- Мне можно выйти на перрон? - глядя на узнаваемые черты Ленинградского, а ныне Николаевского вокзала, я буквально прилипаю к окну. - Ваше высокопревосходительство?
  Гляди-ка ты, вокзал совсем такой же - и башенка с часами, и само здание! Красота, ей-богу! На площадке обычная московская толчея, разве, мода за последние лет сто, чуток, скажем, шагнула куда-то. Вперёд не вперёд, но шагнула. Страусиных перьев на шляпках действительно, в моём времени не сыскать (разве, в небюджетном стрип-баре), но вот борзую шпану, шарящую по карманам... Я с интересом провожаю взглядом вихрастого пацана в косоворотке. Задержавшись на короткое мгновение у толстой дамы с коробками, тот делает у её ридикюля незаметное движение... Незаметное движение... В следующий миг сверкают лишь удаляющиеся босые пятки - есть! Вот же, гопота! Мда, нравы ничуть не изменились.
  - Зачем вам? - Витте недовольно подходит к окну, опуская створку. В вагон, вместе с потоком свежего воздуха, вырывается нарастающий вой сирены о предполагаемом ядерном ударе. За неимением в этом времени стратегических боеголовок с их носителями, как, собственно, и глобальной системы оповещения, я предполагаю, что до толстой дамы начало-таки доходить: только что её банально обокрали. Витте немедленно захлопывает окно, прекращая страшный звук.
  - Ваше высокопревосходительство!.. - буквально взмаливаюсь я. - Я у вас тут зачахну в поезде! Две недели безвылазно - от Владивостока до Москвы! А ещё до Санкт-Петербурга ехать! А вот эти ребята... - я указываю на двух потупившихся жандармов у входа, - Прошу прощения, у отхожего места меня караулят! Подслушивая, что и как я там делаю! Так ведь, парни?
  Болик и Лёлик молча пожимают плечами - мол, что приказано, то и выполняем. Беда не наша.
  - Хорошо, господин Смирнов, четверть часа в вашем распоряжении, пока паровоз заправляют... - неохотно сжаливается тот. - С перрона ни на шаг! Охрана, разумеется, при вас!
  Дважды повторять не требуется - лихо разведя плечами жандармов (так и хочется высунуть язык, сказав им 'бе-бе-бе'), я уже топаю по коридору осточертевшего 'пульмановского' вагона. А ещё через пару секунд, оттолкнув жандарма у двери, прыгаю в московскую пыль девятьсот пятого. И плевать, что за спиной бухаются две туши: впервые за десять тысяч вёрст я снова стою на твёрдой земле!
  Не успеваю я приземлиться, как меня едва не сшибает с ног здоровенный верзила, тыча бородой в лицо:
  - Хосподин поручик, извольте! Лучший московский извозчик к вашему распоряжению!
  От бороды, несмотря на утро, прёт чесноком и водкой, причём последним - с явным преимуществом. Подчинившись естественному рефлексу и отвернувшись, я немедленно упираюсь в коллегу чемпиона извозчиков:
  - Ты, Аниска, лучший? Поди проспись сперва! Господин военный, извольте к нам, к нам пожаловать! Багаж, багаж давайте!
  - Не слухайте их, господин офицерь!.. Я, я увезу!!!
  А конкуренция у них тут... Не хуже, чем у таксистов в Домодедово! Продравшись сквозь окруживших меня рыцарей кибитки и удачи, я оказываюсь у очередного препятствия. Ей-ей, настоящий квест: огромный выносной стол, ломящийся от яств, охраняет здоровенная бабища в рязанском платке. Когда наши взгляды встречаются я сразу понимаю, что просто так от неё не уйти - не на ту, что называется, нарвался.
  - Разносольчиков, господин офицер? Водочки? - сразу открывает та огонь тяжёлым калибром, даже без пристрелки. Как, допустим, какой-нибудь японский броненосец по одинокому русскому миноносцу.
  - Э-э-э-э-э... Мне ниче...
  - Поняла, сей момент заверну! - Бабища перегораживает собой дальнейший путь напрочь. Руки её с бешеной скоростью начинают собирать снедь со стола. - Икорки чёрной, паюсной, огурчиков с хлебушком высший сорт, осетринки свежайшей балычок... И 'Белоголовки', да двойной очистки, ведь такому-то офицеру - грех без водочки!
  Не успеваю я вторично открыть рта, как в моих руках оказывается увесистый, а главное, напрочь бесполезный свёрток. Учитывая совершенно бесплатную еду из вагона-ресторана.
  - Три с полтиной! - деловито сообщает та, буравя меня невинным взглядом агнца.
  Я, конечно, не знаток местных цен (Москва, как-никак!), но... Краем глаза замечаю, как у жандарма Болика начинает отваливаться челюсть. Тоже не местный, видимо!
  - Держи, сдачи не надо! - пятирублёвка мгновенно исчезает в многочисленных складках платья.
  - Хорошо откушать! - нагло кланяется та.
  Чувствуя себя полным идиотом, я спешу прорваться, наконец, в освободившийся промежуток. Дорога свободна!
  Кляня себя, на чём свет стоит, я начинаю гордо выхаживать по перрону, стараясь не оглядываться на сопровождение. Ещё бы, так попасть - вроде, и сам жил в девяностые, и что такое 'лохотрон' отлично помню! У этих перцев сзади наверняка колики уже от смеха, животы понадрывали... Не выдержав позора, я злобно вручаю свёрток лыбящемуся Лёлику - на мол, неси. Ничего не знаю!
  Пройдя вдоль поезда и несколько раз козырнув в ответ встречным солдатам (погоны и форму мне вернули по настоянию Мищенко), я вальяжно возвращаюсь было обратно, как суета возле вагона Витте привлекает внимание... Ба, да это же та самая ограбленная дама! Рёв хоть и поутих, но сигнал явно сработал - поблизости уже вырос усатый полицейский и несколько зевак - молодой мужчина в котелке, несколько гимназистов, пара сочувствующих женщин. Заинтересовавшись, я подхожу ближе.
  - ...Огромный такой мальчишка! Будь он проклят со всеми своими пращурами!!! - выкатив глаза в служителя закона, дама добавляет пару звучных фраз на немецком. В переводе, скажем мягко, не нуждающихся.
  - Мальчишка или огромный? - устало уточняет замотанный полицейский.
  - Майн Готт! Огромный! Мальчишка!!! Доннерветтер, простите...
  В открытое окно видна борода Сергея Юльевича - тот со скукой взирает на происходящее... Но окно открыл - тоже истомился, бедолага! Заметив меня, тот достаёт часы, щёлкая пальцем по корпусу. Знаю, знаю... Иду!..
  Всё происходит неожиданно быстро. Молодой парень в котелке уверенно поднимает коробку, зажатую под мышкой. Что-то с силой дёрнув и сделав пару шагов к вагону, ловко забрасывает её в открытое окно. Где удивлённый Сергей Юльевич от неожиданности делает движение, чтобы поймать предмет.
  Время останавливается. Возле поезда с возмущенным жестом замерла дама, в глазах пылает негодование вперемешку с немецкими ругательствами. Слушающий её вокзальный полицейский с красными глазами похож на статую - та ещё работа. Наверняка, и кража эта - не первая в его смену... Центральный вокзал Москвы, как никак! И даже молодой мужчина в котелке - тоже, замер, в прыжке. В убегающем от вагона Сергея Юльевича Витте, отчаянном прыжке.
  Смешно, но за эту остановившуюся секунду я успеваю достать из памяти весьма многое, давно забытое. Откуда ни возьмись, перед глазами вырастает питерская брусчатка, по которой стучит карета в сопровождении нескольких жандармов - это вам не нынешние бронированные кортежи, цари в то время были куда как более скромны! И точно такой же молодой человек в костюме, бросающий коробку... А за ним ещё один - в ноги подошедшего к раненным казакам монарха...
  А сейчас время снова пойдёт своим чередом, и тогда...
  В моментально наступившей тишине я чувствую, как страшная сила отбрасывает тело назад, к зданию вокзала. Вместе с облаком дыма и осколков, вырвавшихся из места, что только что было окном вагона специального литерного поезда.
  Вот, сейчас-то точно, всё? Прошёл без царапины всю Цусиму, миновал сопки Маньчжурии в тылах японцев, оставаясь целым и невредимым... И?.. Три метра от эпицентра взрыва, не больше... Всё?!..
  Тишина проходит также внезапно, как и наступила, разражаясь вихрем звуков, врывающихся в сознание: женский визг, крики, жалобный стон, топот, брань... Звон в ушах от новой контузии. Это просто меня оглушило, не впервой...
  Отплёвываясь и кашляя, я сажусь, ощупывая тело - жутко ноет спина, но я на неё грохнулся, так что ничего сверхъестественного. Рядом кто-то стонет - это Болик, он всё время ходил справа. Лежит спиной кверху, из-под кителя вытекает красная лужа - похоже, плохо дело... Лёлика нигде не видно - по земле, смешавшись с кровью, рассыпана лишь снедь из моего свёртка.
  Возле поезда на перроне грязно-красное месиво - как раз там стояла дама с полицейским, гимназисты с женщинами находились ещё ближе... Борт вагона частично отсутствует, из рваной дыры в металле валит дым...
  - Сто-о-о-о-ой! - стараясь подняться на ватные ноги, изо всех кричу я. - Стой! - ору я, как кажется, в полный голос. Но по факту, в реальности, забитые пылью лёгкие исторгают лишь жалкий, едва слышный, писк. - Держите!.. - указываю я туда, где с земли на четвереньки подымается тёмная фигурка. Правда, уже без котелка - снесло взрывной волной...
  Ноги подкашиваются, и я беспомощно валюсь навзничь. Тот же, наоборот, сумел подняться, пытается идти! Уйдёт, скроется в толпе, сюда уже бегут люди, много людей!
  До него с десяток шагов - непослушная рука дёргает защёлку кобуры, раз, ещё раз... Есть! Давай же, ну?
  Тёмная фигурка припадает на ногу, отчаянно хромая к набегающим людям. Хромает торопливо и спешно, а я, матерясь сквозь зубы, через слёзы и жжение в глазах, пытаюсь совместить с ней трясущуюся мушку нагана. А когда цель и мушка совпадают, и я готов стрелять, кто-то с разбегу налетает на фигурку, плашмя валя её на землю. Я опускаю револьвер и обессиленно валюсь на спину - тут можно быть спокойным, теперь не уйдёт. От него - точно, не уйдёт, знаю по японским тылам и вообще, по опыту. От генерала Мищенко в принципе уйти невозможно - это полнейшая утопия, террорист без котелка.
  

  - Выпейте ещё, господин Смирнов, полегчает. - Мищенко придвигает ко мне до краёв наполненный стакан. Других генерал не признаёт, причём, как и такого современного, казалось бы, изобретения, именуемого закуской.
  В купе вагона курьерского поезда Москва-Санкт-Петербург накурено так, что можно, к примеру, устроить распродажу никотина в каком-нибудь Бологом. Распилив воздух на бруски, для облегчения транспортировки на перрон... Вытянув из пачки очередную папиросу, выпускаю облако дыма, ещё более уплотняя предполагаемый товар и опрокидываю горячую жидкость внутрь. Сказать, что стало легче - подло обмануть, но и хуже, вроде, не становится. Водка напиток особый, недаром у него столько поклонников...
  Мне снова, в который уже раз повезло - ну, не берут электриков из двадцать первого века ни снаряды с шимозой, ни японские пули. Ни даже, как выясняется, бомбы эсеров, или кем там был этот террорист... Народоволец какой-нибудь или ещё какой борец за идею - суть совсем не в его принадлежности. Дело заключается в том, что... Цепочка лиц в который раз пробегает перед глазами: Матавкин-Данчич-Линевич-Рожественский... Все они были в курсе, кто я и откуда. Теперь Витте. Остаётся... Остаётся...
  - Готов поспорить, господин Смирнов, я знаю о кошках, скребущих в вашей душе! - Я вздрагиваю, но головы не поднимаю. - И признаться, что мои помыслы заключаются сейчас в чём-то другом - значит, соврать вам. Я такой же человек из плоти и крови. Кстати, господин Смирнов, всё собирался у вас спросить... Кем являлся этот господин, по фамилии Шавг...
  - ...улидзе?
  - Именно. Придумавший то незамысловатое устройство?
  Я пожимаю плечами.
  - Простым партизаном на войне. Больше ничего о нём не знаю.
  - Но его имя помните, ведь так? И не только вы, очевидно?
  - Помню.
  - А если бы и не помнили даже, то какая разница, господин Смирнов? Не правда ли, важно не имя, а вклад человека в дело?
  Я поднимаю голову, встречаясь с ним взглядами. К чему он клонит? Разумеется, первым не выдерживаю я - ну не могу я смотреть в глаза человеку, да ещё такому, который скоро умрёт. Не прожив отмерянных судьбой как минимум лет пятнадцати просто потому, что тут, в прошлом, появился некто Смирнов.
  Мищенко тяжело подымается, делая несколько шагов по купе. Слышно дыхание с присвистом, тяжёлый вздох... Наконец, останавливается напротив, поправляя саблю.
  - Что бы то ни было, господин Смирнов, и сколько бы мне не отпустил Господь, я весьма постараюсь провести остаток дней с пользой. Чего и вам, поверьте опыту немолодого человека, желаю. Теперь же давайте ближе к делу, у нас может оставаться мало времени! У меня! - поправляется он, убирая со стола стаканы, и от этой поправки я снова вздрагиваю.
  - Итак! - он вновь садится напротив. - Сергея Юльевича более нет. Раз! Представить вас его Императорскому Величеству завтра, кроме меня, некому. Тем не менее, я постараюсь сделать всё от меня зависящее, дабы его Величество отнёсся к вам серьёзно и со всей возможной благосклонностью. Учитывая, что телеграмму о вас он получил и вас ожидает.
  Достав из кармана патроны, Мищенко ставит один слева, ударяя им о стол.
  - Теперь два, господин Смирнов. И это 'два' будет существенно важней предыдущего. Что вы собираетесь сказать завтра его Величеству? Подумайте хорошо, прежде чем ответить.
  Вопрос хоть и не застаёт меня врасплох, но ответа на него нет. И если вчера ещё я надеялся на цепь случайных совпадений (мало ли, шевельнул прошлое, всё изменилось - все мы смертны, в конце концов?), то с гибелью Витте ситуация окончательно прояснилась. А что я могу сказать товарищу царю? Кроме того, что я из будущего и тогда нате вам, господин император, получите вместе с этим знанием почётные похороны совсем вскорости! Буду молчать, как рыба? Зачем тогда я сдался Николаю? У него таких молчальников полон дворец - вся гвардия охраны наверняка пикнуть не смеет, когда он мимо ходит. Не знаю, нет ответа!
  - Не знаете?
  - Не знаю! - снова пожимаю плечами я.
  Генерал со стуком ставит второй патрон на стол. Но на этот раз, справа.
  - Его величество, как говорили мне сведущие люди, весьма склонен к мистицизму, господин Смирнов. Особенно после рождения наследника, и не без влияния... - он замолкает.
  - Её величества Александры Фёдоровны?
  Мищенко ничего не отвечает, но здесь говорить и не требуется. Больной ребёнок, несчастная мать, медицина того времени бессильна... Распутин возник как раз на этой почве, кстати. Но вот лавры второго Распутина при дворе, как бы это сказать помягче, мне не... А больше вариантов нет, ага? Я умоляюще смотрю на генерала. По глазам того понимая, что - нет. Плохо!
  - Господин Смирнов, прошу понять меня правильно. - Павел Иванович пристально смотрит на меня. - Иных вариантов, кроме как представить вас их Величествам неким пророком... Гм, человеком с даром видения будущего, я не вижу. Причём, меня совсем не интересует, о чём именно вы сможете сообщить Государю. Здесь я вам исключительно доверяю и полагаюсь на вас всецело, вы себя отлично зарекомендовали на войне. Как человек, при всём прочем умеющий сцеживать исключительно нужную информацию. Но я вынужден взять с вас слово чести, господин Смирнов... Что никогда, и ни при каких обстоятельствах вы не повернёте ваше страшное оружие, а это именно оружие, господин Смирнов, что бы вы ни говорили, против членов царствующего дома! И всегда, слышите, господин Смирнов? Всегда будете действовать на благо Романовых. Поскольку иного блага для России - нет.
  Колёса вагона под ногами бодро отсчитывают вёрсты до Питера - сколько их осталось? Триста, четыреста? За окном мелькают какие-то ни о чём не говорящие деревеньки, лесной массив... Судя по красочному рекламному проспекту на стене, наш особый курьерский поезд, ведомый 'сверхсильнымъ паровозомъ 'С'' обещает доставить нарисованное счастливое семейство из упитанного папаши, мамы, бульдога и двух карапузов в матросках, аж за '10 часовъ 50 минутъ'. Неплохо, кстати, для того времени...
  И бульдог, и карапузы, и рекламный проспект... И даже сам состав со сверхсильным паровозом, вместе с железнодорожным полотном, как и земля, что лежит под ним, принадлежат, по большому счёту, одному единственному человеку в государстве. И наши войска на Востоке империи, гибнущие в эту самую минуту в бессмысленной, плохо организованной войне... И следующая бойня, лет через девять - ещё более бессмысленная и плохо организованная... Кровавая, как и само прозвище начавшего её человека - Николай 'Кровавый'. И нынешняя революция вместе с будущей, самой страшной - тоже его рук дело, как ни крути... И дать слово чести, что я никогда не смогу действовать против него? Я назвал бы его не 'Кровавым' вовсе, пусть крови он пролил и предостаточно. Учитывая только перечисленное, назвал бы я его Николаем 'Бессмысленным'. И плевать на любые человеческие качества - будь он хоть сто раз отличным парнем и семьянином! Государем он был - никаким.
  Мищенко почти умоляюще смотрит на меня, и сердце опускается - старый вояка, до мозга костей преданный Романовым. Сколько вас таких, готовых жизнь за него положить, он легко предаст росчерком пера совсем скоро, в семнадцатом? Когда отречётся от всех вас?
  Но и отказать Павлу Ивановичу я не в силах - просит не кто-то, просит сам Мищенко. Легендарный генерал, из-за меня сейчас одной ногой стоящий в могиле.
  - Павел Иванович, давайте так... - мои руки, кажется, живут своей жизнью - сейчас вот, к примеру, трут виски. - Я обещаю вам, что Романовы не узнают от меня, кто я на самом деле и откуда. Как и даю слово, что служить буду исключительно интересам нашей и вашей родины - России.
  В течение минутной паузы мы смотрим друг на друга, и на сей раз глаз я упорно не отвожу. Будет так, как сказал, Павел Иванович. Прости попаданца.
  - Хорошо, господин Смирнов. - Мищенко первым прерывает молчание. - Давайте сменим тему. Что вы можете сказать об этом?
  Поднявшись, он достаёт из саквояжа несколько мятых листов. Чуть помедлив, кладёт их передо мной на стол. Я беру один:
  - Что это, ваше превосходительство?
  - Листовки были во множестве разбросаны по перрону, недалеко от места взрыва. Я прихватил несколько.
  Продираясь сквозь 'яти' и 'еры', я начинаю читать:
  'Свободу, свободу, свободу!' Петербургский совет рабочих и призывает ко всеобщей политической стачке! Долой самодержавие, да здравствует свобода и равенство!'
  Далее другая листовка, где крупным шрифтом идёт текст об объединении двух народных революционных партий. В частности, 'Российской социальной демократической рабочей партии' и 'Партии Социалистов-революционеров' в один блок. Во имя светлых идей, братства и равенства во всём мире. Точка.
  Мать моя женщина!.. Чего?!..
  Признаться, я мало что помню о революции пятого года - так, на уровне баррикад в октябре - декабре, Манифеста об избирательном праве и созыва первой Государственной Думы. Но, чёрт возьми... Даже на уровне тех, скромных знаний я понимаю, что 'Эсеры' с их боевой организацией, Азефом и Савинковым, и 'РСДРП', сиречь Ленин с Троцким - две совершенно разные, по программе и деятельности, партии! Пусть обе и революционные - но ни фига они не объединялись ни в какой 'комитет'! Как помню и тот факт, что основные события приходились на октябрь месяц, пресловутый 'Совет рабочих депутатов', кстати, образовался в Питере как раз осенью. Заседая в Технологическом институте, если не изменяет память...
  Так какого лешего я держу в руках эту листовку сейчас, в середине августа?!.. Я-то, наивный, полагал, что наступление на русско-японском фронте, как и непроигрыш на море наоборот, должны нивелировать те события? А никак не вырастить революционную гидру, под зычным названием 'совместный комитет'! Призывающий к свержению самодержавия - об этом, если что, в пятом году речь вообще широко не стояла? Так, на уровне разговоров! Это что же я такое породил своим попаданием, пресловутый 'эффект бабочки', что ли? Пожалуй, нет - звучит уж больно скромно. Бабочка - существо лёгкое, невесомое...
  В моём воображении немедленно возникает картинка: безмятежное голубое небо, светит ласковое солнышко над бескрайней Россией-матушкой. Ну, как безмятежное - с тучками кой-где, но всё в порядке, в общем. Плечистые мужики косят пшеницу, румяные, кровь с молоком девки в вышиванках вяжут из неё упругие снопы, мелодично распевая 'Во-поле берёзку'... Красота! Внезапно, небо темнеет, слышен громовой раскат... Что это? А это, граждане, вовсе не гром! Заполняя собой высотную синеву, наверху появляется летящее слоновье стадо с воинственно поднятыми хоботами. Грузные туши, размахивая разноцветными крыльями, зависают над в ужасе разбегающимися крестьянами, и - ну тяжело пулять... Вниз... Фантазия, подогретая алкоголем, разыгрывается у меня настолько, что у пары самых главных слонов я отчётливо различаю узнаваемые лица, черты которых поразительно напоминают Ленина с Троцким... Да уж. Эффект слонов с дерьмом, пожалуй, в самый раз! Бабочками тут и не пахнет.
  Реакция не остаётся незамеченной.
  - Чему-то удивлены, господин Смирнов?
  - Ваше превосходительство, этого просто не должно быть! Во всяком случае, сейчас! И почему в газетах, которые мне давали, я ничего такого не читал?
  - Прессу вам доставлял лично Сергей Юльевич, помнится? - Мищенко усмехается.
  - Он.
  Генерал не спеша закуривает, выпуская в потолок густое облако дыма. Возможно, виноваты плотная атмосфера с алкоголем, а быть может, игра теней... Но в призрачных контурах я явственно различаю усики с бородкой. Идентифицировать принадлежность не удаётся - Ленин с Троцким носили примерно одинаковые. Однако, явно кто-то из них!
  - Покойный полагал, что не следует раньше времени посвящать вас в некоторые... События в стране. Он и подбирал для вас соответствующие газеты. Прямо скажу, вопреки моему мнению, но я, - генерал пожимает плечами, - человек военный. Полагаю, его высокопревосходительство мог иметь на ваш счёт определённые планы?
  Дымные усы, парящие в воздухе, раздвигаются в презрительной усмешке. Словно говоря: 'А у нас тоже имеются планы. Мировой пролетариат не дремлет, между прочим, и мы...'
  В этот момент Мищенко со стуком открывает окно, и угрожающую революционную растительность выдувает из купе потоком свежего воздуха. М-да. Уж.
  Поезд мягко тормозит у очередной станции, слух улавливает протяжный паровозный гудок. В окно видна деревенская церквушка, уходящие вдаль рублёные избы с дымовыми трубами, засаженные чем-то поля. Крестьянская подвода с лошадкой в яблоках неторопливо движется по дороге вдоль полотна, в телеге расслабленно сидит мужик, не обращая никакого внимания на прибывающий состав...
   Внутри меня закипает ярость, кулаки непроизвольно сжимаются. 'Определённые планы', опять... Насколько же мне всё это надоело, кто б знал! Чувствовать себя передаваемым товаром в передающих руках! Все, все без исключения имеют на меня эти самые 'определённые планы': звёзды на погонах, карьеры, награды... Выигранные сражения, интриги при дворе, состояния! И ты, Павел Иванович, чего греха таить? Пусть и не в целях личной наживы, в отличие от других, тебе-то как раз Родина важна, но... Да тот крестьянин на подводе за окном в сто раз свободней, чем я! Даже проститутка в борделе может сказать 'хватит, надоело!', откупиться и уйти восвояси, послав 'мамку' на три буквы. У меня же откупиться и уйти - не получится. Да и послать-то некого, и совесть не позволит...
  И лишь одному человеку в этом времени не нужно от меня ни-че-го. Кроме присутствия рядом... Как это банально и как одновременно много! Пальцы непроизвольно тянутся к медальону с портретом Елены Алексеевны.
  - Рассказывайте, господин Смирнов! Что вас так удивило в листовках? - Мищенко дружески кладёт руку на моё плечо. - Очень подробно, по возможности, у нас мало времени. Слушаю!
  

