться... Дьявол, сплошные кусты!
  Разогнав кинувшихся врассыпную диких уток, моя артифициальная птица с шумом вломилась в густые прибрежные заросли. Инерсическая сила швырнула вперед, грудью на жесткий край корзины. Ветви хлестнули по лицу, еле успел нагнуться и зажмуриться. Вода подступила; не более фута пространства между поверхностью оной и повисшим на переломанных стеблях камыша крылом осталось для дыхания. Попробовал выбраться... Шиш, нога зацепилась за стремя! Ладно, пока дальше не тонем. А водичка, для начала лета, не слишком теплая: ежели дожидаться помощи, сидя погруженным в нее по шею, то наверняка с простудой слягу. Кровь из расцарапанного лба потекла в глаза: освободил руку, вытер тыльной стороною ладони... Да, не самое блестящее возвращение, хотя для первого раза сойдет. Вполне можно было и разбиться.
  Нырнувши с головой, освободил запутанную ногу; потом дюйм за дюймом, словно угорь из верши, выполз из плетеной западни. Не в мои годы такими экзерцициями заниматься! Слава Богу, глубина небольшая: всего лишь по пояс. Весь в черном иле, с налипшими водорослями, с размазанною по лицу кровью, - выбрался на берег и увидел спешащую навстречу толпу с дубьем.
  - Schau, der Wasserteufel! Смотрите, водяной черт!
  - Halt! Nicht bewegen! Стоять! Не двигаться! Ich bin kein Teufel, ich bin ein Graf und ein Christian! Я не черт, а имперский граф и добрый христианин!
  Здешний народ приучен к повиновению: стоило лишь начать уверенным тоном командовать, и дисциплина тут же восторжествовала. Ну, еще, правда, крестик показал, золотой на шелковом шнурке. Разом подтверждает и веру, и принадлежность к высшим сословиям, а стало быть, право повелевать. Только не повторяйте сей жест в России или, Боже упаси, в Италии. Там, знаете ли, все иначе.
  С трудом подбирая немецкие слова, приказал мужикам бросить дубье, раздеться и лезть в воду. Птичку вытащили, даже не очень-то поломанную. За два или три дня можно исправить. Вокруг постепенно собрался народ. Послал наиболее солидного из бюргеров за городскою стражей.
  Нимало не сочувствуя стараниям жителей венских предместий искать чертей где попало, особливо же меня принимать за нечистую силу, я не преминул отметить, что какая-то бесовщина впрямь творилась. Накануне порядок вывоза птицы и летуна с места посадки был согласован во всех подробностях: действия, сигналы, люди, повозки... Ну, и где все это?! Какого рожна творец небывалых машин, граф и миллионщик, стучит зубами от холода в мокрой одежде и чужом убогом камзоле?! Только в четвертом часу пополудни приперлись дворцовые служители, чтобы с первого же слова обрадовать:
  - Ее Императорское Величество изволили сегодня разрешиться от бремени принцем!
  При всей своей козлиной блудливости, Франц остается заботливым отцом и мужем. Как-то в нем это гармонирует. Когда у супруги начались схватки, все планы на ближайший день он похерил, обо мне мгновенно забыл - а фон Швиндт, к сожалению, оказался недостаточно близок к трону, чтобы узнать сию новость вовремя. Увы... Сожаления императора, что не смог наблюдать полеты зайденфогелей, мне обер-камергер передал (отнюдь не извинения, тут все смысловые тонкости значимы), просьбу повторить сей кунштюк передал тоже... Я отговорился нездоровьем. Пришел бы сам, как коллега по Королевскому обществу - другое б дело. Что он, жонглера нашел, подрядившегося его развлекать?! Или шута?! Ну его к дьяволу, подъюбочника!
  Все же, Петр Великий был единственным в своем роде монархом. Многое можно поставить ему в упрек: жестокость, пьянство, чрезмерное отягощение подданных, даже порою несправедливость. Меня, вон, по кляузе Меншикова, чуть в крепости не сгноил. Но все это совокупно можно простить за редчайшее в государях свойство: неутолимую страсть к новшествам, знаниям, науке... Сам ломился к свету, как лось через сухостой, и других за собою влёк. Даже, бывало, против воли. Ныне просвещение в моде; множество коронованных особ желают презентовать себя его ревнителями; вот только искренности в них - на ломаный грош.