  Это в двадцать первом веке можно пересесть на электричку, и добраться до города Пушкина менее, чем за час. Наверное, во всяком случае, я ни разу этим маршрутом не пользовался, да и в Питере-то бывал лишь единожды, и довольно давно. Либо, сесть на автобус, какую-нибудь гастробайтерскую газель, такси взять, наконец - да мало ли? В начале же века двадцатого - вариантов немного, и отправиться в Царское Село можно лишь с другого вокзала, так называемого Царскосельского. Да и то, сделать это лишь днём. А поскольку прибываем мы близко к полуночи, Мищенко решает заночевать в гостиничных номерах у вокзала.
  Петербург девятьсот пятого сразу производит на меня гнетущее, жутковатое впечатление. И дело отнюдь не в погоде северной столицы - в конце концов, Владивосток тоже, не курорт. Да и вырос я в Томске, а Сибирью даже в двадцать первом веке вообще принято иностранцев стращать. Дело в другом. Первое, что я слышу в открытое окно при въезде в город, это непрекращающийся, протяжный, напоминающий рёв огромного одинокого животного, заводской гудок. И в ноющем звуке мне чудится такая адская тоска, такая безысходность, что пропадает желание жить. Как минимум, пока ревёт этот монстр.
  Не успеваем мы сойти с поезда у Николаевского вокзала (копию своего московского брата), как немедленно оказываемся в почти полной темноте. Перрон освещён лишь окнами поезда, да светлым небом - несмотря на август, белые ночи ещё в силе. Ну, 'белые вечера'.
  - Что у них тут? - недовольно морщится генерал. - Электричества нет?
  - Рабочие бастуют, вторые сутки город без света... - услужливо включается в разговор полный мужчина в сюртуке, выгружающий из вагона огромный чемодан. Подойдя вплотную и быстро оглянувшись, он понижает голос до полушёпота: - В городе весьма-весьма неспокойно, господа офицеры! На Литейном, судачат, прошли стычки с полицией, есть убитые! Заводы стоят... Я сам еду с дачи, семью отсюда забрать...
  Он говорит что-то ещё и ещё, пытаясь не отставать и мелко семеня за нами - наверняка считает, что с офицерами идти безопасней. А я перевариваю услышанное: август пятого года, Питер... Этого же не было в августе в пятом году, потому что быть не могло! Мы же не в семнадцатом, ей-богу? Эдак, можно и до 'Авроры' доиграться на Неве? Целёхонька, кстати, хоть и воюет в Японском море с супостатом. Эх, надо было Рожественскому идейку подкинуть, попилить на металлолом красавицу, да продать подороже. Теперь-то поздно, опоздал я!
  Привокзальная площадь немноголюдна: при свете сумерек видны лишь извозчики, к которым немедленно, будто в игре 'царь горы', ринулась прибывшая публика. Нет, я всё понимаю - сам не раз наблюдал давку в московском метро в час пик, но...
  Сметая на своём пути любые преграды, торопясь занять заветное место в коляске, расталкивая плечами дам и отталкивая детей, вперёд вырываются, естественно, приматы мужского пола. Из гущи толпы доносится: 'Лили, скорей сюда, давайте чемоданы! Быстрей, быстрей же!!!..' и '...я тебе, стервецу, голову оторву! Мой извозчик!.. Мой, тебе говорю!!!..' Робкая стайка женщин и детей, страшась начавшегося безумия, безнадёжно теряется в хвосте бьющихся за место под солнцем. И это, простите, пассажиры 'элитного' поезда? Господи, что же тогда творится с 'неэлитными'? Сразу начинают убивать друг дружку?!.. Благородное дворянство, где ты?!..
  Зазевавшись на столпотворение, я безнадёжно протормаживаю. И вот уже меня, подхваченного человеческим водоворотом, влечёт в центр извозчичьего хаоса. Попытавшись было развернуться и отыскать взглядом своего генерала, я безнадёжно подчиняюсь безумной стихии - куда там! Бесполезно! Чувствуя, как меня сдавливает со всех сторон, я прилагаю серьёзные усилия, чтобы не упасть! Смешно будет - прошёл Цусиму и Маньчжурию, а был затоптан в Питере! Да ещё и пассажирами, торопящимися к извозчикам!..
  - Извозчии-и-и-и-ик!
  - Занимай, занимай!
  - На Забалканский мне, вполтора плачу!!!
  - На Васильевский, вдвое!..
  - Мама, мама!!!.. - раздаётся где-то рядом. - Ма-а-а-ама! Ма-а-а-а... - голосок сдавленно смолкает.
  - Ребё-о-о-оночка раздавят! Ой-ой-ой...
  Беда, ребёнка тут ещё, в самой гуще, не хватало! Растопчут же?!..
  С силой пихнув пиджак и оттолкнув чью-то рвущуюся вперёд, мощную бычью спину, получив откуда-то удар локтем по рёбрам, я нагибаюсь в поисках ребёнка. Где-ты, ну?.. Лес движущихся ног способен сплющить кого и что угодно. Куда там ребёнок - я сам едва не падаю!!! Но вот мелькает краешек светлого платьица, и сделав невероятное усилие, я буквально выдёргиваю к себе хрупкую девочку лет семи. Не забыв ощутимо ткнуть плечом буром напирающему сюртуку под дых. 'Куда-ж ты лезешь, мудак?.. Раздавишь человечка!!!'. Кажется, я говорю это вслух - да и плевать!
  - Ты чья такая? - заслонив девчонку спиной от людского потока, интересуюсь я у заплаканного личика.
  - Ма-а-а-мина! - размазывая слёзы по щекам, всё же находится она.
  - А где мама? - спрашиваю я, едва удерживаясь на ногах и оглядываясь в поисках упомянутой.
  - Здесь мама! - неожиданно басит позади мужской голос.
  И чья-то рука резко разворачивает меня к себе.
   Признаться, я не люблю грубость. И неважно - в пятом я годе, или шестнадцатом. Две тысячи, в смысле. Особенно надо сказать не люблю, когда в этот миг прижимаю к себе едва не затоптанного толпой ребёнка. Поскольку, развернув меня, рука разворачивает вместе со мной и девочку. И потому действую, не раздумывая. Как сделал бы в своём времени, да где угодно:
  Перехватив руку за локоть, в захват, я с силой её заламываю - точь-в-точь, как учили в детстве, в спортшколе. Да так, чтобы кости у хулигана хрустнули! Спасибо тренеру Василичу - давал нам азы самбо, всё на уровне рефлексов сохранилось!
  Громкий стон с треском рвущегося пиджака говорят сами за себя - хулиган оказался явно не готов к подобному развитию событий! А вот, будешь знать, как беспредельничать... А кто это у нас, кстати? Ага, тот сюртук, которому вмазал, когда ребёнка из-под его ног доставал! Ну, тогда вдвойне поделом!
  Удерживать в захвате стонущего скандалиста одной рукой, а в другой держать ребёнка весьма проблематично. И потому я, набрав в лёгкие воздуха, изо всех сил гаркаю во всю мощь:
  - Чей ребёнок, граждане?!!!..
  - Доченька, милая!..
  - Мама!!!
  Возникшая сбоку дама немедленно выхватывает у меня свою кровинку. Злобно покосившись и что-то пролопотав, мигом исчезает в начинающей редеть толпе. Так, одна проблема решена! Остаётся всего-ничего: отпустить распоясавшегося дебила и найти Мищенко. Дебил, к слову, судя по звукам, кроет меня на чём свет стоит, но теперь можно отпускать. Будет уроком... Ослабив хватку, я позволяю тому вырваться.
  - Вы!!! - на меня устремляется взгляд ненавидящих глаз с раскрасневшегося от натуги лица в щегольских рыжих усиках. - Вы мне ответите!..
  Котелок беспредельщика съехал набок, рукав сюртука держится на честном слове и двух нитках - хорошо я его приложил, нечего сказать! Но грабли больше не распускает, видно, урок усвоил. И чо дальше-то?! Что делать-то станешь? Я ж тебя уделаю на раз-два, только сунься? Всё же, нахожу в себе силы выговорить относительно интеллигентно, соответственно времени на дворе:
  - Я вам, товарищ, уже ответил. Вопросы йе?
  - Князь Оболенский. Михаил Владимирович. С кем имею честь? - тот церемонно делает шаг назад. Благо, народ схлынул и есть куда. Лицо сюртука, кажется, вот-вот взорвётся от ненависти. Ну, тоже понимаю - провести в такой позе с полминуты, да ещё на глазах публики... Я б со стыда сгорел! Но опять же - сам виноват, грубить нефиг!
  Вот это поворот! Целый князь! Не падайте духо-о-о-о-ом... Корнет... Оболенский! Поручик Голицын, налейте вина... Ни фига себе! Вот время было - кому руку ни заломай, всё легендарная фамилия!
  - Поручик по адмиралтейству Смирнов. Вячеслав Викторович! - несколько ошеломлённо представляюсь я, разглядывая героя завывательного хита Малинина.
   Вокруг нас уже образовалась порядочная кучка зевак. Остальные, не успевшие захватить и отстоять извозчика, понемногу присоединяются, увеличивая аудиторию.
  - Поручик... Сдаётся мне, вы понимаете, что мамочка крайне дурно вас воспитала? Мужицкие манеры и сукно на ваших плечах - несовместимы. Я про ваш мундир, дражайший! Хотя, откуда вам это понять?
  Стервец явно работает на публику. И не зря, надо сказать - вокруг слышны первые смешки. Вот, что за напасть - всегда теряюсь в таких ситуациях!!!
  - Снова нарываетесь? - тихо отвечаю я, сжимая кулаки.
  - А что, по-серьёзному трусите? Поручик, вы не в деревне, забудьте её, здесь столица! - насмешливо и нарочито громко смеётся он, надвигаясь на меня. - Кулаками махать езжайте-ка в свою Сызрань!
   И тут Сызрань... Никогда не понимал, что несчастный город такого сделал, чтобы употреблять его как бескультурное нарицательное! Ну, город, ну, на Волге... Додумывать времени нет: кровь бросается мне в лицо, и плохо понимая, что делаю, я кладу руку на кобуру. Публика вокруг мгновенно расступается, стихнув.
  - Тише, тише... Господин поручик, не здесь и не сейчас! - всё так же насмешливо, но уже тише произносит Оболенский. - Куда к вам прислать доверенных лиц? Адрес?
  - Адрес?..
  - Ну да, да, поручик, адрес! То место, где вы обитаете, дражайший! Представили себе? Улица, дом... Забыли? Или, хотите решить дело чести через офицерское собрание?
  Я замираю в полном ступоре. Поскольку где мы остановимся, я не помню! А зачем ему адрес-то? Что за вопрос? И только сейчас до меня начинает доходить: так он же, чёрт возьми, меня вызывает! Дуэль, что ли?!..
  Видя моё замешательство, князь состряпывает участливое лицо:
  - Несчастный флот!
  Вокруг вновь слышатся смешки. Вдохновлённый реакцией публики, тот продолжает, картинно жестикулируя:
  - ...О сколько бед тебе досталось, когда в тебе такие...
  Закончить про наличие бед во флоте тот не успевает, поскольку за спиной раздаётся знакомый голос:
  - Господин поручик не будет с вами драться, господин Оболенский... И попрошу вас прекратить балаган. Господин поручик, идёмте!
  При виде генеральского мундира гопота, носящая княжеский титул, затыкается. Лишь насмешка в глазах говорит лучше любых слов. Насмешка, так хорошо знакомая любому мужчине: ты просрал, лузер, а я на коне. Самец я, йо-хоу!!! А посему - вали отсюда, чмо.
  Почти механически я разворачиваюсь, оставляя за спиной довольного князя и не менее довольную публику. Следуя за генеральским мундиром и с каждым шагом удаляясь от места унижения, я почему-то вспоминаю детство. Вот так же точно мама, наверное, забирала меня со двора, уводя от хулиганов! Забирала и вела домой, под крыло - слёзы вытереть да сопли убрать. Наверное, так и надо - я ведь важная персона, знаток будущего... А Мищенко, стало быть, мама?!..
  Взрыв хохота за спиной заставляет меня сжать кулаки. Кажется, я различаю даже пару произнесённых вполголоса слов: это 'гувернантка' и 'мальчик'. Кровь бросается в лицо и я останавливаюсь.
  - 'Гранд Европа'! - развернувшись на каблуках, мигом вспоминаю я название гостиницы. - 'Гранд Европа', слыхали?..
  Плевать на всё, будет тебе дуэль! Хочешь - давай!
  - Господин поручик хотел сказать, 'Гранд отель Европа'! - выйдя из-за моей спины, становится рядом генерал.
  - С кем имею честь? - Оболенский подходит ближе.
  - Генерал-адъютант его величества Мищенко. Павел Иванович.
  Фамилия производит впечатление мгновенно. Смешки вокруг сразу прекращаются, и в наступившей тишине генерал отчётливо чеканит:
  - И не позднее шести утра, господин Оболенский! Мы с господином поручиком ожидаем ваших секундантов.
  

  В номере гостиницы, освещённом, за отсутствием электричества свечами в изысканном канделябре, углы теряются в кромешной тьме. Многое, наверное, могут рассказать эти углы - 'Гранд отель Европа' весьма популярное место! Тут наверняка останавливался Достоевский, возможно, кстати, работая над своими 'Бесами'. Не исключено, обдумывая тот или иной поворот сюжета, даже выхаживал из угла в угол в этой самой комнате, представляя в своих фантазиях несчастную Рассеюшку... Хотя, чего там фантазировать - достаточно свернуть с Невского и пройти пару кварталов, вглубь города. А быть может, сюда приезжал и Гоголь, также меряя шагами пространство. И кто знает, его 'Мёртвые души' - не здесь ли зародились? Возможно, что и так. Но сейчас по этому номеру из угла в угол нервно вышагиваю я, под укоряющим взглядом генерала Мищенко.
  Всё решилось достаточно быстро - уже спустя час после заселения к нам в дверь постучался секундант Оболенского, гвардейский поручик. А спустя два убывший с ним генерал явился обратно, хмуро, поставив чемоданчик с дуэльными пистолетами у шкафа и усевшись в кресло. Коротко пояснив, что оружие куплено, место условлено. И что завтрашним утром мне действительно предстоит стреляться с князем Оболенским. Задирой и местным Питерским дуэлянтом - вот, угораздило же, ей-богу? Это ещё полбеды. Как выяснилось со слов Павла Ивановича, князь Оболенский является адъютантом не абы кого, а, собственно, дяди царствующего императора. Того самого Александра Михайловича, или Сандро, что допрашивал меня во Владике! Вот и не верь после этого в совпадения. Странная штука, моя судьба здесь - даже случайные встречи оказываются словно кем-то спланированными. Вопрос - кем...
  Сделав очередной круг и остановившись у портрета Багратиона, я нарушаю тягостное молчание:
  - Павел Иванович, может, всё-таки послушаете? Давайте я всё же расскажу, пока есть время?
  - Нет.
  - Почему?
  - Потому что, господин Смирнов, всего вы мне всё равно рассказать не успеете, а я - всё равно не запомню. Да и сами представьте, что я скажу его Величеству в случае вашей смерти? Сопровождал, мол, человека с пророческим даром, а его пристрелили по дороге, на дуэли? Думаете, что говорите вообще?! - недовольно теребит седой ус генерал.
  Я останавливаюсь, будто вкопанный. Неприятная догадка шилом пронзает мозг:
  - То есть, если завтра я буду убит?..
  - Не завтра, господин Смирнов, а уже сегодня. На часах четверть второго, секундант князя Оболенского прибудет в шесть.
  - Ну, сегодня, то вы-то что?..
  - Что, что... Вынужден буду пустить себе пулю в лоб, а вы что думали?
  Да, да, помню... Ты ведь так и погиб в восемнадцатом, Павел Иванович. Когда к тебе вломились большевики и потребовали снять погоны... Слово 'честь' для тебя не пустой звук, отнюдь! Интересно только, это понятие для тебя, к примеру, и Оболенского - одно и то же? С Багратионом вот, что укоряюще смотрит на меня с картины, даже не сомневаюсь. А с тем, тоже типа 'князем'?
   Я обессиленно бухаюсь в кресло, стараясь привести в порядок мысли. Итак, мне необходимо в Царское село, к его величеству Николаю Второму. Необходимо край как, ибо если я не доберусь - всё моё пребывание в прошлом окажется пустым пшиком. Но вмешались непредвиденные обстоятельства, и утром у меня дуэль на пистолетах с князем Оболенским. О том, что я услышал от Мищенко по поводу моей несдержанности я предпочту не распространяться. Но - вызов есть вызов, и если я согласился, иного пути нет. Иначе - позор.
  Но - ближе к делу! Оболенский со слов Мищенко опытный дуэлянт и отличный стрелок, чего не скажешь обо мне. Единственным утешением может служить тот факт, что фехтовальщик он ещё более отличный, и предпочитает всё-таки драться на саблях. Слабое утешение, мягко говоря, с моим-то опытом стрельбы из пистолета... Последний раз я это делал в Маньчжурии по казакам-предателям, и неплохо, надо сказать! Но вот до этого - на стрельбище лет двенадцать, если не тринадцать назад, учась на военной кафедре. Но тут уж... Как это будет выглядеть, интересно? 'Господа, к барьеру'? У нас, кстати, будет дуэль именно с барьерами. В моём дилетантском представлении 'барьер' всегда рисовался некой деревянной перегородкой, причём, у каждого стрелка он был свой. И вот из-за этой-то перегородки, укрываясь от пуль противника, и должны были палить друг в дружку стрелки, вплоть до первого удачного попадания. Но по факту, как оказалось, дело обстоит совсем иначе - барьер лишь условная точка, от которой стреляешь в противника. С двадцати, кстати, шагов - прям, как у Пушкина...
  Сравнение ни к месту заставляет сердце уйти в пятки - я видел, как умирают в этом времени. С примитивной анестезией, без шанса на выздоровление... Насмотрелся на 'Суворове' после сражения! И что пришлось пережить перед смертью великому поэту, вообще без обезболивающих - отлично себе представляю! Медицина, кстати, далеко вперёд не ушла с того времени, всё у неё ещё впереди. И если я останусь жив, то очень позабочусь перед Николаем, чтобы хоть антибиотики появились... Опять, если жив!!! Да что ты будешь делать!!!
  Соскочив с кресла, я снова начинаю мерять шагами пространство. Вышагивая из осточертевших уже углов обратно, в осточертевшие углы. Мимо портрета Багратиона и задумчивого Мищенко, ни на чём другом взгляд просто не фокусируется!
  Пока мы добирались до гостиницы, генерал провёл мне краткий ликбез по правилам поединков, и наш с Оболенским будет выглядеть так: пистолеты специально для нас приобретутся капсюльные, однозарядные - их покупка дело секундантов князя. На однозарядных, кстати, настоял генерал - подозреваю, неспроста. Надеется на осечку или промах Оболенского? Уверен, что да. Стрельба начнётся по команде распорядителя, с двадцати шагов - у каждого по одному выстрелу. Присутствовать будут: доктор и секунданты. Порядок первого выстрела определяется монеткой... Всё!
  И вот тут, в эту самую минуту, едва ли не впервые за всё время пребывания тут, в прошлом, в мою душу начинает вползать худшее, что может случиться в подобной ситуации. Сердце начинает сжиматься от липкого, холодного, захватывающего медленно, но верно всё тело, страха скорого небытия. Я не думал о смерти, когда стоял на мостике броненосца под огнём японских орудий - тогда окружающее воспринималось мною, как крутой блокбастер и было скорее интересно. Не вспоминал о ней и позже, в рейде по японским тылам - вокруг была действующая армия, а я её составляющей, боевой единицей. И плечи товарищей рядом придавали уверенности, что всё закончится хорошо. Я не успел даже вспомнить о близкой и такой возможной гибели, когда террорист вчера бросал бомбу в вагон Витте - осознание пришло позже, когда всё уже обошлось... Да и что это за осознание - я остался жив и без единой царапины, а это уже значит, что всё хорошо. Но сейчас, ожидая скорого рассвета... Зная, что утром в тебя специально будет целиться человек с целью тебя убить... Это непросто!..
  - Хотите совета, господин Смирнов? - слышу я за спиной усталый голос.
  Я останавливаюсь в очередном тёмном углу. Сейчас наверняка начнёт говорить, что всё обойдётся, или, наоборот - впадёт в фатализм, чему быть мол, тому не миновать.... Морали-то мне Мищенко уже все отчитал, по поводу безответственности и все дела. Ну, допустим! Всё равно выбора нет, придётся слушать - сам ведь и виноват! Надо было уйти там, на вокзале вслед за Мищенко, а не дёргаться, как пацан...
  - Давайте! - не оборачиваюсь я.
  Слышно, как генерал потягивается до хруста в суставах, затем неторопливо подымается с кресла. И когда я уже готов не выдержать и вновь продолжить изучать углы, до меня доносится укоризненное:
  - Ложитесь-ка спать, господин Смирнов! Ну, умрёте утром - велика ль беда? Рано или поздно с каждым случится, никто не вечен. К тому же, мне с вами, как ни крути, а вдвоём всё одно - веселее будет...
  С этими словами Мищенко проходит мимо остолбеневшего меня, исчезая в темноте спальни. Откуда слышится недовольное бурчание:
  - ...А то я на ваши терзания гляжу - в глазах рябит... Ночь за окном, а спозаранку секунданты разбудить изволят. Спать, господин Смирнов, слыхали мой совет? Тушите свечи и не мешайте уже вашей ходьбой! Ей-богу, не поручик, а институтка какая... И что у вас там за будущее такое, где все настолько нежные?!..
   Раздаётся возня, ещё пара неразборчивых фраз, и через минуту ушей моих достигает едва нарождающийся, но с каждым вдохом набирающий силу беззаботный, молодецкий храп. А как храпит генерал-адъютант - врагу спать в радиусе версты не пожелаешь! Короче, если не отключился раньше или не труп - беда... Постояв ещё немного и перекрестившись на портрет Багратиона, я в растрёпанных чувствах бухаюсь на кожаный диван. День был тяжёлым и трудным, а потому... От гигантского зевка едва не сводит челюсти. Потому... Перед глазами, кружась в Венском вальсе, проносятся Троцкий с Лениным. Подмахивает им, дирижируя автоматом Калашникова, рыжий детина, до боли напоминающий князя Оболенского. Только почему-то в папахе со звездой и японском мундире. Что за?.. Сон накрывает меня, и я проваливаюсь в тартарары.
  