  Торжества в честь рождения августейшего младенца, нареченного Фердинандом, совершенно затмили в глазах благородной публики все причуды чужеземного графа. Разве что, некий газетер упомянул полеты гигантских шелковых птиц над городом в числе прочих праздничных представлений. Знать бы заранее, когда Мария-Терезия разродится, так повременил бы недельку: куда спешить? Кстати, из Санкт-Петербурга сообщили, что супруга наследника тоже в тягости, причем срок такой, что уже никак не скроешь. Что-то долгонько цесаревич не мог ее обрюхатить. Многие даже сомневаются, его ли это заслуга, или Петру Федоровичу помогли. На фоне правящей четы союзной империи, мастерящей уже второй десяток принцев и принцесс, российские достижения по этой части выглядят бледно. Собственно, их еще и вовсе нету, потому как различные опасности подстерегают человеческих отпрысков повсюду, не исключая материнского чрева. Если сей ребенок изволит появиться на свет, а после сумеет выжить и окрепнуть, то с большой вероятностью станет когда-нибудь властелином России. Не сдюжит - старайся дальше, великая княгиня! Будущность державы - в твоей *****! Вот, что можно почти с полной уверенностью угадать, это имя. Точнее, имена, приготовленные на оба возможных случая, для царевича и для царевны. Ежели родится девочка, то будет Анна: в честь бабушки по отцовской линии, любимой сестры императрицы, о которой она уже четверть века хранит нежную память и печаль. Касательно мальчика, есть варианты, но немного. Соответствующие традиции царских фамилий весьма устойчивы. В предыдущей династии чередовались Иваны и Василии, в нынешней - Алексеи да Петры. Только есть еще одно важное правило: события иной раз накладывают мрачный колорит на имена участников оных. Скажем, после Смуты ни одного Бориса или Григория на пушечный выстрел к трону не допустят. Народная память крепка; на несколько веков, думаю, хватит. После смерти сына и наследника Петра Великого невозможен стал в царской семье Алексей, после восшествия на трон Елизаветы - Иван... Наиболее почитаемо сейчас имя Петр (понятно, благодаря кому), вполне способное занять у Романовых то же место, как, скажем, у французских Бурбонов - Людовик. Но, все же, и оно не бесспорно. Рано умерший Петр Второй бросил на него тень несчастья. Племянником своим, обретшим его же в православном крещении, государыня тоже не весьма довольна. Я бы сделал ставку на апостола, постоянно упоминаемого вместе со святым Петром и чтимого с ним в один день. Петр или Павел, равновероятно.
  Русский посланник фон Кейзерлинг первым среди значительных персон явился, дабы выразить свой восторг по поводу полета и справиться о здоровье. Перебинтованный лоб и подсохшие царапины на щеке доставляли не слишком много болезненных ощущений, лишь придавая мне облик драного кошками или злой женою страдальца. Я заверил действительного тайного советника в полном своем благополучии. Сей курляндец возвысился благодаря Бирону, ухитрился не упасть вместе с герцогом и даже поднялся еще выше. Сейчас он шпионил за мною, чтобы докладывать обо всех движениях Бестужеву. Мы поговорили вполне дружелюбно. Собеседник подтвердил высокий дипломатический класс, ни единой нотой не выдавши разочарования, что граф Читтанов и на этот раз не убился.
  Еще два посла выказали существенный интерес: прусский и неаполитанский. Оба их королевства состояли с венским двором в давней и не до конца примиренной вражде. Пруссак передал письмо от Карла Вильгельма Финка фон Финкенштейна, кабинет-министра и друга юности короля Фридриха. Примечательно, что сия эпистола была продиктована еще в то время, когда мой обоз тащился по альпийским кручам, на полпути между Триестом и Веной. Похвальная быстрота получения известий и ответной акции на них! Граф Карл Вильгельм превосходнейшим образом аттестовал пристрастие своего сюзерена к просвещению и всевозможным наукам и уверил, что тот будет чрезвычайно рад установить доброе знакомство со столь преславным инвентором, каким почитает мое сиятельство. Министр приглашал в Потсдам. Ясно, что сие шло от короля: напрямую означить источник нельзя, дабы не подвергнуть Его Величество унижению в случае отказа.
  А отказ, безусловно, напрашивался. Злоключения Вольтера после бегства его из Сан-Суси, а паче того - горячая антипатия к Фридриху со стороны императрицы Елизаветы, почитающей наглого соседа чуть ли не исчадием ада, отвращали от подобного визита. Положение мое в России и без того шатко: бестужевская партия дышит злобой, удовлетворясь для ненавистного врага подобием добровольной ссылки лишь вследствие противления государыни. Утратив монаршую защиту, можно променять Крым на Пелым, или же вновь обратиться в бездомного скитальца - как при Анне, только с гораздо большею потерей и меньшим, по причине старости, запасом сил. Что касается возможных выгод, для себя или Российской империи, способных произойти от встречи с королем, таковых я просто не вижу. Разве взять его с собою в полет, да уронить сажен с пятидесяти. Впрочем, это шутка. Цареубийство обычно не позволяет изменить государственную политику, потому как она в большинстве случаев определяется не произволом первого лица, но совокупностью неодолимых обстоятельств. Ну, будет вместо Фридриха Второго Август Первый, еще более самоуверенный и задиристый: он моложе брата на десять лет, а превосходная военная машина, созданная трудом поколений, рождает нестерпимый зуд в руках. Оные так и чешутся, побуждая треснуть по башке случившегося поблизости растяпу и отнять, прежде чем оклемается, какое-нибудь ценное имущество.
  Так что, Финкенштейн получил ответ, наполненный вежливыми извинениями. Повод не ехать нашелся бесспорный: для летания надобны горы, а таковые в Пруссии имеются лишь на силезско-богемской границе и слишком удалены от королевской резиденции. К тому же, ландшафт этих провинций, насколько я его знаю, не весьма благоприятен в сем отношении. Далее - пространное описание места, которое бы оказалось пригодным (и какого в прусских владениях заведомо нет и быть не может).
  Карлос Неаполитанский, в противность Фридриху, внушал мне самые дружественные чувства: пожалуй, единственный среди ныне царствующих монархов. Его представитель Пьетро Беккаделли ди Болонья, князь Кампореале, был личностью во всех отношениях заурядной, но среди сицилийской аристократии, к коей имел честь принадлежать, выделялся хорошими манерами и незаносчивостью. Редчайшие в сей провинции свойства! Нет сицилийца, который не мнил бы себя пупом земли. Князь не страдал этой смешной самовлюбленностью, присущей жителям европейских захолустий, и казалось вполне уместным ответить на его предложение согласием. По недолгом размышлении, так я и сделал.
  Впрочем, раздражение против императора Франца тоже со временем утихло - даже раньше, чем зажили царапины на лбу. Перед отъездом, сменив гнев на милость, устроил для него (и супруги) новое небесное представление. Сам не летал, пустил мальчишек. Демка не подвел, Алешка - и подавно... Вот ведь чертенок! Жара стояла, день был тихий и знойный. Накаленный воздух струился над черепичными крышами: при взгляде в зрительную трубу местами будто волны пробегали. Представьте, этот хитрец так сумел промыслить линию полета, чтобы оные струи его поддерживали, долетел с Леопольдовой горы аж до Шенбруннского дворца, и сел на лужайку в парке! Дистанция, по всем расчетам невозможная! Мария Терезия, вполне оправившаяся после родов (четырнадцатый ребенок не то, что первый) и наблюдавшая зрелище с балкона, вознаградила летуна титулом имперского рыцаря, дарующим обладателю дворянство. Демьяну выпал допотопный чин, обозначавший в старину оруженосца. По окончании торжественного приема внучок мой, и раньше задиравший нос до небес, едва не лопался от гордости. Из холопей - в дворяне! Сам добился! Что артифициальные птицы, вообще-то, не им придуманы и сделаны, теперь уже казалось неважным... Наутро пришлось его искать: дерзкий отрок, видимо, решил прибавить к переходу в благородное сословие также и посвящение в мужчины, заставивши себя вытаскивать из постели чьей-то горничной или камеристки. Ладно, пусть. Кто из нас не был молодым? Сказать по чести, парень достоин был любой награды. Я вот до такого не додумался, а он - извольте! Речь не о совращении горничных, конечно: разумею восходящие струи воздуха и употребление оных для летания.
  На обратном пути через окраины Альпийских гор Алексей то и дело подпрыгивал на каретных подушках, будто их начинили иголками. У деревеньки Земмеринг и вовсе выскочил из повозки, в полном восторге оглядел простершуюся в полуверсте под ногами цветущую долину, с обманчиво-ровными зелеными лоскутками пастбищ, так и манившими на них слететь. Сложил руки в умоляющем жесте:
  - Ваше Сиятельство! Смотрите, какое место!