  - Господин Смирнов! Господин Смирнов, подымайтесь! - твёрдая рука бесцеремонно теребит моё плечо. - Вставайте уже, ну? Секунданты ожидают, выезжать пора!
  Если до последних слов у меня оставалась призрачная надежда, что грубые толчки - продолжение кошмарного сна, то при слове 'секунданты' - утро обдаёт изнутри студёным, ледяным холодом. Отчаянно цепляясь за остатки ускользающего, безнадёжно таящего дымкой сновидения, разум с трудом включается в реальность - будущая дуэль вовсе не сон. Раз секунданты уже ждут, это значит, что всё готово. Готово к тому, что некто Оболенский ждёт момента, чтобы в тебя, Слава, в упор стрелять. И самое жуткое в такой ситуации, что я самолично, своими ногами, руками и всеми совершаемыми действиями буду делать всё, к этому мигу меня приближающее. Сейчас я умоюсь и поправлю перед зеркалом мундир, ровно одев фуражку. Затем покину гостиницу и заберусь в коляску, где меня ожидают друзья моего будущего убийцы. Разумеется, поздоровавшись с ними и даже представившись - поручик по адмиралтейству Смирнов, господа... Хотя, какой я, к чёрту, поручик?.. Говоря по сердцу, я ведь даже на дуэли не имею права драться с Оболенским? Не дворянин ведь я, не положено?..
  Шокированный пробуждением разум на миг цепляется за призрачную надежду: а может, так и поступить? Я, мол, не дворянин и прикидываюсь? Не имею права с вами драться, князь, и всё само собой как-то утрясётся? Дуэли не будет! Позор? Так и что?! Жизнь важнее?..
  Я открываю глаза. И первое, что вижу рядом, напротив - это строгое лицо Павла Ивановича. А уже в следующую секунду вспышка надежды бесследно угасает, даже не успев толком загореться. Потому что дуэль - состоится, и ничего не утрясётся. Как и не рассосётся - ничто. И никакой соблазн избавиться от жгущего душу страха - не сработает. Существуют в жизни моральные обязательства, с которыми невозможно бороться, как бы не хотелось приказать телу жить...
  Вздохнув, я подымаюсь с дивана, застёгивая рубашку. Воротничок - поправить, ремень - на последнюю дырку...
  - Побрейтесь, у вас пять минут! - Генерал скептически оглядывает меня сверху до низу.
  А когда я уже в ванной пытаюсь торопливо справиться с выскальзывающим помазком, то замираю от звука знакомого голоса:
  - Вы полагаете, я не боялся, когда дрался впервые?! Да я уснуть не мог всю ночь, вы ещё молодцом держитесь... С Богом, Смирнов!
  Резко повернувшись, я не вижу за спиной никого, а шум воды заглушает все остальные звуки. Лишь полотенце на двери тихонько раскачивается. Раскачивается так, будто дверь только что бережно прикрыли.
  

  - Вот мы и прибыли, господа! - соскакивает с подножки молодцеватый штабс-капитан, второй секундант. - Ваше высокопревосходительство, господин поручик, прошу!
  Сунув извозчику крупную ассигнацию, офицер негромко инструктирует возницу, указывая обратно. Не уезжай, мол, далеко, братец, что-то в этом роде... Пригодишься скоро! Симпатичный, кстати, парень этот капитан - всю дорогу вёл себя предельно дружелюбно по отношению ко мне. Напрягаясь, конечно, от генеральского присутствия в коляске, но... Мне нравятся такие люди - легки в общении и обаятельны, мгновенно вызывают непринуждённую симпатию. Попытавшись спросить, где я служил и служу и услыхав про 'Суворов' с Маньчжурией, вмиг неподдельно зауважал, это хорошо видно по изменившимся интонациям. Чем-то неуловимо напоминает мне, кстати, Матавкина этот капитан Ясинский... Штабс-капитан. Эх, Аполлоний, Аполлоний...
  На небольшой поляне нас уже ждут: с краю, под деревьями расположились трое. Оболенский, делая вид, что не замечает нас, подчёркнуто непринуждённо общается с гвардейским поручиком - тек самым, с которым Мищенко ездил ночью за пистолетами. Несмотря на тёплую погоду, одет гвардеец в тёплую, осеннюю шинель. До меня доносится раскатистый хохот, от которого становится не по себе. Ясно, что играет на публику, конечно, но... Но для того, чтобы перед дуэлью работать на аудиторию, да так естественно, тоже нужны внутренние силы, и немалые. Я вот, к примеру, сейчас не смогу так ржать. Хоть кол на голове теши. А кто третий? Пожилой угрюмый мужчина с чемоданчиком стоит в сторонке, сверля нас недобрым взглядом. Ага, это, наверное, доктор? Не хотел бы я оказаться на операционном столе у такого доктора, кстати - напоминает Франкенштейна из какого-то фильма...
  Дождавшись отъезда извозчика, мы втроём приближаемся к остальным участникам. Медленным, неторопливым шагом - но как же быстро, чёрт возьми, мы идём! Бежим, кажется мне, стремительно несёмся!
  Оболенский, наконец, изволили нас заметить - смех прекратился, на лице подчёркнутая серьёзность. Церемонный поклон от нас - первым слегка кивает Мищенко, теперь надо мне? Что-ж, я тоже кивну, хорошо! Все трое слегка кланяются в ответ. Ох уж эта вежливость, побрал бы её чёрт! Опять, чёрт... Второй раз за последние несколько секунд вспоминаю! Дурная примета? И ещё Ясинский похож на Аполлония... Да что ж такое-то! Стоп, взять себя в руки. Держаться! Ему, Оболенскому, тоже должно быть страшно! Должно быть, как ни крути! Не сумасшедший же он, ведь только они - не боятся?
  - Господа, имею честь лично представить генерал-адъютанта его величества Павла Ивановича Мищенко, все мы слышали о ваших рейдах, ваше высокопревосходительство! - церемонно нарушает тишину Ясинский, уважительно вытянувшись.
  Мищенко поочерёдно пожимает руки всей троице. Оболенский подчёркнуто серьёзен, старается держаться независимо. Даже пытается изобразить на лице подобие уважения.
  - Его высокопревосходительство является единственным секундантом господина Смирнова, поручика по адмиралтейству! Господин же Смирнов, - уважительно продолжает штабс-капитан, - Как мне удалось выяснить по дороге сюда, участник недавнего Корейского сражения, в экипаже флагманского броненосца 'Князь Суворов', господа...
  Я не смотрю на Оболенского. Но боковым зрением замечаю, как и без того понурое лицо князя меняет выражение.
  - ...А также, господа, участник последнего рейда на Мукден вместе с его высокопревосходительством. О котором все мы, конечно же, читали в газетах! - скромно завершает тот свою речь.
  На Оболенского я всё так же не смотрю, зато наблюдаю лицо второго офицера, что в шинели - поручика гвардии. В минуту назад подчёркнуто-холодном взгляде того сейчас читается неподдельное уважение. Или, мне так просто кажется? Эх, сказать бы тебе для острастки, к КОМУ я сегодня должен ехать, да КТО меня ожидает в Царском Селе... Подозреваю, ожидает в весьма растрёпанных чувствах, но... Но так нельзя - наверное? Тайна и все дела?..
  Справа слышится громкое покашливание, и знакомый голос уверенно сообщает то, о чём я сейчас думаю. Вот, Пал Ваныч, я б тебя обнял, уловил же ты ситуацию, просто красавчик!
  - Господа, мы с поручиком просим прощения за столь ранний час для назначенной дуэли... Дело в том, что господина Смирнова сегодня ожидает лично его Императорское Величество. Потому не станем медлить и давайте уже приступим!
  Я перевожу взгляд на собственно, лицо князя. Странно, но упоминание императора, кажется, не производит на него должного впечатления. Почему?
  Казалось бы, так опростоволоситься: мало того, не ожидал увидеть на вокзале легендарного генерала, так ещё и вызванный тобой, казавшийся штабным писарем поручичек вдруг оказывается боевым офицером, прошедшим все недавние значимые сражения? Поди, ещё и стрелять умеющим прилично, ага, князь?.. Во всяком случае, судя по представленному резюме? У тебя же должна душа в пятки сейчас уйти, но почему не уходит-то? Я чего-то не знаю в этом времени? Нормально, то есть, стреляться с человеком, которого сегодня ждёт император?
  Капитан Ясинский неожиданно делает шаг вперёд, встав между мной и Оболенским. Дружески взглянув на меня и повернувшись к моему противнику, произносит громко:
  - Господа!.. Я буду искренен сейчас, прошу со всей ответственностью... Пользуясь старинным обычаем поединков, я прошу подать друг другу руки и примириться. Ну же, господа? Ссора между достойными людьми бессмысленна, кровопролитие - убийственно! Князь, прошу же вас?..
  Оболенский медлит. Наконец, коротко поклонившись, медленно протягивает мне ладонь:
  - Господин поручик, - растягивая каждое слово, выдавливает из себя он. - Коль был неправ, прошу не держать обид... Примиримся?
  На поляне воцаряется мёртвая тишина - слышно лишь, как в ветвях липы где-то сверху недовольно чирикает какая-то птаха. Взгляды всех присутствующих устремлены на меня и на протянутую руку князя. А я...
  Что со мной, эй? Пять минут назад мечтающий где-то в фантазиях, в глубине души даже не смеющий рассчитывать на такой расклад... Промучившийся всю ночь, приготовившийся к смерти и так страшившийся этой дуэли, я медлю?!..
  Неожиданно в голове мелькает эпизод из далёкой юности. Первая любовь, двенадцать лет... Я впервые провожаю свою первую девушку, с которой вчера первый раз поцеловался, к ней домой по вечерним, осенним переулкам. Несмотря на дождь мы радостно смеёмся и строим даже какие-то планы - вот вырастем, поженимся, представь?.. Ты меня любишь? Конечно, да! На всю оставшуюся жизнь, клянусь! А ты? Ещё бы!
   Район у неё не самый благополучный, но влюблённым ведь всё можно, так? Оказывается, нет, не всё... Я понимаю это, когда у её дома мы натыкаемся на несколько тёмных кожанок, мерцающих угольками сигарет. От внезапного удара из глаз снопом сыпятся искры, а дальше они превращаются в постоянный, взрывающийся в голове с тупой периодичностью, фейерверк. Кто-то говорил о 'пацанских понятиях', не позволяющим типа трогать типа идущего с девчонкой? Ха!!! Отчаянная попытка дать сдачи и вмазать куда-то в темноту заканчивается для влюблённого рыцаря совсем плохо: меня долго пинают уже лежачего, на земле, прямо на её глазах. А на следующий день, когда о случившемся прознали 'старшеки' и всё-таки была 'стрела' (ибо совсем беспредел, какие-то понятия всё же существовали), мне и предложили помириться. Вот так, просто, те же, кто меня бил. И мне пришлось подать руку в ответ, потому что 'блатным' я не был и отлично понимал, что сдачи пятнадцатилетним дать не смогу - уроют при встрече окончательно. Как-то, так... Девяностые, мать их перемать...
  Почему я сейчас, в далёком прошлом, стоя на дуэли я вспоминаю именно тот эпизод, с ещё не родившимися ублюдками? Не знаю, ведь в жизни после случались намного более показательные случаи. Встречалась позже и золотая молодёжь, дети богатых и преуспевающих родителей... Просто люди у власти, решившие, что им всё дозволено... Но в памяти напрочь запечатлелся именно тот, первый эпизод, из детства. Который и проносится в голове вихрем. И, демонстративно отведя руки за спину, я твёрдо отвечаю Оболенскому:
  - Нет. Будем стреляться.
  Вздох проносится среди присутствующих. Офицеры с доктором молча расступаются, Ясинский быстро уходит куда-то в сторону, князь молча делает шаг назад. Я стараюсь не смотреть на Мищенко, а когда мы всё же встречаемся взглядами, то...
  Генерал подмигнул, мне не показалось? Че-го?!..
  Время вдруг убыстряется до невозможности. Вот запыхавшийся штабс-капитан уже открывает ящик с пистолетами:
  - Выбирайте, господин поручик!
  Безразлично тыкаю в ближайшую реликвию. Успев отметить про себя, что именно такими, наверняка, стрелялись Пушкин и Лермонтов... Всё равно! Оружие немедленно извлекается и вручается мне. Прохладная лакированная ручка непривычно ложится в ладонь - как неудобно... Специально так придумано?..
  - Князь?..
  - Взял.
  - Господа секунданты, необходимо зарядить, прошу вас... Определяем очерёдность, господа. Что выбираете, господин поручик?
  - Решка.
  Монетка, сверкая на утреннем солнце, падает у моего сапога. Прокатившись немного на ребре замирает на мгновение, и ложится плашмя.
  - Вы второй, господин поручик.
  Плевать.
  - Господа, стрельба с двадцати шагов!.. Условные барьеры - дощечки на тропинке! Солнце хоть и сбоку, но всё же... Ещё монетку?.. Сейчас! Что выбираете, господин поручик?..
  - Решка.
  - Ваша позиция со стороны деревьев, господин поручик. Князь, вы стреляете с поляны. Расходимся, господа! На счёт три начинайте сходиться! Господин доктор?
  - У меня всё готово!
  - Ваше высокопревосходительство? Желаете вести дуэль как старший в чине среди секундантов?
  - Передаю это право вам, господин штабс-капитан.
  - Принято.
  Словно во сне я отхожу к дереву, сжимая в руке пистолет. Развернувшись у могучего ствола молча наблюдаю, как Оболенский уходит на середину поляны. Наконец, его фигура останавливается. Офицеры и врач удаляются чуть в сторону, становясь сбоку тропинки.
  - Итак, господа! Приготовились!.. - доносится голос Ясинского.
  Наступает тишина.
  - Один!
  Я, наконец, подымаю пистолет, разглядывая красивый узор на рукояти. Недешёвый, похоже! Князь не поскупился на оружие! Или, заплатил Мищенко? Чёрт его знает, всё равно! Шестигранный ствол, кстати... Интересно, какой калибр у этой зверюги? Отдача наверняка убойная!
  - Два!..
  Прицельной мушки нет, придётся целиться на глазок. В общем, палить, как Бог на душу положит. Может, оно и к лучшему?
  - Три! Сближайтесь, господа!
  Жалко-то как... Капитан реально переживает, видно. Как лицо его светилось, когда пытался нас примирить! Добрая душа, да и гвардеец, похоже, парень неплохой - один князь у вас полудурошный... Гопота питерская, понимаешь. Но надо идти, похоже? Тело, вперёд же, ну?!.. Пшло!!!
  Ватные ноги делают первый шаг. Это только первый самый трудный, после пойдёт легче! Второй, третий!!!..
  Дощечка, лежащая поперёк тропинки становится ближе с каждым сделанным шагом. Фигура напротив тоже приближается, я могу уже рассмотреть каждую пуговицу на княжеском сюртуке! Это до него шагов сорок, а что же будет на двадцати?! Совсем ведь близко?
  В полной тишине я дохожу до своей деревяшки и останавливаюсь. Князь немного опаздывает, но вот и он уже стоит у своей... Итак?
  Рука его медленно, очень медленно подымается. Сейчас, сию секунду его пистолет посмотрит мне прямо в лицо, и тогда...
  Я крепко зажмуриваюсь до боли в зрачках. Говорят, на пороге смерти перед глазами проносится вся жизнь? Но у меня ведь ничего не проносится, мне просто очень страшно? Значит, я не умру?!.. Раз, два...
  Резкий свист нарушает тишину. Этот звук я не спутаю ни с чем - свистеть так может только его высокопревосходительство, и только в одном случае - если рядом...
  - Господин Оболенский, ещё движение, и получите пулю в лоб! - слышу я спокойный голос Мищенко. - Медленно, князь, очень медленно опустите пистолет и бросьте на землю! Господа, никому не двигаться! Дёрнитесь - схлопочете пулю.
  Я открываю глаза. На поляне почти ничего не изменилось - всё так же чуть поодаль замерли капитан с поручиком, доктор с чемоданчиком стоит в сторонке... Только мой единственный секундант вышел немного вперёд, встав почти между нами. В руке у генерала револьвер, смотрящий дулом аккурат в лоб князя Оболенского. Что такое?!
  Шелест травы позади меня. Обернувшись, я вижу, как из леса вышли трое офицеров, держащих в руках револьверы. Я чего-то не понимаю? Что здесь происходит вообще?!
  Удивлённо повернув голову обратно, к поляне я хочу крикнуть, чтобы Мищенко отошёл и дал нам продолжить наконец, разобраться! Приказал тем, кто за моей спиной уйти прочь! Спасать таким образом меня - да что я в конце концов, ребёнок? Это же дуэль? Так нельзя?!
  Время останавливается, начиная течь медленно-медленно! Будто в покадровом воспроизведении я вижу, как гвардии поручик делает резкое движение рукой, к кобуре. И в ту же секунду как подкошенный падает, покатившись по траве подобно мячику. Грохот выстрела, сшибившего его с ног, звучит рядом с моим ухом - стрелял один из тех, кто позади. Ясинский с доктором не двигаются, князь всё ещё держит пистолет в руке, не бросая. Я замираю не дыша. Потому что понять, что происходит - не в состоянии.
  - Князь? - слышен голос Мищенко. - Бросьте немедленно либо стреляйтесь! Ну же?!
  На лице Оболенского отражается внутренняя борьба. Наконец, пальцы его руки разжимаются, и пистолет падает в траву.
  Сделав несколько шагов, Мищенко поднимает оружие, осматривая его и чему-то усмехаясь. Затем, подойдя ко мне, протягивает руку:
  - Дайте-ка сюда ваш, господин Смирнов?
  Я безропотно отдаю ему пистолет. Вышедшая из леса троица тем временем молча окружает оставшихся на поляне, не убирая оружия. Кто-то нагибается над подстреленным гвардейцем...
  Я даже не успеваю ничего подумать и тем более среагировать. Быстро приставив мой пистолет к своему лбу, генерал жмёт на курок. Негромкий щелчок.
  Обернувшись и подняв вторую руку, Мищенко громко спрашивает:
  - Что-ж, теперь сомнений не остаётся. Так ведь, князь? Не хотите то же самое проделать из вашего оружия? Ведь замок на нём в порядке?
  Оболенский подавленно молчит, не шевелясь.
  Грохот выстрела разносится над поляной.
  - Подобное шулерство, господа, вызовет немало вопросов у дворянского собрания. На вашем месте, князь, я бы всё-таки застрелился - славная некогда фамилия опозорена навеки... Что там с подстреленным?
  - Отходит, ваше высокопревосходительство! Не жилец...
  - Ну-с, господа, степень вины каждого из вас установит подробное следствие, надеюсь. Господа офицеры, прошу лично убедиться в подвохе! - с этими словами он бросает оба пистолета в траву. - А также обыскать тело поручика - уверен, за поясом, под шинелью у него найдёте точно такие же. Когда тот окончательно отойдёт в мир иной, разумеется... - с этими словами генерал берёт меня под руку, понижая голос:
   - А нам с вами, господин Смирнов, необходимо торопиться! Поезд в Царское Село отходит ровно в девять. Господа, лошади за лесом, я правильно понимаю? Идёмте уже скорей - чего встали, как истукан? Апостол Пётр, господин Смирнов, встретится нам с вами, видимо, не сегодня - хотя кто знает? Я сам уже ничему не удивляюсь, находясь рядом с вами...
  И генерал уверенно увлекает всё ещё ничего не понимающего меня за собой. В голове моей, помимо полной каши, бултыхается лишь одна мысль: 'Хорошо всё-таки жить! И какое всё-таки тёплое тут, в пятом году, утреннее солнце!'
  
  

  Глядя из окна купе на мелькающие палисадники, в глубине которых притаились будто игрушечные, раскрашенные домики (дорога в Царское Село мало чем отличается от потёмкинских деревень, по ней же ездит потомок Екатерины), я с трудом перевариваю полученную информацию.
  Оказывается, Мищенко ещё на вокзале заподозрил, что дело нечисто, и что вызывающее поведение адъютанта дяди Николая второго - явно неспроста. Но шума подымать не стал, решив самолично разобраться в подозрениях. Приобретение вместе с секундантом Оболенского дуэльных пистолетов и условия дуэли - всё происходило в обычном порядке, и генерал готов был уже остановить поединок, наплевав на тонкости кодекса и нюансы (Россия дороже!), но решил всё-таки повременить, дождавшись развязки. Для чего и смотался ночью в казармы Преображенского полка, без шума условившись с тремя бывшими сослуживцами. Всё шло своим чередом и было разыграно, как по нотам - мы прибыли на условленное место дуэли, и князь даже предложил мне помириться. Впрочем, со слов Мищенко, сделал он это настолько вальяжно, что у меня не должно было оставаться выбора. Что я, в итоге, и сделал, решив стреляться.
  На этом месте рассказа, кстати, я глубоко задумался. В общем-то, в моём времени сама по себе протянутая рука служит жестом примирения, и я вполне мог бы её пожать, не опозорившись, даже на тех условиях. Ну, накосячил кто-то, после передумал и руку подал - мир, дружба и все дела? Грубовато, конечно, но так бывает - осознал, типа. А в пятом году, оказывается, всё по-другому? Здесь огромное значение имеет, КАК это проделано. Тонкости мерлезонского балета, пропади они пропадом, не разбираюсь я в них! Ну, да ближе к делу.
  Пистолеты согласно жребия выпали наши - те, что находились у Мищенко - генерал лично зарядил их и проверил. И вот тут-то он и увидел то, чего не заметил, поглощённый прощанием с белым светом, я. Когда проверять оружие взял штабс-капитан Ясинский, что так мило общался со мной по дороге, тот, делая вид, что проверяет заряды, на пару секунд отвернулся к поручику. Всего-то и делов, ничего вроде не произошло, но... Но после этого генерал готов был поклясться, что случилась подмена. Учитывая свободно распахнутую шинель поручика и несколько быстрых движений, не укрывшихся от наблюдательных глаз. Впрочем, на случай беспочвенности подозрений у Мищенко, как обычно, была заготовлена своя, обратная дорога. Таков уж он, этот человек.
  И когда я спросил его:
  - А если бы оказалось, что вы ошиблись? И оба пистолета оказались бы с рабочими ударными замками?
  То, задумчиво затянувшись папиросой, он поглядел на меня снисходительно. Выпустив в потолок несколько дымных колец, просто ответил:
  - Тогда я застрелился бы из вашего пистолета, господин Смирнов. В чём проблема?..
  Рассматривая мелькающие за окном телеграфные столбы, с каждой минутой приближаясь к Царскому Селу, я удручённо размышляю, что некая железная рука, прочно и мёртвой хваткой вцепившись мне в горло, сжимает свои тиски всё прочней. Сегодняшняя попытка убить меня 'по правилам' не увенчалась успехом - убийцы остановлены и будут преданы офицерскому суду чести. Кроме одного, у которого суд будет иным... Но это сегодня, а что случится завтра, послезавтра? Уже без каких-либо правил? Когда у тебя во врагах находится дядя императора, Александр Михайлович? В том, что подобные совпадения неслучайны, я не сомневаюсь. Как не сомневается и Мищенко, что молча покуривая, сидит напротив в мрачных думах. Беда...
  

  Два шага вперёд, разворот, два назад. Повернуться на каблуках, и, стараясь сохранять независимый вид, обратно. 'Топ... Топ...' - гулко отдаются мои шаги под сводами Александровского дворца. 'Топп... Топп...' - вторит им эхо из дальнего конца огромного, увешанного картинами пустого зала. Где кроме меня и двух гвардейцев у кабинета (эти не в счёт, замерли, как охрана мавзолея), нет больше никого.
  'А неплохо тут, есть, что называется, где развернуться...' - поглядывая на роскошное убранство, стараюсь я занять чем-то голову.
  'Вот там, к примеру, холодильник можно было бы поставить. Большой такой, двухъярусный! И барную стойку рядом, чтоб не бегать лишний раз. Между мраморным камином в углу, и картиной с воинственным мужиком на лошади! А что? Я на месте государя бы так и сделал! Вот, к примеру: зима, заработался в кабинете, холодно, опять же... - покосившись на вылупившего глаза гвардейца у двери, я продолжаю фантазировать: ...Выходишь, такой, с рабочего места - понятно, голодный и замёрзший. Быстренько р-р-аз к камину, руки погрел у огня и к барной стойке. Холодильник открыл, намешал вискаря со льдом (что там пили русские цари?), и глядишь на бравую картину! Наслаждаешься воинственным мужиком на лошади...'
  Я приглядываюсь получше. 'Или, на коне мужик? Да, на коне! И духовная пища, и тепло, и, как говорится, хо-ро...'
  Допредставлять столь заманчивую идиллию я не успеваю. Высоченная дверь неожиданно открывается, и торжественный голос Павла Ивановича возвещает: 'Господин Смирнов, прошу!.. Государь ожидает!!!'.
  Приехали. Ну, попаданец-мистик-инженер, который не фига не поручик, но поручик, без роду без племени в этом несовершенном времени, настал твой черёд. Позвали - иди, большой человек хотят видеть!
  Сняв фуражку и протопав мимо расступившихся гвардейцев, я уверенно... Ну, почти уверенно прохожу в самую главную комнату империи.
  

  Пока мы с Павлом Ивановичем, высадившись на кукольном вокзальчике, пешком добирались до Александровского дворца, выяснилось одно небольшое недоразумение. Ну, относительно небольшое - оказывается, поручик Смирнов, а в миру попаданец из будущего, существует в этом времени напрочь без документов. И если на эскадре, на фронте, во Владивостоке с поездом Витте факт бомжа в этом мире полностью прокатывал, ибо покровительствующие мне персоны пользовались в тех местах безграничной властью, то в Царском Селе... Ах, да, писулька Рожественского о том, что 'владелец сего и бла-бла' - затерялась где-то в закромах Владивостокских казематов. Так и не вернули, сатрапы! Вот и верь после этого большим чиновникам. Спёрли!
  - Ваше высокопревосходительство, господин поручик... - вынырнув откуда-то из-за угла, преградил нам путь неприметный мужчина в котелке. - Прошу прощения, но предъявите ваши служебные документы!
  Господин выглядел уверенно, под сюртуком у того просвечивала нехарактерная выпуклость в форме пистолета, и вообще всем своим видом показывал, что имеет полное право. К тому же, неподалёку скромно тусовалась ещё пара таких же, в моём времени именуемых 'сотрудниками'.
  И тут, собственно говоря, сей факт и выяснился. Ладно, я... А что, Павел Иванович, ты так на меня глядишь? Тебе ли не знать, что Смирнов без документов?!..
  И пришлось Павлу Ивановичу не солоно хлебавши (у Мищенко-то с удостоверением оказалось всё в порядке) топать в Александровский дворец одному. А мне - в дежурку охранки неподалёку. Руки, слава Богу, не заламывали, но вот профессиональный допрос с пристрастием учинили. Расколоть бы меня не раскололи, думаю, я наглухо закрылся в молчанку, но вот рукава сюртуков уже закатывать начали. Естественно, ни ссылки на отсутствующую конституцию за отсутствием таковой, ни должного телефонного звонка (разве, Елене Алексеевне во Владик?). Ни тебе 'прав человека' - ребята явно шутить не привыкли. И не появись крайне вовремя в отделении дворцовой полиции запыхавшийся флигель-адьютант, посланный лично государем, то...
  С трудом отбив меня от дерзких парней и отконвоировав во дворец, дежурный и оставил незадачливого визитёра в зале, возле царского кабинета. С хаосом в голове и фантазиями о вискаре в двухъярусном холодильнике. Что отлично вписался бы между картиной и камином... И, естественно, после таких вот событий вся моя подготовка к предстоящему разговору сошла на нет.
  

  Скромно преодолев распахнутую дверь, я попадаю в просторный кабинет с мебелью из красного дерева. Над столом, заваленным бумагами - огромный портрет Александра Третьего. Именно тот, в полный рост и в парадном мундире, столь привычный в моём времени. Уверенное, волевое лицо, властная, независимая поза... Молва гласит, что яблоко от яблони падает недалеко, но вот именно сейчас, в этом самом месте я с лёгкостью опроверг бы это утверждение. Причём, на раз-два.
  Я опускаю глаза чуть ниже и встречаюсь взглядом с ним. В лицо мне пристально смотрит пара внимательных, совсем неглупых глаз человека лет тридцати пяти, почти моего ровесника. Аккуратная причёска с пробором, ухоженная борода. Повстречайся мы где-нибудь на улице, этот человек наверняка вызвал бы симпатию - столь интеллигентная внешность весьма располагает к её обладателю! И, что ещё более наверняка, скрывающаяся под нею личность вполне умеет ею пользоваться. Иначе и быть не может, все мы отлично знаем собственные козыри!
  Много я слыхал о тебе, читал не меньше. Вместе со всей страной даже наблюдал по телеку преданных, упёртых фанатичек твоей персоны. Как видал и тех, кого трясти начинало от одного твоего имени... Разные мнения встречались, но вот котов с кошками... Которых ты регулярно отстреливал на прогулках - не прощу! Вот, не прощу - и всё. Хорошие, безобидные животные. У самого дома мурка осталась...
  Что-ж, надо представиться, как положено? Мищенко вон, такие глаза страшные делает, что сейчас дыру во мне прожжёт! Ну, надо, так надо... Легенда, разработанная нами с генералом о контуженном и потерявшем память поручике, надеюсь, в силе - тот должен был отрапортовать именно так. Получившим после травмы дар предвидения. Поскольку телеграмму в Петербург покойный Витте давал именно о человеке, знающем будущее! Ручаясь, кстати, головой - вот, доручался... Байка полностью на мази, конечно, и при паре вопросов рассыплется, как карточный домик, но... Деваться некуда!
  Я набираю полную грудь воздуха, вытягивая руки по швам, и начинаю:
  - Ваше императорское велич...
  И пока я произношу эти первые слова, рапортуя о себе, то понимаю, что легенда не прокатила. Видно по человеку, не ошибёшься! Не прокатила, как пить дать!!! И что делать? Павел Иванович, эй?!
  - ...Поручик по адмиралтейству Вячеслав Смирнов! - позорно сбиваясь, завершаю я.
  Пауза. Наконец, напряжённое молчание нарушает негромкий голос. От звука и интонаций которого мне становится не по себе.
  - Господин... Поручик! Павел Иванович рассказал мне о вас и прискорбной трагедии: вы лишились памяти после контузии... Весьма и искренне вам сочувствую! Но я надеюсь, что по спискам вашей воинской части вам помогли вернуть хоть толику вашего прошлого? - он поворачивается к Мищенко, потом, снова ко мне. - Из какой губернии вы родом? Где получили образование, офицерский чин? У вас имеется семья?
  В кабинете наступает тишина. Долгая и тягучая.
  Что называется, мягко стелет, да... Провалилась легенда, царь мне не верит! И самое главное, легенда-то - ему во благо, эй? Нет, это мы-то тоже с Мищенко не идиоты, обсуждали, естественно, и на все эти вопросы я тебе отвечу, но... Но копни ты чуть глубже - конец нам. Если, ещё не конец... Эх, Павел Иванович, Павел Иванович, вот, не знаток ты дворцовой жизни, человек военный и прямой! Застрелиться можешь, поставив честь на кон - сегодня утром самолично наблюдал. Только, если уж врать государю, то... Делать это надо не тебе, настоящему русскому офицеру. Не тебе...
  На Мищенко жалко смотреть - всегда подтянутый, с ироничным выражением на лице, в эту минуту даже кончики его усов, кажется, опустились вниз. Поскольку вешать лапшу на уши его величеству - явно, выше его сил. Оно и понятно, Павел Иванович, в человеке перед тобой весь смысл твоей по-настоящему благородной жизни: присяга, убеждения, служба... Эх, чёрт возьми, мне не привыкать! Рожественский, Линевич... Ну, сейчас Николай Второй - невелика беда! Пора брать ситуацию в свои, ушлые руки!
  - Ваше императорское величество!.. - нарушаю я затянувшуюся тишину. - Разрешите несколько слов!
  Молчаливый кивок.
  Терять мне нечего, и внутренне я расслабляюсь. Что он может мне сделать? Даже при самом худшем раскладе - арест, а мне ли не привыкать? В этом времени я только и делаю, что арестовываюсь. В той, или иной степени комфортности, разве что: от сырых казематов Владивостокской крепости до мягкого купе поезда Витте. Да и само моё присутствие тут, в девятьсот пятом - самый страшный арест, если уж быть откровенным. Без права освобождения и передачек... Так что слушай всю правду о себе, кошачий убивец! Слушай и внимай.
  - Вы и вся ваша семья, Ваше Величество... - я смотрю в его глаза, стараясь не моргать. - Включая цесаревича Алексея, больного гемофилией (при этих словах он вздрагивает) закончите свои дни в Екатеринбурге, в подвале дома, именуемого Ипатьевским, в восемнадцатом году. Те, кто придут вас расстреливать, не пощадят ни юных великих княжон, ни вашу супругу, ни сына. Не пощадят они также прислугу и даже вашего врача Боткина, Ваше Величество. А если желаете подробности, вот они: раненых, ещё живых девушек, ваших дочерей, те люди будут докалывать штыками. Без всякой жалости. Останки ваши они попытаются растворить в кислоте и сжечь, чтобы не осталось следов. Перед тем, как скинут их в одну из шахт за городом.
  Если бы в эту минуту с портрета над столом, оправляя мундир, сошёл бы, к примеру, сам Александр Третий... Спросив громогласно: 'Ну, как вы тут без меня? Соскучились, эгегей?..', эффект был бы и того меньший. Кажется, перестал ходить даже маятник огромных напольных часов с амурами, в углу. И в этой страшной, удушливой, отдающей могильным холодом воцарившейся тишине, слышны лишь едва уловимые звуки фортепиано: 'Пам, парарарам пам-парарам...'. Кто-то за стеной грустно наигрывает полонез Огинского. Возможно, одна из тех девочек, которой предстоит пройти будущий круг ада.
  Павел Иванович превратился в соляной столб. На человека, стоящего рядом, и вовсе страшно взглянуть. Я всё понимаю и готов даже простить тебе котов в этот миг, Николай Александрович. Потому что хоть раз услышать в жизни подобное - это уже, крест. Жить с которым спокойно - едва ли по силам. Но... Такова уж твоя судьба. Терпи!
  Первым приходит в себя хозяин кабинета. Опомнившись, Николай изумлённо оглядывается, начиная с силой тереть виски, словно страдает от мигрени...
  - Господин генерал-адъютант, прошу меня простить... Вы не могли бы...
  Мищенко мужик догадливый и всё понимает. Вежливо козырнув и щёлкнув каблуками, генерал проходит к двери мимо меня. Успев лишь грозно нахмуриться - но я и сам не дурак, Пал Ваныч. Всё будет в наилучшем виде, не переживай!
  Когда дверь захлопывается, Николай в задумчивости подходит к окну, повернувшись ко мне лицом. Ха! Знакомый приём, не удивишь: твои эмоции скрыты, зато лицо собеседника - освещено, как на ладони. Кстати... Мне ведь двигаться не запрещается по кабинету? Нет?!..
  Наверняка нарушив все нормы этикета, я словно невзначай тоже делаю несколько шагов. Оказываясь таким образом у соседнего окна. Теперь мы с императором на равных - глазеем друг на друга каждый возле своего источника освещения. Что скажешь? Впрочем, тому сейчас явно не до психологических трюков, по вполне понятным причинам. Скорее, он подошёл к окну просто по привычке.
  - Господин?..
  - Смирнов, Ваше Величество!
  - Да, господин Смирнов! Признаться, я не поверил бы ни единому вашему слову, не произнеси вы... - Он, кстати, даже не пытается скрыть внутреннего смятения. Минуту назад спокойное, уверенное лицо сейчас пошло багровыми пятнами, лихо гуляют желваки под натянувшейся кожей. - Не упомяни вы два обстоятельства, господин Смирнов. Допустим, о недуге сына при дворе известно достаточно давно, как бы мы ни скрывали, и вы могли как-то... Знать. Но второе упоминание...
  Я напрягаюсь. Ну, про царевича-то я сказал сознательно, не отнять. Надо же лавры Распутина поддерживать? Провидец, опять же, куда без таких трюков? Но вот что же я такого умного ляпнул ещё? Загадка! Ответ на которую приходит совсем неожиданно:
  - Кандидатуру господина Боткина в качестве будущего лейб-медика при дворе я обсуждал лишь с её величеством. За что могу исключительно ручаться!
  Попал! Сам того не желая, попал! Так, Слава, теперь надо 'кувать' железо, или что там с ним ещё делают, пока оно горячо! Иначе уйдёт царь, как пить дать, уйдёт! Лови потом Николая, а тут опять же - момент подходящий, все дела... Судьбы России, не абы что! Времени не будет!
  Мельком взглянув на портрет колоритного батюшки (в глазах отца явно ничего хорошего - но ничего, мы это поправим!), я вытягиваюсь в струну:
  - Ваше Величество, прошу внимательно выслушать меня сейчас! Очень прошу! Также прошу отнестись к моим словам с максимальным вниманием!
  Кивок.
  - Ваше Величество, умоляю никогда и ни при каких обстоятельствах не задавать мне вопроса - кто я, и откуда! Это очень, крайне важно, и в первую очередь - для вас!..
  Холодный взгляд в ответ.
  Ну, держи тогда начистоту. Вскрываю карты. Ва-банк, так ва-банк!
  - Ваше Величество! Адмирал Рожественский, генерал Линевич, Сергей Юльевич Витте... Все эти люди умерли или погибли, узнав о моём происхождении. К моему глубочайшему сожалению, секретом владеют ещё два... Три человека, и все они - обречены. Это Александр Михайлович, ваш дядя, и я очень надеюсь, что он не успел вам ничего рассказать! И ваш бывший наместник на Дальнем Востоке, господин Алексеев.
  - Кто же третий? - глухо спрашивает он. - Вы ведь упомянули о трёх людях?
  - Его высокопревосходительство, генерал-адъютант вашего императорского величества Павел Иванович Мищенко. - через силу отвечаю я. - Ожидающий за дверью итога нашего разговора.
  Романов отступает на шаг, потрясённый.
  - А он знает, что... Что якобы, как вы говорите, обречён?
  - Да!..
  На лице Николая за несколько секунд сменяется череда эмоций - от недоверия до какого-то праведного, священного ужаса от стоящего перед ним. Наблюдать подобное вдвойне удивительно, учитывая инфантильную манеру поведения царя... Но мне сейчас не до его рефлексий: напряжение последних недель, копившееся внутри в ожидании встречи с ним, неожиданно прорывается безудержным потоком слов. Сбиваясь и путаясь в деталях, я тараторю, как оглашённый, и меня уже не остановить:
  - Ваше Величество... Я действительно знаю будущее, можете считать, что у меня есть дар предвидения! Я могу многое дать нашей с вами стране, при наличии на то вашей, монаршей воли! Организуйте мне встречу хоть с тем же доктором Боткиным - я расскажу ему принцип изготовления лекарства, способного заживлять самые страшные раны! Дайте мне толковых оружейников, я смогу описать им конструкцию винтовки, аналогов которой нет ни у кого в мире! Я смогу хоть сейчас назвать полиции имена тех, благодаря кому по всей стране происходит террор...
  - Что вы говорили о восемнадцатом годе, господин Смирнов? - Неожиданно перебивает меня он. - И о страшной гибели моей семьи?
  Словесный поток иссяк так же внезапно, как и начался. И передо мной сейчас не император всея Руси, князь Финляндский и ещё с десяток титулов ... Напротив стоит несчастный, раздавленный горем отец, наверняка пропустивший всё сказанное мимо ушей. Восемнадцатый год, расстрел - вот, что его волнует... Это можно понять, это - по-людски.
  Человек в скромном полувоенном мундире подходит вплотную - я слышу даже его неровное дыхание. Император ниже меня почти на полголовы, я смотрю на него чуть сверху. Наверное, я должен испытать в этот миг некий священный трепет, пиетет, что ли? Как-никак, дышит мне в лицо владелец одной шестой суши, а на данный момент, пожалуй, сильнейшей мировой державы, без преувеличения? Ничего подобного! То ли я пообтёрся тут, в прошлом, то ли... Нет у меня никакого священного трепета, хоть убейте. Есть здоровая такая злость за отечество, и конкретно - на этого человека, что ниже меня на полголовы. Владеющего империей, что ему не по плечу. За державу обидно, ей-богу!
  Неожиданно позади раздаётся скрип открываемой двери. А в следующую секунду внутри у меня всё опускается. Потому что слышен легкий топот, и ангельской чистоты голосок громко произносит:
  - Папа, папа! А мы с Татьяной разбили графин в детской! Вот!
  Лицо Николая моментально меняется. Отскочив от меня, как от змеи, тот спешит за мою спину, откуда раздался голос.
  Раз, два... Что происходит со мной?
  Медленно, очень медленно я оборачиваюсь. Потому что боюсь? Потому что боюсь, именно так...
  Белое платьице, кудрявые волосы... Девочка лет десяти с огромными глазами и ленточками в волосах вбежала кабинет через другую дверь. Но почему, чёрт возьми, при виде именно этой девочки я начинаю испытывать тот священный трепет, которого так не хватает с её отцом? И тело само, без приказа вытягивается в струну? Потому что это Ольга, великая княжна Романова, старшая из четырёх княжон. Настоящая принцесса и красавица благороднейших кровей, о руке которой через несколько лет будут мечтать завиднейшие женихи со всего мира... Чистейшая девушка, надеющаяся встретить свою любовь и безжалостно доколотая штыками вместе с сёстрами несколькими мразями в окровавленном подвале... Та самая, настоящая принцесса! Как из диснеевской сказки.
  И, словно передо мной сейчас самый-самый старший по званию, главнее верховного главнокомандующего и всех императоров планеты вместе взятых, я хватаю со стола фуражку, нахлобучивая на голову. В нарушение всех мыслимых норм этикета. После чего звонко щёлкаю каблуками, вытягиваясь в струну и отдаю ей честь.
  Девочка останавливается в недоумении. Переводя удивлённые глаза с подбежавшего отца на меня, и обратно. Неловкая ситуация разрешается сама собой: внезапно принцесса улыбается, и, гордо выпрямившись, совсем неожиданно делает лёгкий реверанс в ответ. Подбежавший к ней смущённый отец кивает в мою сторону:
  - Господин Смирнов, поручик по адмиралтейству.
  Я вновь щёлкаю каблуками, прижимая ладонь к козырьку.
  - Её высочество, великая княжна Ольга... Моя дочь, господин поручик, - с трудом выдавливает из себя Николай. И, обняв ребёнка за плечи, ласково разворачивает к двери. До меня доносится:
  - Ваше высочество, я просил вас не отвлекать во время работы... Что там произошло с графином? Никто не поранился?
  Провожая глазами отца с дочерью я уже отлично знаю для себя одно: есть ещё в этой стране те, кому надо служить. И пусть это не Николай Второй, мягкотелый и слабовольный царь. Есть ещё такие вот принцессы с небесно-голубыми глазами и их брат, юный наследник. Достойные гораздо лучшей участи. Впрочем, быть может, не я один так считаю?..
  И когда закрыв дверь ко мне возвращается всё ещё смущённый отец, я начинаю разговор первым:
  - Ваше Величество, восемнадцатого года и всего, что я рассказал, можно и необходимо избежать! Если вы, Ваше Величество, будете мне верить и выполните то, о чём я вас просил! Не станете спрашивать меня - кто я, и откуда.
  Николай, внимательно слушая, подходит к столу и берёт какую-то бумагу. Чуть помедлив, протягивает её мне.
  - Можете уже снять фуражку, господин поручик... Её высочество вышли.
  Ах ты ж... Я ведь перед императором! Сорвав головной убор, я беру лист. Возможно, мне показалось, но в голосе слышны явные нотки неудовольствия. Плевать, я показал, что хотел! Служить Романовым буду, но - только детям! А раз случилось так, что ты их отец, то и тебе - придётся.
  Телеграмма. Слов в ней немного, но ключевые я вычленяю сразу. Их два: 'Скончался' и 'Алексеев'. Сегодняшней ночью в поезде близ Екатеринбурга.
  - Мне приходится вам верить, господин Смирнов. Садитесь! - указывает Николай на стул.
  - Ваше Величество!
  - Да?
  - Прошу вас ещё об одном одолжении!
  - О каком же?
  - Мы не будем вести диалог, Ваше Величество. Ибо велика вероятность, что я проговорюсь. Я буду рассказывать лишь те факты, что считаю необходимыми. Но прошу вас поверить, что играю я исключительно на вашей стороне и на стороне России. Можете спросить об этом у генерала Мищенко, он подтвердит.
  - Обязательно спрошу. Садитесь и рассказывайте, что считаете нужным. Господин Смирнов!
  