  Артифициальные птицы последней инвенции разбираются, для удобства перевозки, на четыре части. Умелая команда может приготовить такую к полету за день: полчаса, чтобы прикрутить крылья, остальное время - на протяжку и регулирование такелажа. Раскидать пташку внизу - вдесятеро быстрее. Но, так или иначе, два дня терять. А мне уже чертова неметчина до полусмерти надоела. В отношении к германцам я до старости не изжил какое-то стихийное недоброжелательство, которое вдохнул в раннем детстве с отравленною застарелым коварством и злокачественной завистью атмосферой венецианских улиц.
  - Когда ты увидишь окрестности Неаполя, здешние места моментально забудешь. Тут всего-то сажен двести... А гора Везувий более версты вышиной, и от вершины только шесть верст до моря. До берега долетишь, имея еще немеряный запас под брюхом! Файто и Сан-Микеле в хребте Латтари - еще выше. Там, правда, насчет дорог не уверен... На Везувий хотя бы вьючная тропа имеется: горючую серу добывают, у самого кратера.
  - А что такое кратер?
  - Дырка. В глубины земли. Оттуда серный дым валит постоянно; даже иногда с огнем.
  - Так это чё же, адская бездна? А ежели там бесы?
  - Глупости. Нет никаких бесов. Обыкновенный горн, как в кузнице, только не человечьими руками сделанный.
  - А чьими?! Батюшка Никодим в церкви показывал, на картине: есть под землею бесы...
  - У батюшки Никодима, может, и есть. Я к нему в чулан не заглядывал. На Везувии же точно нету. Землю огнем прожгло, вот и кратер. О, вспомнил! Должна быть дорога на гору Файто. Зимой оттуда снег для погребов возят и за деньги в Неаполе продают.
  - Снег - за деньги? Где это видано?!
  - Представь себе. Город на берегу моря стоит. Оно за лето так прогревается, что целую зиму теплом дышит. На Рождество теплее бывает, чем у нас в России на Покров. Снег, ежели выпадет, то сразу тает. А в горах дуют холодные ветры. Да чего рассказывать: приедем туда, сам увидишь. Сейчас, правда, лето... В Неаполе жара и сушь. Ты лучше вот о чем подумай. По низинам, все ровные места у них, ежели не застроены, то плодовыми деревьями засажены. Пастбища, и те на косогорах. Птичкам нашим негде сесть будет, кроме как в море, у бережка. Надо корзину кожей обтянуть, как лодки сибирские дикари обтягивают, да на место колес по бурдюку, надутому воздухом, приспособить. Обыкновенные, в виде цельной овечьей шкуры? Думаю, в полете будут мешать: не летают по небу бараны! Форма у шкур не очень-то пригодна. Может, цилиндры или конусы из тонкой кожи, растянутые на обручах, поставить? И непременно, чтоб воду держали: хотя бы четверть часа, покуда лодка подоспеет и птицу отбуксирует к берегу. У тебя есть чутье на предмет, как та или иная помеха на летательную способность повлияет. Так вот, поразмысли, да свои соображения мне представь.
  - Слушаюсь! К какому времени представить?
  - Когда в Триест приедем. Крайний срок - сразу по выходу в море.
  Если надобно молодого человека отвлечь от глупостей и поставить на правильный путь, нет лучшего способа, чем поручить ему важное дело. Такое, которое именно он способен выполнить лучше всех в целом свете. По крайней мере, юноша должен верить в это. Чувство призванности - целительный огонь, выжигающий в человеческой душе пороки. Что же касается Алеши - он воспринимал части летучей машины, как продолжение членов собственного тела. Его мнение уж всяко стоило послушать.
  В Триесте меня дожидался целый мешок почты из Ливорно. Опытный Семен Крутиков оценил послания, как важные, но не срочные, и вдогонку за господином не отправил. Главным образом, там были новости из колоний, доставленные свежеприбывшим кораблем. Наиболее интересные - из Америки. Если корреспонденция с Африкой и Восточной Индией давно сделалась регулярной, то правильное сообщение с Анианским заливом далеко еще не установилось. В течение предшествующих лет, из четырех ушедших к сему дальнему берегу (и ожидаемых обратно) судов ни одно не появилось ни в европейских портах, ни в Охотске или Петропавловске. Опасались самого худшего. Бог его знает: может, вся колония погибла?! Чума, междоусобицы, нападение превосходящих врагов... Что угодно могло приключиться. Особенно беспокоило, не воспылала ли какая из европейских наций ревностью к нашим успехам в сем забытом Богом краю. Туземцы-то не справятся, а вот один-единственный линейный корабль с отрядом морской пехоты способен запахать, словно плугом, неокрепшую русскую поросль на плодородной американской земле. Никакой крупный прожект не удастся хранить в секрете вечно. Рано или поздно соперники прознают о нем - и точно так же постараются скрыть, насколько возможно, свои ответные против него меры.
  Беспокойство оказалось напрасным. Нет, несчастье все же произошло: пакетбот 'Иоанн Креститель', переделанный в скотовозное судно и должный на обратном пути доставить в Камчатку почту из новооснованных колоний, два года назад пропал в море. Но эта беда все ж не столь страшна, как боялись. Небольшой, сравнительно, кораблик; до предела уменьшенный экипаж (к тому же, состоящий из охотских моряков, коих я не привык еще числить своими)... Да британские ост-индцы на каждом из своих кораблей, за каждое путешествие в Бенгалию, от поноса больше теряют! Более того, безвестно пропавший служитель - не значит мертвый. Хочу надеяться, что люди мои не утонули, а спаслись, подобно команде 'Святой Анны', на каком-нибудь неведомом европейцам райском острове.
  Прочие все суда, с людским комплектом, глава американской экспедиции Федор Рябов удержал ради смирения туземцев. Тот набег кровожадных дикарей, отражению коего содействовал еще в первом плавании к Анианскому заливу Альфонсо Морелли со своей командой, не был случайным эпизодом. Подобное происходило каждый год, как только с приходом лета устанавливалась погода, позволяющая судам-однодревкам (хотя и сделанным из гигантских стволов) пересекать значительные морские пространства. Первое столкновение вышло не слишком удачным. Разрисованных головорезов прогнали, не нанеся тяжелого урона: те моментально смекнули, что огромные лодки чужаков, плюющиеся смертоносным огнем, против ветра ходить не умеют. Баркасы же, вооруженные каждый легкою пушкой на носу, за узкими прогонистыми долбленками тоже угнаться не смогли. Так что, ближайшие к нашим поселениям и самые дружественные деревни местных жителей колонисты защитили - а вся ярость набежников досталась тем, кому недостало ума встать под русское покровительство. Ну, тоже, в принципе, неплохо: желающих заключить союз прибавилось. К осени поставили лесопилку и одновременно с домовым строением сделали полдюжины легких, очень быстрых полугалер. Прямо из сырого дерева, не заботясь ничуть о долговечности. Следующий военный сезон сведен был решительно в пользу русских. Разбойники настигнуты, прорежены картечью, самые упорные - перебиты, более трусливые - взяты в плен. Дабы раз и навсегда отбить у враждебных племен охоту даже приближаться к русским колониям, вместе с алиатами из американцев совершили ответный поход.
  Пользуясь подсказкою туземных проводников, торговый фрегат 'Нума Помпилий' двинулся к островам, с коих пришли неприятели. Более мелкие суда следовали в кильватере; захваченные лодки вели на буксире. Чуть за пределом, куда досягает самый зоркий глаз, воинов союзных племен, облаченных в доспехи и шлемы побежденных хищников, пересадили в их же долбленки, добавив в каждую еще и русских охотников, под видом пленных. Вражеские деревни взяли с налета: сильные и умелые воины ушли в набег, прочий народ всею толпой высыпал встречать своих... И слишком поздно понял, что в знакомых судах - совсем другие люди. Правда, часть успела убежать в лес; но убили и захватили в плен тоже немало. Самой важной добычей были женщины, которых в колонии не хватало. Хоть я и старался отправлять в новые земли преимущественно молодые семейные пары, полностью выровнять пропорцию полов так и не удалось. Союзные индейцы поначалу продали переселенцам небольшое число своих девушек - но далее, испробовав вкус наживы, безбожно взвинтили цены на этот товар.
  Мужчин-пленников союзники собирались или отдать на выкуп (у кого родня сумеет оный собрать), или зарезать, принеся в жертву своим идолам. Рябов воспротивился, не желая поощрять столь изуверские формы язычества. Хотя вожди уверяли, что у них не принято употреблять в пищу мясо убитых врагов, мой капитан не вполне полагался на них в этом вопросе. Поставить пленников в работу? А как удержать от бегства, когда кругом лес, и украсть лодку в соседней деревне большого труда не составит? Отпускать тоже не годится: больно крутой народ, хлеще черкесов. Такие, выкупившись, не уймутся - продолжат нападения, с использованием всех знаний о наших возможностях и военных приемах, кои обрели в неудачном набеге и последовавшем плену. Решили запереть пока в трюме, а при скорой оказии отправить всех в другие колонии: часть в Африку, в Елизаветинский порт; часть - в Новую Голландию, на Таранданский берег. Так впоследствии и сделали. Только племя сие, как оказалось, совсем не переносит неволи. За не слишком длительное ожидание, половина крепких и свирепых воинов, Божиим попущением впавших в оковы, перемерла, как осенние мухи.