  

  12 августа, пятница.
  Завтракала тётя Маруся и Руднев (деж.). Погулял один. Погода была скучная, холодная и дождливая. После обеда имел доклады Трепова и Дедюлина, в Петербурге неспокойно. Уговорил повременить с крайними мерами. Читал много. Назначена новая дежурная фрейлина.
  

  (от автора: в 1905 году Дмитрий Фёдорович Трепов - генерал-губернатор Санкт-Петербурга, Владимир Александрович Дедюлин - градоначальник Санкт-Петербурга)
  

  13 августа, суббота.
  Совершенно осенний день. Утром имел четыре доклада. Обедал у Мама. В Петербурге бастуют рабочие электростанций, город без света. Занимался до 22 час.
  

  14 августа, воскресенье.
  Завтракал с Тотлебен (деж.). До глубины души потрясён известием о гибели от рук бомбиста Сергея Юльевича Витте. Отменил все встречи. Волна покушений захлестнула страну, это прискорбно и ужасно! После обеда всё-таки имел доклад Герасимова о ситуации в Петербурге. Настаивает на крайних мерах. Гулял и убил двух ворон. Погода скверная, без солнца.
  

  (от автора: в 1905 году Александр Васильевич Герасимов - начальник Санкт-Петербуржского охранного отделения)
  

  15 августа, понедельник.
  Завтракали: С. Долгорукий (деж.). Играл в теннис час с четвертью. Потрясён внезапной смертью Е. Алексеева. Имел встречу с генерал-адъютантом П. Мищенко и поручиком С. Не знаю, что и думать. Потрясён до глубины души! Поручик С. странный, вызывающий ужас человек: груб, неотёсан, с замашками унтера и совсем не знаком с этикетом. В то же время рассказал мне много странного и необычного. Имел с ним двухчасовой разговор и склонен доверять его словам. Назначил поручика С. флигель-адъютантом по особым поручениям со специальными полномочиями. Вижу в этой встрече Перст Судьбы. Спаси нас всех Господь!
  

  16 августа, вторник.
  Завтракали: Руднев (деж.), кн. Голицына, П. Мищенко, новый флигель-адъютант С.. Забавный эпизод: господин С. умудрился расколоть супницу из Охотничьего сервиза, облив кн. Голицыну. Смеялся после - долго. Гулял один в парке и много думал о предстоящих реформах. Грядут большие изменения. Вызвал из Саратова П.И. Столыпина и собираю на 17-е Комитет министров. Ужинал у Мама, занимался до позднего вечера.
  

  Задумчиво затягиваясь папиросным дымом, я наблюдаю развод караульных у парадных дверей Александровского дворца. К двум полосатым будкам, торжественно маршируя и чеканя шаг, медленно подходит смена. Лица парней выдержаны и строги - ещё бы, первый пост страны, охрана самих императорских величеств! Если бы не гусарские мундиры с эполетами и не сабли вместо винтовок, я решил бы, что нахожусь у Вечного Огня в наше время. Шаг, ещё один... Внезапно гусар слева неловко спотыкается, подворачивая ногу, и едва не летит кубарем! Вот же, растяпа! Разводящий, покосившись одними глазами, делает такое страшное лицо, что у несчастного сейчас должна сабля обвиснуть со страху! Как опорочившая своим обладателем Отечество и долг перед Родиной... Сабля не обвисает, и тройка продолжает важно вышагивать дальше.
  Нет, это не Президентский полк - рост не тот, да и парни какие-то хлипкие. То ли дело бугаи на посту номер один, у Кремля! При одном взгляде на тех, особенно ещё былых, мавзолеевских, женщины со всего мира начинали краснеть во всех местах, как тот флаг кумачовый... А всё почему? А потому что те склады мышц и тестостерона со всего Союза выбирали. Тщательно, как международный бренд, на экспорт! Чтобы любая капиталистическая гадина понимала, так сказать, всю мощь великой державы!
  - На крааа... Ул!.. - доносится до меня.
  'Топ, топ...'
  На 'краул', да... Сделав последнюю затяжку, я щелчком отправляю окурок в ближайшую клумбу. Что счёл бы безусловным варварством и даже самолично ткнул бы мордой такого 'стрелка', учитывая ухоженность клумбы и её красоту, но... Но не сейчас, сейчас мне совсем не до эстетики!
  

  Многое я рассказал императору, пожалуй, даже слишком. Он был далеко не первым, с кем я делился для себя историческими, а для него ещё не наступившими, будущими событиями. Матавкин, Рожественский, Линевич, Мищенко... С каждым из них я сдерживал себя, фильтруя и тщательно выверяя свои слова. Но Николай Второй стал первым и единственным, перед кем я не стал сдерживаться, говоря практически всё, что считал нужным. Поскольку впервые за всё время пребывания здесь, в одна тысяча девятьсот пятом году, передо мной находился главный и основной виновник такого непростого будущего моей многострадальной, великой и одновременно несчастной страны.
  С первыми же словами рассказа окна комнаты, как мне показалось, заволокло чёрной, траурной пеленой. Миллионы погибших солдат в окровавленных шинелях, сотни тысяч измождённых крестьян, умерших с голоду... Тысячи и тысячи безвинно убитых в кровавых бойнях революций и гражданской войны людей вдруг вышли из будущего, незримо встав за моей спиной. Неведомым образом оказавшись в пространстве этого небольшого, но способного вместить все их души кабинета. С укором взирая в карие глаза человека, чьими бездумными росчерками пера отправятся они на тот свет. Молчаливо внимая каждому моему слову и даже, как мне казалось, нашёптывая события, которые я упускал из виду... И временами мне мерещилось, что сидящий напротив меня такой обычный с виду человек тоже ощущает присутствие этих людей. Ощущает каждой клеткой своего тела, и оттого в глазах его мелькает настоящий, неподдельный, ни с чем не сравнимый ужас...
  Когда я закончил говорить и замолчал, кусая пересохшие губы, то человек этот долго ещё оставался на месте, не имея сил пошевелиться. Так же, как я, кусая высохшие губы и теребя тонкими аристократическими пальцами красивое золотое перо из настольного письменного прибора. Возможно, то самое, что поставит когда-нибудь немало судьбоносных подписей под изящной рукой своего хозяина.
  Я не питал иллюзий по отношению к слушателю. Сколько я повидал чиновников, больших и малых за свою жизнь - неплохих, возможно даже добрых, человечных, искренне переживающих чужую боль людей... Переживающих, но ничем не могущих помочь - всегда существуют важные государственные интересы, они значительно важнее частностей. А человеческие судьбы... Ну что они такое по сравнению с целой державой? Нечто далёкое и абстрактное, всегда не вовремя... Только постоянно забывают эти большие и малые чиновники, что обладатели этих судеб, когда наступит их время, могут без стука войти в их такой ухоженный и чистый кабинет. Оставляя на паркете кровавые следы грубыми, подбитыми гвоздями, подошвами сапог...
  И потому, когда этот человек подавленно спросил меня, что ему следует делать... Спросил меня, простого обыкновенного Славу, без роду без племени - он, вершитель судеб сотен миллионов... Я просто оказался не готов к вопросу. Потому что планировал рассказать о Столыпине, об оружии, антибиотиках... Но что следует делать тебе, Николай в будущем Кровавый?..
  - Людьми заняться, ваше величество!.. - просто выкрикнул я ему первое, что пришло на ум. - Простыми людьми вашей страны! Сделать то, чего никто и никогда не делал на вашем месте, и не будет делать почти никогда! Изучите статистику детской смертности в губерниях - в вашем государстве умирает каждый третий ребёнок!!! Читать не умеет - больше половины населения!!! Да у вас крестьяне практически крепостные, в деревнях бедность и мор! Граждане бесправны, а на дворе двадцатый век! Вы готовите выборный манифест, я знаю - но что это будет за манифест? Представительство граждан в будущей думе разве будет полноценным? Избирательное право - всеобщим?!..
  В запальчивости я забылся, перед кем нахожусь, перейдя на крик. Но странно - вместо того, чтобы остановить меня, он молча и внимательно слушал.
  ... - Вы посмотрите на развитые державы - Америка, Англия, Франция... Разве там правит монархия? Везде - парламенты! Вы вцепились в ваш трон и не понимаете даже, что одному человеку в современном мире его уже не удержать... Да, не спорю, вы останетесь в истории практически последним полноправным монархом Европы, ваше величество... Но при этом - спуститесь в подвал Ипатьевского дома вместе с вашей семьёй! В Екатеринбурге, в восемнадцатом, я говорил вам!.. Реформировать необходимо империю, а у вас - полумеры... Сейчас в Петербурге те, кто убил вчера Витте, объединились в один блок под громкими лозунгами: земля крестьянам, заводы - рабочим... Блок, созданный с одной единственной целью - свергнуть царизм, ваше величество! И попомните мои слова - убийство Витте далеко не последнее... Происходят же эти покушения благодаря тем, кто должен вас охранять - то есть, охранному, чёрт его возьми, отделению! Да у вас всё прогнило в государстве, ваше величество!!! Тронь чуть посильней - и оно рассыплется в прах!!!..
  Я замолчал. И эхо последнего слова, как мне показалось, долго ещё витало под высоким потолком, насмешливо каркая оттуда: '...прах... крах-х-х... кар-р-р-р-х...'
  В наступившей тишине я пристально смотрел на него. Смотрел не как на монарха, а как на жалкого, никчёмного человечка. Молодого ещё недотёпу, решившего, что он избранный и всё может. Нет избранных людей в этом мире, был лишь один - две тысячи лет назад. Ну, или почти тысячу девятьсот лет, да и того - распяли...
   Николай медленно встал из-за стола. Я тоже поднялся - сидеть в присутствии императора как-то не комильфо, я ж всё-таки типа офицер. Заложив руки за спину, царствующая особа сделала несколько шагов туда-обратно по кабинету, задумчиво поглядывая на столь зарвавшегося подданного.
  'Сейчас вызовет охрану, прикажет арестовать и сошлёт куда-нибудь в Сибирь! Сибирь она вообще - прибежище всех диссидентов того времени! А мне что? А там Томск родной, так что съезжу, погляжу... С роднёй своей познакомлюсь, опять же - я ведь коренной томич по линии отца... В хозяйстве им подсоблю, Елена Алексеевна, возможно, приедет - женюсь, детишек организуем... Глядишь, дела наладим - эмигрируем в какую-нибудь Аргентину, под южное солнышко. Буду на пляже лежать, потягивать мохито и плевать я хотел на таких монархов, до которых не достучаться никоим обр...'
  Поток моих фантазий о юге и спокойствии неожиданно перебил неожиданно властный голос. Неожиданно заинтересованный и с совсем неожиданным вопросом:
  - Господин Смирнов! Вы упомянули об охранном отделении? У вас имеются факты, судя по вашей эмоциональной речи? Господин Герасимов, его глава, сейчас находится во дворце, и я даже могу его немедленно сюда вызвать! Если вам будет что сказать, разумеется? Мне и самому, сказать по-сердцу, не нравятся...
  Он говорил что-то ещё и ещё. О том, что ведомство Герасимова - оно особое, глава его скрытен и не всегда подотчётен даже ему... Говорил много и подробно, и странно откровенно для первого знакомства - ибо кто я такой, на самом деле... Говорил, а я всё это время думал, что тем самым Николай отгораживается от главного. Поскольку смысл всей моей речи заключался вовсе не в реформе охранного отделения, пусть оно и надо, конечно... Огромная будущая кровь - вот в чём была суть, от которой монарх отгораживался такими вот мелочами. И в этом весь русский царь. Николай Второй по прозвищу Кровавый. А по сути - Бессмысленный.
  Когда он, наконец, закончил, я не стал долго раздумывать:
  - Ваше величество, приглашение господина Герасимова будет иметь смысл в одном-единственном случае.
  - В каком же?
  - Немедленно его арестовать и назначить вместо него нового человека. Для полного реформирования охранного отделения в Санкт-Петербурге.
  Он удивлённо посмотрел на меня, разведя руками:
  - Вы же понимаете, господин Смирнов, что это невозможно! Необходимы конкретные факты, и здесь я не могу действовать без мнения министра Внутренних дел, градоначальника Санкт-Петербурга и...
  Не став дослушивать, я щёлкнул каблуками, взяв со стола фуражку:
  - Разрешите идти, ваше Величество?
  'Аргентина, юг... Куча детишек вокруг меня и полное спокойствие. И обязательно звуки рояля по вечерам. Из-под нежных пальцев Елены Алексеевны, она не может не уметь играть!..'
  И, не дожидаясь ответа, я бодро направился к двери. Шаг, ещё один...
  - Господин Смирнов?
  Ещё шаг.
  - Господин Смирнов!..
  Я, наконец, остановился. Не оборачиваясь, сконцентрировавшись взглядом на изящной дверной ручке в полуметре, стоит только протянуть руку и выйти за порог, спросил тихо:
  - Ваше величество, вы хотите, чтобы ваши дети жили?..
  Молчание за спиной. Наконец, такое же тихое в ответ:
  - Да.
  - Тогда действуйте так, как говорю вам я. Или не обижайтесь - я просто исчезну, будто меня и не было!
  'А по вечерам в Аргентине можно наблюдать чудный закат, я уверен! Устроюсь поудобней где-нибудь в гамаке или шезлонге, закурю сигару, и под звуки рояля...'
  Едва слышный вздох позади.
  - Диктуйте, господин Смирнов. Я записываю.
  

  Караульные у парадных ворот Александровского дворца давно замерли, выкатив глаза в никуда. Будто видят там, в пространстве что-то конкретно важное, что могут наблюдать только они, караульные. И оттого на их лицах и застыла удивлённая маска - нам, простым смертным, не понять, важным секретом владеют лишь они, караульные. Разводящий давно утопал в караулку, забрав с собой отстоявшую смену...
  Позади слышны чьи-то шаги. Дошли до меня и встали. Кто сейчас за моей спиной? Какой-нибудь из агентов Герасимова, решил проверить документы? Если что, теперь я новый флигель-адъютант его Величества, так что фиг тебе, агент Герасимова... Да и Герасимова-то больше нет - отстранил его царь час назад, бе-бе-бе! Во всяком случае, должен был...
  - Господин Смирнов?..
  - Да?..
  Я оборачиваюсь. Передо мной аккуратно причёсанный молодцеватый офицер в форме жандарма и лихими усиками. На плечах подполковничьи погоны. Кто таков?..
  - Полковник Спиридович, Александр Иванович, - протягивает руку тот. - Новый начальник Санкт-Петербургского охранного отделения.
  Поймав мой удивлённый взгляд, тот улыбается:
  - Его Величество повысил меня в звании и произвёл в новую должность четверть часа как, и погоны я ещё не поменял. Не успел!
  - Смирнов, Вячеслав Викторович! - пожимаю я крепкую ладонь. - Флигель-адъютант его величества.
  Полковник-подполковник явно не тормоз, и сразу берёт быка за рога. Да так, что я едва успеваю опомниться:
  - Господин Смирнов! Не стану лукавить: Государь поручил мне тесно, очень тесно общаться в первую очередь почему-то с вами, прислушиваясь исключительно к вашему мнению. Что я и делаю немедля. Итак?..
  Возникает неловкая пауза. В течение которой мы стоим, вылупившись друг на дружку, как бараны на новые ворота. Спиридович, судя по виду, явно ждёт от меня чего-то сакрального - государь же знает, что делает? Ну, а я - я просто вылупился и тоже чего-то жду от Спиридовича. Чё пришёл-то, в конце концов?!..
  Молчание разрешается довольно неожиданно. Добродушно улыбнувшись во все свои тридцать два зуба, Александр Иванович сообщает то, о чём я как раз думаю. Ну, приблизительно:
  - И сказал Господь Моисею: я вот как приду к тебе в густом облаке! И буду говорить, дабы слышал народ израилев...
  Обоюдный хохот расставляет всё на места, снимая неловкость и разряжая ситуацию. Вот, что за человек? С юмором у нового начальника, похоже, всё путём.
  Спиридович ведёт себя молотком и дальше, не задавая лишних вопросов. Лишь коротко сообщает, что немедленно убывает в столицу принимать дела. И приглашает меня, флигель-адъютанта его Величества господина Смирнова в любое удобное мне время на Гороховую два. Где, насколько я ориентируюсь в прошлом, и расположен кабинет местного КГБ. Точка.
  - А Герасимов? - спрашиваю я, едва успев опомниться.
  - А что Герасимов? Взят под арест. Пока - домашний! - мигом став серьёзным, уточняет он.
  - Если я прибуду завтра, я смогу с ним... Переговорить?
  Внимательно оглядев меня, тот согласно кивает:
  - Сможете. Только для этого не надо ехать в город, господин Смирнов. Служебная квартира Александра Васильевича расположена здесь, в Царском Селе, где он и должен пребывать под стражей... Согласно приказа его Величества. Хотите его допросить, я правильно понял?
  - Хочу поговорить. - Ухожу я от слова 'допрос'. Ненавижу полицейскую терминологию. Прям, с самого детства.
  - Можете сделать это хоть сейчас. Адрес уточните у дежурного офицера... Мне пора бежать - был рад знакомству! - снова улыбается Спиридович, крепко пожимая мою руку. Оставляя меня одного на площади близ парадного входа в Александровский дворец. В раздумьях и, как бы это выразиться поэтичней, полном смятении чувств. Поскольку становиться советником царской охранки с полномочиями допрашивать кого угодно... Включая бывшего её шефа... Я не планировал ничуть. Не успело сколько там пройти с момента разговора с императором? Двух часов?..
  Однако оказывается, что удивляться мне ещё рано. Прям, совсем.
  - А, господин новоявленный флигель-адъютант? - дружески хлопают меня по плечу со спины. - Ну, как дела? Поздравляю с назначением, кстати!
  Мищенко неслышно подошёл сзади и доволен, судя по лицу, как тот сыр в масле. Не давая мне ничего ответить, генерал продолжает наступать:
  - А что, господин Смирнов? Отправите, я уверен, весточку невесте? - дружески толкает меня в бок Мищенко. - С курьерским поездом?
  Я вспыхиваю до корней волос. Потому что Мищенко угодил в самую точку! Специальный курьерский во Владик, за моей мобилой, а точнее, за её чехлом - сейфом Рожественского, должен уйти по назначению сегодня, с особым государевым посыльным. И естественно, пользуясь случаем, я хотел бы передать с ним весточку одному, скажем так, близкому человеку... Поскольку на почту надежды - никакой, будет доставлять вечность! Но откуда он знает о поезде?
  - Павел Иванович! Я не готов отвечать на этот вопрос!.. - оглянувшись на явно заинтересовавшийся таким поворотом событий караул, бормочу я. Однако, я явно не на того напал. От Мищенко ещё никто просто так не уходил:
  - Пригласите на свадьбу эм-м-м... Генералом? Только, чур, не свадебным? - воздев глаза к небу, едва сдерживается тот.
  - Павел Иванович!
  - Могу побыть и шафером, если молодые не будут против? - не отставая, продолжает доставать меня довольный собой генерал-адъютант. - А что? Я венец подержать - завсегда готов! Лишь прикажите!
  И не стыдно? Смеяться над чистыми чувствами? Тьфу! Покосившись в сторону караула я с горечью осознаю, что ребятам наступила настоящая лафа, особенно тому, что стоит ближе. Второму повезло явно меньше, но обладай человеческие уши способностью мгновенно расти... В пропорциях гусарской головы обнаружился бы явный дисбаланс. Совсем нехарактерный для столь ответственного поста под номером один!
  - Откуда знаю - не удивляйтесь... - становится серьёзным генерал. - Привезти сюда сейф покойного адмирала Рожественского Государь поручил мне. И опыт старого вояки, не сочтите за дерзость, подсказывает, что одним сейфом дело не ограничится, и привезу я вам, господин Смирнов, кой-кого ещё...
  - Пваел Ив...
  - Ладно, ладно... Не горячитесь. Теперь о насущном! - с лица генерала окончательно слетает тень улыбки. - И наделали же вы шороху во дворце, господин Смирнов - всё Царское Село гудит, аки растревоженный улей! Признавайтесь - что вы такого сказали государю?
  - А что такое?
  - А вы будто не знаете?
  - Ну...
  - Созван Комитет министров - раз! - загибает Мищенко первый палец. - Это завтра.
  - Та-а-а-к? - делаю я заинтересованный вид.
  - В срочном порядке из Саратова вызван господин Столыпин - два! - загибает он второй. - Уже сегодня!
  - Ого?!.. - притворно удивляюсь я.
  - Да... - Мищенко, наконец, сурово оглядывает ближайшего к нам гусара. Глаза парня, вопреки всяческим уставам, давно уже просверлили в нас дырки. Впрочем, участливый генеральский взор тут же возвращает служивые буркалы на место, то есть, куда им и положено - в никуда. Неодобрительно покачав головой, Павел Иванович продолжает:
  ... - Судя по дворцовым слухам, а за пару часов тут я их наслушался столько, сколько за всю жизнь не пришлось... Петра Аркадьевича прочат на должность премьер-министра? В новом правительстве, ведь так, господин Смирнов?
  - Ну-у-у-у...
  - Учитывая арест и отставку господина Герасимова, как и слух о новой реформе, касаемой избирательного права... Я теряюсь в догадках, господин Смирнов - не вы ли тому причиной?
  Эх, Пал Ваныч, Пал Ваныч... Всего-то ты и не знаешь даже - одних дворцовых сплетен здесь маловато будет. Всё только начинается, пожалуй. Не знаешь ты о том, к примеру, что из Михайловской Артиллерийской Академии сюда в срочном порядке вызваны оружейные спецы, с которыми я встречаюсь завтрашним вечером. Как приглашён из медико-хирургической Академии сам Павлов - да-да, тот самый Павлов, которого собака! С ним встречаюсь послезавтра... И пусть ещё не существует в природе 'Руссо-Балта', а есть всего лишь кустари, латающие что-то в виде самодвижущихся колясок, но... Но и у меня в планах пока не организация завода 'Феррари'. А лишь отрывочные знания простого автолюбителя из будущего. На уровне матов и коленвала, естественно, но авось что-то и объясню здешним механам. Всё только начинается, Павел Иванович, всё только начинается!
  - Павел Иванович, можно просьбу?
  - Давайте!
  - Павел Иванович, я хотел просить его Величество передать во Владивосток одно письмо... Ну, вместе с поездом и посыльным... И раз уж вы являетесь тем самым особым посыльным... - позорно замолкаю я. - Вы когда отправляетесь?
  Достав часы из кармана, генерал хмурится:
  - Уже должен быть в пути!
  - Полчаса у меня есть?
  - Двадцать минут! - коротко отрезает Мищенко. Увлекая меня, к полнейшему разочарованию караульных, по крыльцу парадного входа.
  - Я уложусь! Где тут можно найти бумагу и чернила, Павел Иванович?!!!..
  

  Во дворце царит суета. Не знаю, привычная она здесь, или нет, но утром всё было иначе. То ли действительно, я наделал тут шороху своим появлением, то ли всё обстоит, как обычно... Целая армия лакеев в пышных ливреях, шталмейстеров, военных и ещё Бог знает кого снуёт туда-сюда, имитируя видимость бурной деятельности. Причём, если проследить за каждым в отдельности, вне общего хаоса, можно легко заметить, что никто особо ничем не занят.
  Прислонившись к подоконнику и сделав вид, что изучаю картины на стенах, я для надёжности эксперимента вычленяю из толпы одного толстого лакея с устройством, отдалённо напоминающим швабру и ведром. Потоптавшись в углу и шоркнув пару раз паркет для вида, объект с важным видом шествует мимо меня к лестнице, где бесцеремонно борзо повторяет процедуру. Поглядев украдкой по сторонам и поняв, что 'хвоста' нет, толстяк-лакей убывает в прежний угол, шоркнуть шваброй уже шоркнутый им минуту назад паркет. Ничуть не смущаясь, причём. Эх, сюда бы нашего завхоза Ударцева из моих 'Горэлектросетей'... Тот бы их махом научил родину уважать! Дал бы по тряпке в руки и обложил бы парой ласковых. А чуть что не так - той же тряпкой, только ссаной - на улицу, на мороз... Россия, ёлки палки! Как она есть, родимая.
  Впрочем, а сам-то чего? Лучше? Уже полчаса как я собираюсь пройти пару кварталов и навестить служебную квартиру господина Герасимова, где моими стараниями тот томится под домашним арестом. Собираюсь, да не могу - ноги не идут. Это на страницах книг легко, наверное, наблюдать, как уверенный в себе крутой персонаж меняет будущее направо и налево, отбрасывая людей, будто шашки в 'Чапаеве'. Захотел - снял человека с должности, захотел - тут же его 'допросил', или, как я предпочитаю выражаться, 'поговорил' с ним, без зазрения какой бы то ни было совести... А ведь у человека карьера была, семья, дети... Да и достаточно ли у меня было оснований так давить на Николая, чтобы этого Герасимова убирать? Что я, собственно, о нём, а точнее о царской охранке того времени, знаю?..
  Проводив в очередной раз глазами наглого лакея (на сей раз тот, очевидно решил поменять воду в изящном ведёрке, для чего скрылся в уборной под лестницей), я, миновав гвардейцев и пару господ в гражданском, выхожу из Александровского дворца, направляясь прямиком к Бульварной улице.
  Итак: охранка. Ведомство - аналог нашего ФСБ, только в сильно упрощённом варианте. Проще говоря, исключительно политический сыск. Спецслужба, раскинувшая обширнейшую агентурную сеть в целях слежки и профилактики так называемых 'оппозиционных' движений в тогдашней России. Я не назову себя знатоком этого ведомства, но прочитанного о тех ребятах и их 'деятельности' в этом времени вполне хватает, чтобы Герасимова было за что арестовывать. Ещё бы - только два имени, которые на слуху, уже говорят о многом: Азеф и Савинков. И если о втором известно меньше, то первый, Евно Азеф, личность легендарная в самом плохом смысле этого слова. Член боевого крыла 'эсеров' и одновременно стукач той самой охранки, ублюдок и предатель без каких-либо моральных принципов. Умудрялся одновременно как организовывать терракты, так и закладывать их исполнителей. Убийство Плеве, гибель одного из Романовых, Великого князя и московского генерал-губернатора - вот только самые громкие его деяния! Кстати, гибель Витте - готов спорить, тоже без него не обошлась!..
  Погрузившись в свои мысли и не замечая ничего вокруг, я выхожу за пределы парка Александровского дворца, немедленно натыкаясь на бородатый казачий патруль. Патруль, надо сказать, наряжен весьма экстравагантно по нынешним меркам: на парнях алые мундиры и меховые, несмотря на август месяц, шапки. Ей-ей, королевские гвардейцы, но только в русском, конкретном варианте! Интересно, а головные уборы тоже - из медведей? Явно не из кролика, впрочем! Залюбовавшись на столь модных казаков, я едва не упускаю из виду двух граждан в сюртуках. Остановился я - и они встали, тут же развернув газету и приступив к бурному обсуждению. Подавив неприятное чувство внутри (мало ли - царский объект, их тут как тараканов на кухне во времена перестройки, кто жил тогда - поймёт), я вновь погружаюсь в размышления, топая к месту назначения.
  ...Герасимов не может не знать, что этот тип даёт как нашим, так и вашим. Иначе какой он тогда глава спецслужбы?!..
  Неприятная мысль шилом пронзает мой мозг.
  Что характерно, кстати, в этом мире и этом времени об Азефе, как предателе вообще мало кто знает, дорогой ты мой попаданец. Пожалуй, только сам Герасимов и я. Только тот - по роду своей спорной деятельности, а я - по факту своего какого-никакого, но знания истории. И что делать? Бежать завтра к Спиридовичу и выкладывать всё начистоту? Мол, есть такой суперсекретный агент Азеф в твоём новом ведомстве и давай его привлечём типа? Ха! Ну, допустим, Спиридович меня послушает - его Государь обязал. Приедем мы к тому же Герасимову и спросим такие: 'Давай, мол, Герасимов, выдавай нам Азефа!..' А Герасимов репу почешет и заявит - не знаю совсем ничего, ребятушки! И концы в воду. А я очень сомневаюсь, что в этом времени из бывшего главы охранки станут что-то вышибать: во-первых, здесь не ментовка девяностых и всё благородно. Во-вторых же, не та Герасимов фигура, чтобы к нему что-то такое применяли, слишком уж он много знает. Я больше, чем уверен - выпустят из-под ареста через месяц-другой, и растворится бывший глава охранки на просторах необъятной. Поскольку владеет товарисч ну очень серьёзной информацией, по-другому и быть не может... А Азеф тем временем прикончит ещё нескольких министров, и хорошо если не членов царствующей семьи... Учитывая, что теперь он работает вместе с Троцким и Лениным, судя по прокламациям на вокзале... Как пить дать, поскольку эта милая компания теперь вместе, она ни перед чем не остановится, уж мне-то объяснять не надо! А это значит... Значит...
  Я останавливаюсь напротив дома с табличкой: Бульварная улица, д. 5. Вот я и пришёл - служебная квартира Герасимова находится здесь.
  ...А это значит, Слава, что именно тебе придётся надавить на человека, который сам по роду деятельности привык всех давить. Всеми правдами и неправдами вытащив у него явку, или как там у них это называется, предателя Азефа. Приехали!
  Придя к этой нехитрой мысли путём сложных логических размышлений, я столбом замираю у парадного. Ровно для того, очевидно, чтобы заметить краем глаза, как две фигуры в сюртуках тоже остановились на углу дома. Та-а-а-а-ак... Становится совсем интересно! За мной снова следят? Кто на этот раз?
  Один раз меня уже хотели своровать в Мукдене, и я отлично помню тот случай. Кстати, что это было - я до сих пор не знаю: Линевич, Царствие Небесное ему, от ответа на мои вопросы уклонялся, а Мищенко не в курсе дела, лишь пожимал плечами... Хорошо, если это обычные шпики из бывшего ведомства Герасимова! Но в последнее время, после подлости на утренней дуэли, что-то у меня нервы расшалились... Лучше перестраховаться! Эх, Мищенко бы сюда - да убыл час назад во Владик!!!.. Как всегда - не вовремя!!!
   Невероятным усилием воли остановив правую руку, поползшую к кобуре, я со скрипом открываю массивную дверь, оказываясь в подъезде. Пока глаза привыкают к полумраку я замечаю, что консьержа здесь не предусмотрено - дом хоть и элитный, но как-то так, жильцы, видно, сами по себе... Быстро вынув наган я замираю у стены, стараясь не дышать.
  Откуда-то сверху доносятся звуки скрипки: смычок под умелой рукой выводит что-то столь жалобное и заунывное, что напрочь перестаёт хотеться жить. Тут и без депрессивной музыки, мягко говоря, происходят события, а ещё этот музыкант... Чтоб его!..
  В томительном ожидании проходят несколько секунд, кажущихся мне вечностью. Наконец я слышу, как кто-то подходит к двери с той стороны. Вот раздаются тихие голоса, кто-то берётся за ручку двери, чуть медлит...
  Слившись со стеной, я поднимаю револьвер на уровень человеческой головы, положив на курок большой палец. Где-то в глубине души фигея над собой: ещё два месяца назад, в моей обычной жизни, подобное было бы абсолютно невозможно! Здорово же пообтёрся я тут, в прошлом!!!..
  В прохладное помещение врывается тёплый воздух и луч света, который тут же загораживает тень. В голове проносится сцена из какого-то фильма: точно так же кто-то заходит со свету, и некоторое время ничего не увидит в полутьме, как я минуту назад! Значит, у меня будет пара секунд... Но их-то двое, а я - один!
  Дверь закрывается. Нет, вошёл один, второй остался на улице!!! Та-а-а-а-а-к...
  И очень-очень медленно, как мне кажется, я прислоняю ствол нагана к виску вошедшего:
  - Стоять!
  'Сюртук' замирает от неожиданности - явно не ожидал такой встречи! Человек этот ниже меня и лица в полумраке не разглядеть, но приземистая коренастая фигура наглядно предупреждает, что в рукопашной с таким лучше не сталкиваться. Люди подобной конструкции имеют обыкновение крепко стоять на ногах и напрочь игнорировать попытки борцовского захвата. Этакие пожарные бочонки, наполненные водой - что называется, не сдвинуть с места... А если он, к тому же, из из охранки - то явно чего-то такого ещё и умеет, подлец такой... И потому я на всякий случай делаю шаг назад:
  - Чего надо?..
  Молчание в такой ситуации влечёт за собой непредсказуемые последствия. И человек под дулом револьвера слава Богу, это осознаёт:
  - Вас охраняем, господин флигель-адъютант! - напряжённым голосом, но спокойно отвечает он.
  - Меня?
  - Вас.
  - Кто таков?!
  Человек секунду мнётся, но настойчивое шевеление револьверным стволом производит эффект. После глубокого вздоха я слышу:
  - Отдельного корпуса жандармов обер-офицер. Андропов моя фамилия...
  - Кто-о-о??!..
  - Андропов?.. - повторяет он удивлённо.
  - А на улице кто остался, тот не Семичастный? - я, наконец, опускаю наган. Держать бедолагу под прицелом действительно, больше не имеет смысла.
  - Н-нет... - Андропов немного расслабляется. - Петрушко.
  Вот, всегда так! Ждёшь схватки с коварным противником, адреналин в крови бурлит, лопаясь пузырями... А на поверку выходит, что всего-то и делов, что за тобой следовал в целях охраны товарищ Андропов (бывают же в природе совпадения, не перестаю удивляться?). Правда, без Семичастного и с 'Петрушко', но тоже вполне себе.
  Воображение тут же рисует красочную картинку, как преодолевая бурю, дождь, снег и холод, за мной по пятам неотступно следуют два кремлёвских старца... Вот развевающиеся от ветра седины одного закрывают морщинистый лик, но, скинув волосы дряхлой рукой, тот кричит зычным голосом другому:
  'Юрий Владимирыч, не уйдёт же он, подлец?!..'
  'Не уйдёт, Ефимыч... От нас ещё никто не уходил!!!.. Мы его, стервеца, и в пятом, и хоть в каком годе достанем!!!.. Дай только отдышусь чуток...'
  - Ну, я тогда пойду, господин Смирнов?.. - прерывает не к месту разыгравшийся поток бурной фантазии обер-офицер Андропов. - В случае чего мы у парадного будем ожидать...
  - Идите, чо уж там... - милостиво отпускаю я бедолагу. - Хотя, стойте... Кто приказал меня охранять-то?
  Коренастый бочонок уважительно склоняет голову:
  - Насколько я знаю, господин Смирнов, приказ о вашей круглосуточной охране спущен сегодня непосредственно от его Императорского Величества.
  О, как... Ещё и круглосуточной. Прикольно! Впрочем, я бы скорей удивился, если бы этого не произошло... Так, а я что я могу из этого извлечь? Мне вот сейчас край как надо с Герасимовым пообщаться, к примеру. Но я совсем не уверен, что охрана Герасимова (он хоть и домашний арестант, но караулить-то его должны?) меня вот так просто к нему пустит. Скажут, нет, мол, и все дела. Идея рождается мгновенно:
  - Слушайте, господин Андропов! Пойдёмте-ка, подниметесь со мной, а? Идёмте-идёмте, мне, кажется, надо на второй этаж... - топаю я по лестнице, увлекая за собой несчастного жандарма. - Объясните вашим коллегам, в случае чего, кто я и что. О-кей?..
  Всё произошло ровно так, как я и ожидал:
  После моего стука, из-за двери квартиры номер три выглянула бородатая наружность. Которая, о чём-то пошептавшись с Андроповым и оглядев меня с ног до головы, указала рукой внутрь - проходите, мол, милости просим. Что я немедля и сделал. Ну, а план разговора с бывшим главой местного КГБ... Ну, когда я составлял подробные планы? И уж тем более, им следовал? Правильно - ни-ког-да. Звуки скрипки, кстати, столь томительно щекотавшие мою душу, раздавались аккурат отсюда. И немедленно смолкли, кстати, когда я постучался. Уж не сам ли господин Герасимов страдал смычком над своим новым, весьма незавидным положением? Проверим!
  Несмотря на моё трёхмесячное пребывание тут, в прошлом, мне ни разу ещё не приходилось посещать чей-либо дом. Хоть чуток пожить в простом, обустроенном человеческом жилье. Каюты броненосца, съёмная квартира... Разнообразные железнодорожные вагоны всех мастей, воинские казармы, звёздное небо Маньчжурии с шинелью под задницей, походная палатка... Даже гостиничные номера и, что немаловажно, тюремная одиночка - где я только не побывал за это время! Но - ни разу не приходилось останавливаться в обычном, домашнем уюте. И потому, проходя в сопровождении бородатого сотрудника по обжитой квартире, я с удивлением рассматриваю мелочи, от которых успел давно уже отвыкнуть: какие-то фиалки в вазах на зашторенных окнах, в беспорядке расставленные на столе чашки... Да что там - даже обыкновенная настенная вешалка с висящей одеждой, увенчанная рогатой бычьей головой, кажется мне верхом домашнего очага! Как и смазливая девка-кухарка, шмыгнувшая при моём появлении на кухню. И пусть здесь не принято разуваться и мои ботинки приминают мягкий ковровый ворс, но... Но в груди откуда ни возьмись начинает призывно ныть. Поскольку в каждой мелочи сквозит неуловимое: здесь живут, и живут - у себя дома! Я тоже так хочу, ёлки-палки!!! Замотался я совсем, в этом смутном времени... Но дом мой - он совсем не тут, к сожалению...
  Остановившись у очередной двери, бородатый 'сюртук' легонько стучит в неё костяшками:
  - Что?!.. - хрипло доносится из кабинета.
  - Господин Герасимов? К вам флигель-адъютант его Императорского Величества господин Смирнов!
  Дверь неожиданно-резко распахивается, обнаруживая за собой статного вида господина с лихо закрученными усиками и стрижкой под 'ёжика'. Смерив меня внимательным взглядом (пожалуй, даже чересчур внимательным), тот делает приглашающий жест:
  - Прошу, Вячеслав Викторович. Входите!
  И пока я, следуя приглашению, 'вхожу', то успеваю подумать, что по имени-отчеству меня, кажется, не представляли... А он-то, оказывается, знает?..
  Приходилось кому-то общаться с человеком, которого твоими стараниями только что заключили под домашний арест, сняв с должности? Нет? Вот и мне - нет. И поэтому я в растерянности останавливаюсь в центре кабинета. Не зная, мягко говоря, с чего начать. Впрочем, ситуацию 'спасает' сам хозяин. Да так 'спасает', что...
  - Ну-с, господин липовый 'поручик по адмиралтейству'? Человек без роду и племени, странным, весьма странным образом умеющий втираться в доверие к высоко стоящим персонам... Чем я, скромный отставник вашими стараниями, обязан вашему визиту?
  Тяжёлый, холодный взгляд Герасимова упирается в меня, приковывая ноги к полу. От неожиданности меня бросает в жар, и я теряю дар речи. Вот это поворот! И это его я четверть часа назад собирался 'нагибать' в мыслях?.. Да уж, кажется, мой визит совсем не вовремя!
  Герасимов между тем, и не думает останавливаться, рубя с плеча:
  - Господин Смирнов, меня всё время волновал вопрос относительно вас: везде и всем вы представляетесь уроженцем Томской губернии, я уж не говорю про офицерские погоны... Однако, господин Смирнов, каковы подробности вашей родословной? Поскольку ни в губернских метрических книгах Томска, ни в списках выпускников Морского кадетского корпуса вы не числитесь?..
  Герасимов наступает на меня, и мне ничего не остаётся, как отходить спиной к окну. Змеиный, гипнотизирующий взгляд его напрочь парализует мою волю. Этот человек, надо сказать, совсем недаром был шефом тайной полиции!.. Вот уж, действительно, удав перед кроликом!
  ... - Как не числитесь, господин Смирнов, нигде. Вы были подняты на борт броненосца 'Князь Суворов', господин Смирнов, в открытом море близ берегов Аннама второго мая сего года - и это первое документальное упоминание о вас, сохранённое вахтенным журналом. Так кто же вы и откуда явились, господин Смирнов?!.. - заканчивает Герасимов речь риторическим вопросом, насмешливо сложив руки на груди и остановившись в полуметре от меня.
  Моя пятая точка упёрлась в подоконник и отступать больше некуда - разве, сигать со второго этажа? Аккурат на Андропова с Петрушко, то-то подивятся парни? Впрочем, паркур в пятом году пока не входит в мои планы (здесь и слова-то такого нет). Герасимов, похоже, знает обо мне всё. Вопрос только, знает ли он про меня и будущее, явно ведь не все карты выложил? Если знает - я разговариваю с покойником.
  Неожиданно меня осеняет:
  Если, допустим, нет, не знает... На этом же можно сыграть?.. Насколько глубоко шарили его агенты? Сейчас и проверим! Раз ты всё про меня знаешь, и я сыграю в открытую! Держись тогда!!!
  Я кидаю быстрый взгляд на убранство комнаты: письменный, заваленный бумагами стол, та самая скрипка на изысканном трюмо... Гигантский шкаф с аккуратно, по цветам отсортированными фолиантами... А вкупе с молодухой-кухаркой и заботливо расставленными по окнам фиалками, всё это ясно говорит об одном: чел, стоящий напротив, явно не собирается покидать этот мир. Ему в нём, в этом мире, хорошо и комфортно. А раз комфортно, то и...
  - Вице-адмирал Рожественский, господин Герасимов!.. - делаю я полшага вперёд. Едва не соприкоснувшись носами с офигевшим от такой дерзости хозяином кабинета. И, демонстративно подняв руку, загибаю на ней большой палец.
  - Что?!.. - непонимающе переводит он взгляд на мою ладонь.
  - Генерал-адъютант Линевич!.. - не обращая внимания, ступаю я ещё на четверть шага. Загибая указательный.
  - ...?..
  - Его высокопревосходительство, Сергей Юльевич Витте... Вчера, господин Герасимов! - наступать дальше некуда, и я останавливаюсь в сантиметре от фрака противника. Бывший наместник его Величества Алексеев - сегодня. Знаете ли вы, что связывает всех этих людей?
  Мы напряжённо стоим, дыша друг другу в лицо. Успев про себя отметить, что бывший шеф тайной полиции ближайшее время пил отнюдь не кефир и закусывал, кажется, чесноком, я заканчиваю начатое:
  - Все эти господа, господин Герасимов, знали ответ на ваш вопрос! Вы же отлично знаете, наверняка, что как минимум с троими из них, исключая Алексеева, я тесно сотрудничал. Алексеев же - также, знал. Хотите пополнить их список, я вам на вопрос - тоже отвечу. Итак?..
  Второй раз за день я подымаю эту страшную тему... Наверное, я должен чувствовать себя неким злым демоном, несущим смерть? Это ведь не игры - человеческие жизни! В моих, причём, руках... Куда же дальше лезть, если сегодня я примерно подобное говорил самому Императору? А тут какой-то начальник охранки, причём, в отставке... Но мне похоже уже всё равно! Сказывается безумная психологическая усталость от происходящего. И, стоя напротив очередного человека, я банально ожидаю. Жду вполне предсказуемой реакции. Дальнейшее происходит, пожалуй, даже как-то буднично и предсказуемо:
  Минуту назад могучий, уверенный в себе человек, гневно обличающий меня в грехах, вдруг скукоживается за пару мгновений, начиная с силой тереть виски. И вот мы уже не дышим друг дружке в лица, а Герасимов отступает сперва на полшага, затем ещё на шаг. А я, казалось бы, раздавленный обвинениями и неумолимыми фактами уже не жмусь к окну, а вполне вальяжно стою, почти расслабившись. Так и есть, этот парень явно очень хочет жить, я не ошибся! Но что-то больно он быстро поверил, странно... Не моя беда, эффект достигнут! А раз хочет жить, то... То сейчас я его и добью. И пусть выглядит это отнюдь не комильфо, но мне нужна информация. И я бью в лоб, не давая ему опомниться:
  - Александр Васильевич... - присаживаюсь я на подоконник. - Лично мне лично от вас - нужно немногое. Я просто хочу знать, где можно найти предателя и двойного агента Евно Азефа. Которого вы, Александр Васильевич, взрастили.
  Эффект от произнесённого подобен раскату грома, раздавшемуся прямо здесь, в кабинете. Дёрнувшись, как от укуса змеи, Герасимов вскидывает на меня ошеломлённый, даже какой-то дикий, взгляд.
  Да, да, а ты что хотел... Я тоже, многое знаю! Не ты один такой крутой. Кстати, что-то довольно быстро поменялись роли... Сказать, что я этому удивлён? Ну-у-у-у-у... Да!
  - Но откуда вы...
  - Неважно. Пишите адрес, и я уйду!
  Бывший шеф охранки замирает, имея вид человека, находящегося в полном ступоре. Бессмысленно переводя взгляд то на меня, то почему-то на потолок, кусает пересохшие губы. Наконец, словно в полусне, подходит к письменному столу и вынимает перо из чернильницы. Неужели вот так - просто? И это - такой-то зубр?!.. Сдаст мне Азефа? Не верю! Но... Чем-то я его сильно, похоже, зацепил... Плевать, мне нужен только адрес и катись он к чертям!
  Через минуту Герасимов поднимается и вручает мне свёрнутый вполовину лист.
  - Прочтёте, когда выйдете из дома, господин Смирнов. Не сомневайтесь, адрес там присутствует... Просто, поверьте. А теперь - уходите прочь! Более ни слова.
  С отрешённым видом Герасимов прислоняется к секретеру, механически накручивая ус.
  Ну, лады... Но если адреса там не окажется - я же вернусь?..
  Хмурый бородатый агент, дежурящий за дверью, молча провожает меня до выхода из квартиры. Я долго копошусь у порога, не в силах отыскать фуражку на вешалке - подставка вся завалена разнообразными котелками и шляпами. Видно, хозяин дома тот ещё модник, любит одеваться. И когда я, отыскав, наконец, искомое уже нажимаю ручку двери, стремясь покинуть это место... В этот миг в дальнем конце этого дома и раздаётся звук, который я до конца своих дней уже не спутаю ни с петардой, ни с хлопушкой... По длинному коридору, минуя комнаты с тюлевыми занавесками и фиалками, до меня доносится сухой хлопок револьверного выстрела.
  Смертным воем завизжала на кухне девка, бородач, едва не сшибив меня с ног, пулей бросается на звук... Но я уже знаю, что произошло. И даже догадываюсь, почему...
  Выйдя из полутёмной квартиры и подойдя к окну, я дрожащими руками разворачиваю лист бумаги, вчитываясь в ровный, каллиграфический почерк:
  'Ул. Разъезжая, домъ 38, кв.17.'
  И чуть ниже, отдельно, выведена приписка:
  'Ожидание страшней самой смерти, господинъ Смирновъ. Пришелецъ изъ будущего'.
  