  После доставки в колонии 'Святым Иоанном' партии якутских лошадей, земледелие там сделало широкий шаг вперед. Половину коней отдали ландмилицким, сидящим на Бестужевском острове; другую - в Новый Петербург, староверам Харлампия. 'Отца Харлампия', как он теперь себя именовал. Шарлатан сопливый, собакам бродячим он отец! Впрочем, дела мне до нравственных качеств бывшего ученика не было вовсе: хлеб местного сбора - вот все, что от него с приспешниками требовалось. Обыкновенно от пяти до десяти крестьян потребно, чтобы прокормить одного солдата, заводского работника, торговца или добытчика мехов. Отнимать более пятой части урожая... Кое-где, особенно на Востоке, берут у земледельца до половины - но это требует очень большого числа сборщиков и стражников, которые сожрут весь добытый излишек. Для носителей верховной власти польза от такой обдираловки сомнительна.
  Коней, как и прочий инвентарь, харлампиевцам предоставили в долг: под отдачу с будущих урожаев. Вкупе с тем, что следовало за перевоз их самих, сумма казалась неоплатной. Вывернуться из кабалы невозможно, потому как железо, свинец, порох - откуда, кроме Компании, получить? Однако, самозваный духовный вождь выказал недюжинную изворотливость. Объявил, что вся община его сторонников - одна семья, и жить должна, как братья и сестры. Совместные трапезы, имущество, работа... В крестьянском хозяйстве ведь как бывает? Мужик сам определяет потребную меру своего труда из необходимо нужного для пропитания семьи, для уплаты оброков и податей, ну и для создания запасов на случай неурожая. Если, скажем, в силу каких-то обстоятельств прибудет сбор хлеба с десятины, или вдруг явится новый плуг, коим пахать можно быстрее, - он просто уменьшит время работы. Кто упрекнет его за это в лености - пусть сам попробует столько трудиться день за днем. Это на пределе сил человеческих. Особенно в России, где за четыре или пять теплых месяцев требуется столько же успеть, сколько в южных странах за целый год.
  И вот, представьте, оказались русские мужички в таком краю, где привычной зимы вовсе нету. Земля даже в январе не промерзает; снег ложится от случая к случаю; на пашне работать можно хоть круглый год. Сено для скотины косить не требуется! Якутские лошади привычны к тебеневке: могут раскопать сугроб в пол-аршина, чтобы добыть из-под него траву. А здесь им и вовсе раздолье. Только стеречь надо от местных, чтоб не охотились на диковинных зверей. Словом, возможности по освоению девственных просторов оказались выше потребностей. Если бы крестьяне жили отдельными хозяйствами, то расчистили бы лядины в таком же, примерно, размере, как делают сие в русских лесах - и тем ограничились. Но тут 'отец' стоит над душой... Не дает, проклятый, остановиться! Вместо привычных делянок, получилась плантация. Вместо урожая 'сам-три', пойменные земли реки Стауло дали на подсеке 'сам-двадцать'. Хозяин староверской колонии никому не сказывал, сколько хлеба намолотил и свез в амбары - однако, уже на третий год после высадки полностью обеспечил им экспедицию. По цене привозного, доставленного через полсвета. И для торговли с туземцами нашел излишки, и даже винокурение завел! А уж под 'огненную воду' договариваться с вождями стало куда проще и веселей. Кусок черноземной степи на острове Румянцева, на который при самом своем появлении колонисты бесплодно щелкали зубами, теперь достался в аренду чуть не даром: десятый сноп, и научить местных ставить бражку. Все туземные 'большие люди' вдруг оказались у Харлампия в друзьях, а сам он - непременным медиатором при любых трениях с ними. Заместо кабального приказчика, явился этакий полунезависимый хлебный магнат. Ведь сумел, сукин сын, вкрадчивым словом привести подвластных к добровольной покорности, а затем удесятерить плодотворность их труда! Одним принуждением такого не добьешься; опыт же доморощенной теократии выдался неожиданно успешным.
   ХХХХ