  Люди, тени... Тени, люди. Всё прах. Последние несколько месяцев я нахожусь в окружении людей, которые давным-давно умерли. Более того, если рассуждать с помощью подобной логики, то я вообще практически единственный живой человек в мире. Потому что те, кто окружал меня в моём времени, даже ещё не родились. Разве, несколько старичков где-нибудь в Азии - живут, говорят, такие, слыхал. Да в Китае, по-моему, существует деревня, жителям которой перевалило за сто - но сути дела это не меняет. С долгожителями теми я не знаком, они со мной - тоже.
  Когда я был совсем маленьким, то иногда мечтал остаться один на всей планете. Так, чтобы проснуться утром, а вокруг никого: папы, мамы, прохожих на улицах... Вот было бы веселье, думал я - хочешь, заходи в любой магазин, бери там, что душе угодно! В школу идти не надо, спать можно хоть до обеда... Гуляй, не хочу! После, когда чуточку подрос и до детского разумения начали доходить некоторые практические нюансы (одному - скучно, продукты в гастрономе имеют свойство портиться, опять же - электричество, чёрт его дери, кто будет давать?), мечты несколько трансформировались. И в неокрепшей юной голове начало рисоваться подобие некой общины из нескольких любимых друзей и обязательно девочки, которая нравилась - соседки по парте по имени Оля. Оставшись одни на всём свете, мы должны были добывать еду с оружием в руках (каким образом и из кого - в мечтах не уточнялось, но это мелочи), жить полноценной жизнью в отсутствие вечно мешающих взрослых и этой самой жизни радоваться. Я так и видел себя брутальным пацаном с калашом (непременно!) наперевес, возвращающимся с охоты к жарко пылающему костру. Где та самая Оля в окружении нескольких везунчиков из моих фантазий вручала бы мне тарелку макарон с кетчупом - любимое блюдо детства... Естественно, главарём этой общины являлся бы я (мои же фантазии), и отужинав в окружении любимой женщины и вассалов, мы должны были сесть в самолёт и (разумеется, под моим управлением в кресле пилота) лететь куда-нибудь на море. Отдыхать, так сказать, коллективно и весело. Наверняка, многие дети грезят о чём-то таком - подобное одиночество кажется интересным приключением и драйвом, где всё решается как-то само собой, как в кино... Пока ты маленький. Только вот, произойди подобное на самом деле... Как это приблизительно произошло со мной...
  Меня легонько трогают за плечо:
  - Господин флигель-адъютант, прибыли. Гороховая два!
  Выйдя из мрачных размышлений, я встряхиваюсь и, ловко ухватившись за поручень, выскакиваю из коляски на свет божий. Приехали! Пора и навестить новоявленного начальника питерской охранки, полковника Спиридовича. К тому же - сам, что называется, звал!
  Оглядев выкрашенное в мышиный цвет массивное четырёхэтажное здание, я, в сопровождении двух ангелов-хранителей в штатском, быстро вышагиваю прямиком к массивным дверям. Возле которых усатый жандарм уже готовится спросить у меня удостоверение, видимо? А, плевать - те двое за спиной решат проблему, никуда не денутся. Мне теперь немало дозволено, и для меня открыты многие двери, эти уж - точно, во всяком случае. Особа я с некоторых пор блатная до чрезвычайности, и потому - подвинься-ка, жандарм!
  

  Вчерашнее самоубийство Герасимова, как это ни странно, не отразилось на мне никак. Во всяком случае, лично меня эта смерть не коснулась - быть может потому, что я ни с кем почти не общался? Никто не вызвал на допросы, никому не было интересно - о чём именно говорил с Герасимовым человек, последний раз видевший его живым... Когда я, потрясённый случившимся, спустя четверть часа вышел на улицу с единственным желанием напиться и исчезнуть из этого мира хоть на время, меня и остановил голос одного из моих новых телохранителей. А точнее, того самого, бочкообразного. Которого я пугал давеча в подъезде:
  - Господин флигель-адъютант?
  - ?..
  - Мне поручено проводить вас в вашу новую квартиру.
  - Меня?!..
  - Вас.
  - А-а-а-а... - обернулся я назад. - Я что, могу быть свободен?
  Агент охранки удивлённо посмотрел на меня и ответил вопросом на вопрос:
  - Простите, господин флигель-адъютант, а кто вас сдерживает?
  Действительно... Ну, раз так, то... Допрос там, протокол? Нет? Раз нет, то и нет.
  - Провожайте тогда, чего уж... Раз поручено. Далеко?..
  - В соседнем квартале.
   Новое служебное жильё оказалось на загляденье: консьерж в подъезде, третий этаж, три комнаты с отдельным, что называется, санузлом... Да огромной двуспальной кроватью, на которую я завалился, не в силах далее стоять на ногах, прямиком в одежде. Оставив изучение мебелированых комнат на очень большое потом. Слабо помню, как в голове вихрем крутанулись события того адского дня с дуэлью, императором и самоубийством, и... И мысль о том, что Мищенко уехал так не-вов... Ре-мя...
  С раннего детства я привык, что утро неизбежно несёт какие-то дела. Был малышом - надо было в садик, стал постарше - школа, мать её. Совсем повзрослел - институт, и, как финал жизненного роста, работа... Ну, а в этом времени, так и вообще: то морское сражение, то вылазка на Мукден, то какая-нибудь дуэль, будь она неладна... О встрече с Государем и всякой другой мелочёвке и говорить не стоит - рутина! В силу выработанной привычки я и проснулся ни свет ни заря. И ещё некоторое время, пока окончательно не включился мозг, размышлял: где это я, собственно, оказался на сей раз? Идентифицировав, наконец, место как новое (моё!) жилище и осознав, что меня никто не будит, на дуэль не зовёт и вообще - жить не мешает, я и решил воспользоваться приглашением Спиридовича, да посетить Петербург. Ибо, похоже, теперь я предоставлен самому себе? Мищенко никуда не торопит, уехал он, царь будить не спешит... Встреча с Павловым назначена на вечер - успею! Уж не знаю, где ночевали мои злополучные агенты-охранники, но... В общем, проблема с предполагаемой поездкой утряслась на удивление быстро. Мне стоило лишь обнаружить вчерашнего знакомого на скамейке напротив дома да сообщить тому о предполагаемых планах. После чего, попросив меня обождать с полчаса и оставив на попечение второго (этот оказался за углом, аккурат под моими окнами), Бочонок (прилипло же к нему - не отклеишь!) с удивительным проворством испарился. Явившись в положенный срок и сообщив, что разрешение на мою поездку мною (!) получено. От кого получено и как - загадка, но лишних вопросов я задавать не стал. Стоит ли говорить, что дальнейшее решилось само собой: мягкий вагон поезда и коляска с откидным верхом, ждущая нас на перроне по прибытии. И вот я, гордо прошествовав мимо почему-то вытянувшегося при виде меня жандарма, уже подымаюсь по широкой лестнице. В здании на Гороховой-два... Как же, однако, хорошо в любом мире быть вип-персоной. Мне нравится, ей-Богу!
  - Вячеслав Викторович! - Спиридович, встав из-за стола, идёт мне навстречу. - Здравствуйте!
  - Здравствуйте, ваше высокоблагородие! - вытягиваюсь я.
  - Бросьте, можно без чинов.
  - Александр Иванович! - пожимаю я крепкую ладонь.
  Обменявшись рукопожатием, вновь возникает неловкость. Прямо, как вчера! Тот явно не знает, что сказать. А я - с чего начать. Наконец, Спиридович нарушает затянувшуюся паузу:
  - Я слышал, Вячеслав Викторович, вы присутствовали при последних минутах жизни Александра Васильевича? - внимательный колючий взгляд упирается мне чуть выше переносицы. Я знаю о таком приёме - очень неприятная штука. Вроде бы, человек смотрит тебе и в глаза, как кажется, но зрительного контакта не возникает. Создаётся впечатление, что разговариваешь со статуей... От былого вчерашнего радушия, кстати, вместе с улыбчивостью, не остаётся и следа. Собеседник по-деловому подтянут, сух и выдержан. Ещё бы... Бывший хозяин этого кабинета застрелился после разговора со мной. Вполне понимаю твою неприязнь, кстати! Разумеется, он уже давно в курсе событий вчерашнего вечера.
  - Я зашёл к нему, как вы и порекомендовали. Необходимо было кое о чём поговорить...
  - Не смею спрашивать о чём, Вячеслав Викторович. Но разговор, видимо, состоялся не из простых? Учитывая... - он замолкает, продолжая сверлить мой лоб взглядом.
  - Так и было. А я к вам по делу, ваше... Александр Иванович!
  - По какому же?
  По какому - я знаю твёрдо. Однако, как ему об этом сказать... Вот, представьте себе, приходит кто-то в современную ФСБ, допустим. Ну, пусть даже по протекции и с блатом, как я. И заявляет такой: 'Я хочу к вам в секретный архив попасть!..' И? Поднимут на смех, это в лучшем случае. Во всяком случае, должны... Хотя, если честно, я не знаю! Приходил кто-нибудь туда от президента с такими словами, или нет. Быть может, всё зависит от уровня блата? Я как бы тоже не от дяди Васи сюда, на Гороховую-два, прибыл... Эх, была не была, попробую! И я решаюсь:
  - Могу я попасть в картотеку тайных сотрудников охранного отделения?
  

  Старинный Питер - это вам не нынешний мегаполис. Причём, как бы я не относился уважительно к прошлому, сравнение будет совсем не в его пользу - худо-бедно, в двадцать первом веке общество научилось ставить урны возле каждого магазина, упорядочило дорожное движение, ввело светофоры с парковками, наконец... Отучило, кстати (ну, почти), большинство моих современников бросать мусор, где душе приспичит... Впрочем, проблема засранности заключается даже не в обрывках газет и рассыпанных повсюду окурках... Меся подошвами липкий слой грязи, на девяносто девять процентов состоящий из конского навоза с мочой, я упорно продираюсь сквозь разношёрстную толпу на Невском, проклиная своё желание прогуляться по древнему, сызмальства любимому мною городу. Навстречу и по пути, едва не сшибая и обгоняя бедолагу меня, куда-то спешат студенты, военные, гражданские в котелках и без, дамы в шляпах самых безумных фасонов, мастеровые и чёрт ещё ногу сломит разбирать, кто - в этом безумии криков и стука копыт по булыжникам мне хочется исчезнуть, оказавшись где угодно. Только не в Питере образца девятьсот пятого года. Да хоть на 'Суворове' перед боем, ей-Богу!..
  'Идиот! Хотел насладиться питерскими красотами, старый де город, большевиками не покоцанный...' - я едва успеваю отскочить от проезжей части, услыхав за спиной устрашающий грохот. В следующее мгновение, заехав колесом на паребрик (в Питере же уложен именно 'паребрик', это во всех остальных, непросвещённых городах - бордюр!), мимо на полном ходу пролетает извозчичья провозка.
  - Пастрнись!!!.. - доносится до меня оттуда. Не поздновато ли предупредил, не?..
   'Пастрнившись' же, я с наскоку врезаюсь в полную пожилую даму с ридикюлем, уткнувшись, что называется, 'грудь в грудь'. И, если последняя, кажется, весьма не против подобного поворота (молодой, не из последних видно офицерик, шарман-шарман!), то мне от вида её колышущихся дряблых прелестей становится совсем дурно. Мать, что называется, мать!!!..
  Вообще - с дорожным движением здесь творится самый натуральных швах. Каких-либо правил, регламентирующих передвижение 'гужевых' повозок, как я понимаю, не существует в принципе. Каждый извозчик катит, куда глаза глядят, разбрызгивая по сторонам вонючую жижу с мостовой, а единственным 'правилом' служит тот самый окрик 'пастранись'... Зато - каждый кучер наряжен в ливрею, а головы этих рыцарей кибитки и кнута венчают разной степени изношенности цилиндры. Удивительно!
  - Владимирский проспект, господин флигель-адъютант! Нам туда! - осторожно касается моего плеча рука одного из сопровождающих. С момента отъезда из Царского Села парни не отходят от меня ни на шаг, следуя по пятам. За исключением, разве, посещения архива - туда их попросту не пустили, уровень, что называется, не тот.
   Свернув с Невского, я, наконец, вздыхаю полной грудью. Народу стало значительно меньше, извозчики на тротуар не заезжают... Полная дама с ридикюлем в догонку, кажется, не бежит - и на том спасибо! В общем - жизнь, что называется, понемногу налаживается. И, предавшись, наконец, созерцанию старинного города во всей своей красе, я погружаюсь в невесёлые размышления. Топая по направлению к доходному дому, расположенному по адресу улица Разъезжая, домъ тридцать восемь. В квартиру под номером семнадцать. Пообщаться, так сказать, лично с самим Евно Азефом. Глупость? Не более, чем очередная, совершаемая мною здесь, в этом времени. А совершать их и не бояться последствий я, пожалуй, начинаю уже привыкать. Нет их, этих самых последствий, и лучше всего это утверждение доказывает тот факт, что я до сих пор жив. Хоть и наворотил уже, мягко говоря, с три короба...
  Визит в архив охранки мало что мне дал, а говоря точнее - не дал совсем ничего. Кроме, разве, представления, что такой архив действительно существует и находится в подвале Гороховой два. Действительно, а чего я хотел? Спустившись в сопровождении Спиридовича в святая святых, миновав пост из двух серьёзного вида жандармов, я оказался в помещении со сводчатым потолком и уходящими в темноту рядами шкафов с обозначениями начальных букв. При одном взгляде на которые мне тут же, прямо в архиве, захотелось спать. Нет, сегодня я отлично отдохнул и даже выспался, но... Но лицезреть мне, человеку из двадцать первого века эту бесконечную бумажную картотеку, да ещё и пытаться разобраться в ней... Здесь только обучению работать с таким архивом необходимо посвятить как минимум несколько часов, да ещё и под присмотром опытного препода, чтобы объяснял, что к чему... Ситуацию мог бы, пожалуй, спасти услужливо вскочивший при виде нас старичок, местный архивариус, но... Но действительно, что я мог у него спросить? Нет ли тут у вас, случайно, уважаемый, дел на Сталина, Троцкого и Ленина в придачу? Да, чуть не забыл - и ещё Азефа прихватите, плиз, а я тут в уголочке сяду, ознакомлюсь подробно... Ах вот ещё, одна просьба - ксерокс же у вас там стоит, в соседнем кабинете, угу? А то что-то я его не наблюдаю в окрестностях... Или, на флешку всё мне скиньте, о-кей?
   Под серьёзным взглядом Спиридовича и услужливым дедушки я, прогулявшись с независимым вдоль шкафов, всё же вытянул оказавшийся неожиданно длинным ящичек под верхней буквой 'С', и более мелкими 'см', но... Но, наткнувшись на картонки с фамилиями нескольких десятков Смирновых и чихнув от облака выпущенной пыли, решил-таки оставить эту гиблую затею. Во-первых, меня там явно нет - не осведомитель же я? А во-вторых, спорить готов, дела на наиболее серьёзных товарищей у них тут явно не лежат. Такие подшивки, если они вообще существуют, хранятся в несгораемых сейфах в кабинетах у серьёзных людей - типа Спиридовича в новой должности, допустим. А не тут, в общем архиве. Здесь так, мелкая сошка, наверняка... И потому, даже не начав знакомство с картотекой охранки, я решил тут же его завершить. Ну, неусидчивый я человек, как-нибудь, в другой раз, пожалуй... А поднявшись обратно в кабинет Спиридовича и прихлёбывая там любезно предложенный чай вприкуску, с какими-то вафлями, я и решил работать с тем, что знаю. Самостоятельно, так сказать. А точнее, взяв с собой сопровождающих товарищей, наудачу отправиться по адресу, оставленному мне перед самоубийством Герасимовым. В конце концов, не один же я пойду, а с двумя вооружёнными хлопцами. Авось, прикроют, в случае чего...
  - Господин флигель-адъютант, почти пришли! - шепчет вкрадчивый голос за спиной. - Разъезжая тридцать восемь - во-о-о-он тот серый дом, в пять этажов.
  Почти, значит, пришли, хм... Я в нерешительности останавливаюсь, мысленно почёсывая репу. Вот, дурацкое у меня свойство, ей-Богу, сперва делать что-то в своей жизни, а потом думать. Причём, работает эта жизненная карма железобетонно и всенепременнейше, что называется, безотказно. Из наиболее ярких, жизнеопределяющих примеров я всегда вспоминаю один самый-самый, из отрочества. Сидел я как-то летом, будучи совсем юнцом на скамеечке у подъезда, щёлкал, как говорится, семечки, ни о чём таком не думал. И действительно - о чём может размышлять молодой шалопай, неделю назад выпущенный из девятого класса? С аттестатом полным цифр, что так любит, как говорят, Бог? Правильно, суть жизни и человеческого разума сквозь призму философии Канта тут и мимо не проходила - максимум, где бы ещё семок раздобыть, да позажаристей. И, возможно, придумай я тогда какой-нибудь пусть и неудачный план по раздобытию семян подсолнухов, да покинь вверенную бездельем территорию минутой раньше, то и не пришлось бы мне мыкаться по всяким Цусимам да Мукденам, включая Питер пятого года... Но судьба в лице дворового кореша по кличке 'Шмель' распорядилась иначе:
  - Здоров, Славян!
  - И тебе Шмель, высоко жужжать! Куда прёшь? Есть семки, кстати?!..
  - Не-е-е, семок нет... - Шмель изобразил загадочное и одновременно важное лицо, отчего раскосые татарские глаза его превратились в совсем узенькие щёлочки. Стоит упомянуть, кстати, что погоняло 'Шмель' являлось производной от исконно славянского имени: Шамиль. - В технарь машиностроительный пошёл, документы подавать!
  Услышанное произвело на меня впечатление, сравнимое с ударом грома над головой папуаса из Новой Гвинеи. Шутка ли - самостоятельно, да ещё в технарь! Круто-то как! Мне, подростку наполовину из СССР, а наполовину тогда ещё из некоего СНГ, подобное показалось верхом самостоятельности и взрослости. И действительно, у нас, детей девяностых, кому не очень повезло с достатком в семье (несомненному большинству, пожалуй) выбор зачастую был небогат: в наркоманы, в бандиты, на малолетку. И иногда всё перечисленное в одном-единственном коктейле, вперемешку. А кому и - в могилу...
  - И чё там за специальности?.. - уже приняв решение, спросил на всякий случай я.
  - Я на механика станков с че-пе-у пойду! - гордо ответил кореш.
  - С че-пе-у-у-у?..
  Загадочная аббревиатура поставила эффектную точку в моей голове, отметя последние сомнения. И уже на следующий день, забрав документы из школы и сдав их в Томский машиностроительный техникум, я стал абитуриентом по большому счёту рушащейся, как и вся промышленность некогда могучей страны, шараги. С никому не нужной специальностью по обслуживанию никому тогда не нужных станков - наследия другого государства. Родителей мой тогдашний демарш не взволновал ничуть - даром, что обитал у бабушки, да и предкам было совсем не до меня, они занимались извечным делом людей, проживших вместе полтора десятилетия, то есть - разводились.
  Давно уже сгинул в наркоманском небытии друг детства Шмель, вколов в вену смертельный передоз, не существует в Томске и машиностроительного техникума, умершего вместе с последними остатками советской промышленности... А я, окончивший затем политехнический университет, так и являюсь технарём с инженерной специальностью. Во всяком случае, по диплому. Хоть мама и утверждала когда-то, что задатки у тебя, Славик, гуманитария - тебе бы, мол, романы писать, может, попробуешь? Мда, не сложилось...
  Доходный дом по адресу Разъезжая тридцать восемь мрачно глядит на меня глазницами окон. Окон не самых чистых, давно не мытых - впрочем, чего я хотел от не самого богатого дома в не самом благополучном районе, да ещё и Питера? Я ведь дошёл почти до окраины, далее, судя по трубам - заводской массив. А серость... Здесь вообще всё серое кругом, начиная от неба над головой, заканчивая цветом лиц прохожих... Город такой, в этом его красота в том числе. Впрочем, идти-то я собираюсь в семнадцатую квартиру, или так и буду стоять торчком, привлекая внимание рабочего люда? Да и агенты мои, вон, землю копытами роют, тоже умаялись ходить за мной, как пить дать. Я-то хоть чаю у Спиридовича хлебнул, а парни, похоже, с утра маковой росинки во рту не видели?
  Стоя на тротуаре через дорогу и считая окна в заветном доме справа налево и наоборот, я вдруг начинаю сомневаться в целесообразности затеянного предприятия:
  'Действительно, подымаюсь я, значит, такой, к Азефу. Звоню в дверь, как полагается - кто там, разумеется, все дела... Как это, кто там?!.. Что за вопросы, уважаемый Евно (тоже, дал же Господь имечко, недаром говорят - шельму метит!), отвечаю. Это я, Слава Смирнов, прибыл, значит, из будущего и всё-всё про тебя знаю!..'
  Посчитав окна туда и обратно, я задумчиво чешу затылок, сдвинув фуражку. Туда получилось тридцать четыре, а обратно - тридцать пять... Непорядок, или аномалия? Проверим! И я начинаю считать вновь.
  '...Так вот, значит, всё я про тебя, Евно, знаю, говорю! Предатель ты и порядочная сволочь. Как так можно - на охранку работать, и революционером одновременно прикидываться?! Люди-то тебе верят, причём, люди идейные, ре-во-лю-ци-онэры? А Азеф мне такой (побледенев и менжуясь): пардон, мсье Смирнов, был не прав, исправлюсь! Осознаю, говорит, всю глубину падения. Да, и ещё не губите меня, плиз, с нынешних пор после встречи с вами я стопроцентный праведник, и отныне - ни-ни. Завязал! Полюбовались мы такие друг на дружку, я пальчиком ему пригрозил, и - домой, в Царское Село. А чё? Дело сделал, Россию спас. Самого Азефа, вон, перевоспитал...'
  Пьяный ржач выводит меня из задумчивости. Мимо идут двое бухих в хлам очевидно рабочих, каких полно в любом времени - что в пятом годе, что лет через сто. Оглушительно схаркнув и смачно плюнув на мостовую, один обращается к другому:
  - Ёгор (делая ударение на 'ё'), солома же у нас имеется?.. Ну?.. Солома, Ёгор?..
  Второй, не в силах ответить, бессмысленно кивает, вытанцовывая ногами сложные 'па'.
  - Ну, и я грю... Грю же?.. В брюхе солома, зато шапки с заломом!!! Гы-гы-гы...
  Неожиданно говорливый поворачивается ко мне, пьяно подмигивая:
  - Даж, ваше благородие? С заломом?..
  И, сразу отвернувшись, затягивает на всю улицу: 'Быв-в-вали дни вес-с-сёлые... Гулял я... Молодец...'
  Провожая взглядом удаляющуюся парочку, я, наконец, решаюсь.
  В брюхе солома, зато шапка... С заломом! А что? И про меня в том числе. Кто я такой, без роду тут без племени? Однако ж... Рука механически поправляет фуражку. Решено - иду к Азефу. Куда кривая выведет - кто его знает, но куда-нибудь да выведет. Осталось только решить, что делать с моими агентами...
  Подозвав жестом парней, я делаю строгое лицо:
  - Мне надо по делам в этот дом, господа. Одному. Прошу ожидать здесь!
  - Но господин флигель-адъютант, у нас приказ... - в глазах Бочонка читается упрёк.
  - Полчаса! - отрезаю я безапелляционно. Действительно, а вдруг у меня свидание? Мало ли, что там у меня за дела? В конце концов, я взрослый человек, или нет?
  - Назовите хоть квартиру, господин флигель-адъютант? Случись что с вами, с нас ведь спрос?..
  Сдать явку самого Азефа? Ещё чего! Хотя, с другой стороны... Мне что, детей с Азефом крестить? Скажу номер квартиры, и чего? Опять же - страховка не помешает!
  - Семнадцать. - Коротко отвечаю я.
  И, твёрдым шагом перейдя мостовую, уверенно открываю дверь парадного. Отметив про себя, что количество окон при последнем подсчёте сравнялось-таки. Теперь и справа, и слева получается тридцать пять, как и мне лет. Хороший знак? Сейчас и проверим.
  Довольно просторный холл, всё чистенько. Ожидая попасть в подобие современного семейного общежития, я удивлённо осматриваюсь по сторонам: хоть место это позиционируется как жильё не для богатых и расположено почти на окраине, однако ж... Стены украшены лепниной с претензией на художественную, над головой высокий арочный потолок... Стена справа полностью увешана почтовыми ящиками с номерами, почти совсем как в моём времени. Под каждым размещена именная табличка владельца, и я быстро нахожу квартиру, под номером...
  Обнаружив, в общем, что искал, я стою и фигею. В буквальном смысле этого слова. Потому что читать я ещё не разучился, а на меня чёрным по белому смотрит короткая надпись: Е. Азеф. Под нумером семнадцать. Что называется, для корреспонденции.
  Ожидая от искомого жильца чего-то таинственного и законспирированного, вроде 'Мистер Хэ' или 'Иванов И.И.' на худой конец, я действительно глубоко удивлён. Потому что вот так просто, да фамилия самого известного провокатора Российской Империи, да в парадном доходного дома? У всех на виду? Дела. И только через пару секунд ступора до меня доходит, наконец, что для своих современников он действительно - обыкновенный Евно Азеф. Ничем пока не примечательный чувак с обыкновенным... Ну, почти обыкновенным именем. И фамилия эта обретёт зловещие черты значительно позже, став нарицательным для потомков. Впрочем, удивляться нет времени - полчаса, данные моим агентам для ожидания уже тикают, и потому необходимо торопиться.
  Куда тут? На второй этаж, очевидно? Ну, ок. Преодолев лестничный пролёт через две ступеньки, я сворачиваю в полутёмный коридор. В доме царит почти мёртвая тишина, лишь мои шаги отдаются гулким эхом. Да где-то вдалеке, кажется, выше, слышен одинокий детский плач.
  'Тринадцать', 'четырнадцать'... К эху шагов добавляются гулкие удары сердца. Почти непроизвольно правая рука тянется к кобуре, поворачивая застёжку. 'Пятнадцать', 'шестнадцать'... Кобура расстёгнута, а ноги... Ноги ну никак не хотят идти дальше.
  'Вернуться? Ну его, этого провокатора! А чего, собственно, я так испужался? Сам ведь хотел? Пол Питера обошёл ради этой встречи!..'
  Подойдя к квартире с цифрой 'семнадцать' я замираю буквально на мгновение. Чтобы в следующее, наплевав на свои страхи и подняв круглую скобу, приделанную к голове чугунного льва, начать опускать её на чугунный же кругляк. Такие вот штуки заменяют электрические звонки в прошлом... Лишь в последний момент услыхав за дверью мужские голоса.
  Скоба замирает в каких-то миллиметрах от должного последовать звука 'бам-м-м-м-м!'. Как замираю и я. А провокатор-то не один?..
  - Пешком пойдёте? - спрашивает утробный голос.
  - ...На извозчике, Евгений Филиппович... - доносится в ответ, и я вздрагиваю. Второй голос, кажется, мне знакомым?
  - Пройдитесь, погода великолепная! Успеем ещё насидеться, не находите?
  Взрыв хохота за дверью и металлический скрежет замка заставляют меня оглянуться в поисках убежища. И... И дореволюционные строители - молодцы! Не только потому, что создавали красивую архитектуру, так не похожую на современную. Но и потому ещё, что строили внутри неё множество всяких колонн, изгибов коридоров и разнообразных закутков. В один из которых, буквально в последнюю секунду и ныряю я, слившись со стеной.
  Слышен скрип открываемой двери и вновь наступает тишина.
  - Что-то не так? - знакомый голос вновь режет ухо. Где я мог его слышать? Причём, в ближайшее время? Сегодня... Вчера?!..
  - Чутьё у меня, Михаил Владимирович... - слышу я. - Ой, чутьё... В последние дни сон - хуже некуда...
  Михаил Владимирович, я не ослышался?!.. Князь Оболенский?!.. Голос - и точно, его! Вчерашний подлец-дуэлянт, адъютант великого князя Александра Михайловича, того самого Сандро, что допрашивал меня во Владике?! Выходит собственной персоной из квартиры провокатора Азефа?!..
  - Полно, Евгений Филиппович, это всё погода... Ненавижу этот серый город! Ну-с, как говорится, до скорого?
  - До скорого!
  Шаги князя удаляются, гулко звуча в пустом коридоре. И это очень хорошо. Потому что иначе можно было бы расслышать удары, издаваемые моим сердцем.
  Наконец, дверь закрывается и слышно, как возятся с замком. Сейчас, или никогда! Если постучаться прямо сейчас - Азеф наверняка решит, что князь вернулся, что-то забыв! Не будет никаких 'кто там?' и прочих паролей, если они имеются. Ну же?!
   'Бам-м-м - бам-м-м-м...' - опускаю я чугунную скобу несколько раз.
  Несколько секунд тишины кажутся мне вечностью.
  - Что-то забыли? - дверь широко распахивается. И прежде чем отдуловатого вида человек успевает понять, что перед ним вовсе не князь и как-то среагировать, на него уже чёрным зрачком глядит револьверное дуло. Прямо в переносицу. Прочь любые условности, разговор будет предельно прост.
  - Можно? - делая шаг вперёд интересуюсь я. Не давая опомниться вмиг ставшему белым, как мел, отступающему человеку, захлопываю ногой дверь и наощупь поворачиваю замок. - Я пройду?
  И когда тот натыкается на трюмо, и идти ему дальше некуда... А металл ствола упирается прямиком между глаз, я начинаю говорить. Я никогда не держал в своих руках чужую человеческую жизнь вот так буквально. Спорное это наслаждение, надо сказать... Но произнося всё то, о чём думал по дороге сюда, в этот дом, глядя в бегающие глазки мрази, которую и человеком-то назвать сложно... Я ловлю себя на мысли, что палец на курке совсем не дрожит. И если Евно даст мне такую возможность лишь одним движением, хоть малым намёком на возможное сопротивление, то я... Я выстрелю без каких-либо угрызений совести. Более того, я даже желаю, чтобы он дёрнулся, мысленно молю его об этом! Давай же, дай мне один шанс, ну?! Дёрнись? Но Евно этого шанса мне не даёт, нет... Слишком умён он и хочет жить! Прижавшись затылком к зеркалу, он внимательно слушает мою сбивчивую речь, скосив глазки к сальной, с крупными порами переносице. Говорят, Бог метит шельму, и рассматривая вблизи одно из не самых удачных его творений я осознаю, что пословица не лишена смысла: некрасивое, близкое к уродливому, жирное лицо, торчащие над толстыми губами редкие волоски усиков... Даже рыхлая фигура с выпирающим животом и неряшливая одежда - всё кричит, вопит о том, что передо мной пресмыкающееся, обладающее одним лишь условным рефлексом - жаждой наживы! И как такому вот экспонату могли верить по-настоящему идейные, готовые жизнь отдать за убеждения, люди? Неужели не чуяли, не замечали? Всё ведь написано на нём, как на полотне, стоит лишь присмотреться внимательней!
  ... - Я знаю о тебе всё, подонок... - завершаю я. - А твоё личное дело... Папка с твоим личным делом будет отлично смотреться на товарищеском суде боевой организации эсеров. Хотя, какой ты им товарищ, гнида?.. - указательный палец всё сильней вжимается в металл курка. Ещё секунда, и я...
  - Чего вы хотите? - его губы, наконец, разжимаются.
  - Ты расскажешь мне всё, что знаешь, слышишь?! И если я поймаю тебя хоть на малейшем, уловил? Хоть на малом несоответствии... - я с силой прижимаю дуло к его лбу. - Мне тебя не жаль, Евно Азеф, помни об этом!
  - Спр... Спрашивайте!
  - Фамилия вышедшего отсюда пять минут назад?!
  - Об... Оболенский! - от страха он начинает заикаться.
  - Хорошо! Какое отношение Оболенский имеет к боевой организации эсеров? Ну?!.. - я хватаю того за ворот. - Говори!..
  - Н-н-н... Никакого! Он... - Азеф спотыкается на полуслове.
  - Что 'он'? - с силой встряхиваю я стремящееся обвиснуть тело. Ещё обморока мне не хватало, клиент только-только созрел! - Что 'он', или я стреляю? Раз... Два-а-а-а...
  - Д-деньги. Он снабжает деньгами...
  - Он лично?!..
  - Г-говорит, что да, но... Д-думаю, не он сам... Ув-верен!..
  - Кто платит?! Ну?!!!..
  - Тот, чей он адъютант... - едва слышно выдыхает полумёртвый от ужаса провокатор.
  Воистину чудны дела твои, Господи! Вспомнив бородатого человека, который был ошибочно принят мной во Владике за императора Николая и его взгляд с ленивой поволокой, я внутренне содрогаюсь. Нет, всё понятно - Романовы, монархия... Глупость, несущая за собой народную кровь, личные интересы, переходящие в кровопролитные войны... Но чтобы вот так, в наглую пилить сук, на котором сидишь, финансируя террор, ради амбиций и влияния?!.. Впрочем, о чём это я? Сейчас, к примеру, передо мной дрожит и кажется, уже обоссался со страху - отличный представитель такой породы людей. Разве, рангом пониже да внешне менее презентабелен. Но суть одна - таких сволочей хватает везде. И чем выше смотреть, тем влиятельнее сволочь... Этот - предаёт своих товарищей, революционеров. Тот - семью и страну.
  Я с ненавистью отшвыриваю трясущегося подонка от себя. Потеряв равновесие, тот беспомощно валится в угол, увлекая за собой вешалку. Из-под груды наваленной на паркете одежды начинают раздаваться душераздирающие всхлипы и рыдания, но издающего их мне ничуть не жаль. Дело остаётся за малым - усадить мразь за стол и вручить перо с бумагой. Да тщательно, как можно более подробней и детально заставить его всё написать. Про Оболенского с Александром Романовым, про охранку и эсеров... Про прошлые и будущие 'акции', как у них именуются, кажется, теракты... Заставить написать за жирной, издали видной подписью: 'Евно Азеф', чтоб в металле было отлито, а после... Ну, не готов я ещё самолично казнить и убивать. Воевать - могу, а выстрелить в безоружного, пусть даже и подонка - нет уж, увольте. Пусть с ним охранка разбирается, благо, теперь есть, кому... Спиридовичу такой презент подброшу - второй день парень работает, а уже вскрыл вселенский, считай, заговор!..
  Впрочем, пора прекращать ломать комедию, не то сейчас весь дом сбежится. Подойдя к вороху одежды, под которой уже несколько попритих хозяин квартиры, я ворошу ногой волосатое пальто:
  - Подъём, Евно, хорош реветь! Пошли за стол, займёмся делом! Ну же, чего разлёгся?! Мужик ты, или...
  Закончить я не успеваю. Что-то с силой ударяет меня в грудь, и только потом в сознание, оглушая, врывается сухой хлопок. Хлопок, который за время пребывания здесь, в прошлом, я не спутаю ни с чем и никогда - ибо наслушался их до конца своих дней. С лихвой и перебором. В сознание вместе с ударом врывается звук револьверного выстрела.
  - Ах ты...
  Чувствуя, как подкашиваются ноги я пытаюсь поднять правую, так не вовремя опущенную руку с наганом - а она, рука, совсем не слушается хозяина... Ну же, давай рука, стреляй туда, в этот ворох одежды! Мозг - дай приказ пальцам начать работать, как работали они всегда, с самого детства, убей этого гада, пока ещё можешь, ведь он только что тебя убил! Убил?.. Как странно звучит... Ведь я пока ещё живой, пусть и беспомощно валюсь на пол... Но... Бессильные пальцы предательски разжимаются, так и не подчинившись приказу нервного центра. И почти сразу, неожиданно, мне становится всё... Рав... Но.
  Всё равно на стук, с которым я свалился на пол - что с того, что стук, я ведь почти не ощущаю боли!
  Без разницы мне и на грохот рядом... Очевидно, это Азеф отодвигает вешалку, подымаясь на ноги? Молодец! Ну, что-ж, ему так и надо поступать, он ведь не убит, как я?
  Абсолютно наплевать на то, что должно произойти дальше. Сейчас он должен сделать контрольный выстрел, мне в голову. Я часто видел это в фильмах, много читал о таком: в новостях, в художественной литературе... Киллеры всегда делают 'контрольный', после которого - всё. Странно, но мне совсем не страшно, хоть я много раз и представлял это на себе... Интересно, мир сразу схлопнется и тут же наступит ничто?
   Меня не волнует даже громкий шум, внезапно ворвавшийся в помещение, шум, похожий на топот и вместе с ним чьи-то крики. Кто-то кричит, точно... Наверняка, это сбежались соседи? Ещё бы - стреляли же...
  Хлопок. Ещё один. И ещё целых два подряд - один за другим. Зачем же столько контрольных, Азеф? Неужели ты не можешь попасть в голову неподвижно лежащего человека? Эх, ты, а ещё провокатор...
  Чьи-то руки бережно подхватывают меня, разворачивая на спину.
  - Господин флигель-адъютант!!! Господин флиг... Быстрей на улицу, Пашук!!! Доктора из-под земли достань, или головой ответишь!!!
  Проворные руки бесцеремонно начинают рвать на мне китель, лишая его пуговиц. Я хочу сказать их хозяину, что не надо, можно ведь просто расстегнуть, но почему-то не получается. И последнее, что я чувствую - как что-то туго стягивает мне грудь, лишая возможности полноценно дышать. Эй, как же я без возд... И наступает тем-но-та.
  
  

  17 августа, среда.
  Ночью пришла телеграмма, что Маньчжурская армия вышла, наконец, в прямую видимость крепости Порт-Артур. Японцы отступают. Всё утро провёл в дурмане после этого! Кажется, Господь вновь на нашей стороне!
  Ездили в Красное Село на Егерский праздник, снялись группой с офицерами.
  Собрался Комитет министров, после обеда заседали до позднего вечера.
  PS Получил неприятное известие о ранении новоназначенного флигель-адъютанта С. неустановленным лицом в столице. Больного в беспамятстве доставили в Царское село - глупость, надо было оставить в городе. Распорядился приставить Боткина и сделать всё возможное. Ужинал у мама, читал до позднего вечера.
  
  

  20 августа, суббота.
  Утро было тихое, холодное и туманное. Ездил к обедне с тремя дочерьми.
  Итак, реформа. С первого сентября начинает действовать Совет Министров, новое объединённое правительство. Возглавит сей орган, несмотря на активное нежелание, П.И. Столыпин. Новым манифестом провозгласил созыв нового органа - Государственной Думы, срок первого созыва установил не позднее второй половины октября. В Петербурге крайне неспокойно, рабочие бастуют.
  PS Флигель-адъютант С. весьма плох - ранение тяжёлое. В себя пока не приходил. Однако Боткин утверждает, его жизнь вне опасности.
  

  22 августа, понедельник.
  Свершилось! Порт-Артур вновь наш, японцы сброшены в море! Много пленных, Япония, по непроверенным слухам, сегодня запросит мира. Жду английского посла после обеда.
  

  - Э-э-э-эй... Помогите!.. Э-э-эй!.. Тону!..
  Бесполезно кричать. Ненавижу море! Теперь - точно ненавижу... Волны захлестывают, и держаться на поверхности все трудней. Я наглотался воды на всю свою будущую жизнь. Похоже, недолгую. Кто там говорил, что соленая вода держит тело на поверхности? Смело плюнуть в лицо и растереть ладошкой. Тянет ко дну...
  Ничего не помню - как я здесь оказался? Почему я в море, хотя должен быть... Где я должен быть?! Море, откуда-то я уже это помню... Упал с корабля? Какого?!..
  Пытаюсь лечь на спину и расслабиться: вроде бы так надо поступать для экономии сил?.. Где-то читал или видел в кино... Умирать все же очень не хочется!..
  Сквозь плеск волн пробивается посторонний звук. Неужели корабль?!. Ура, я спасен! Сейчас главное не паниковать, дождаться подмоги! Моментально переворачиваюсь и пытаюсь оглядеться. Корабль!!!
  Недалеко, примерно в километре от меня, возвышается серая громадина! Она движется как раз сюда, в мою сторону!
  Я из последних сил машу руками и захлебываясь кричу:
  - Тону-у-у-у!!! Спасите!!! Хелп!!! - неожиданно для себя самого перехожу я на английский.
  Темная громадина приближается, видна вытянутая, выходящая далеко за корпус палуба и одинокая, короткая труба. Удивительно... Авианосец? Значит, американцы? Но откуда современный американский авианосец в пятом году? Или, не в пятом?!.. Плевать, хоть римская триера до нашей эры, только спасите меня! Волны накатывают одна за одной, то поднимая, то вновь опуская. От этих качелей уже неслабо мутит, если что. Сил почти не остается, но я собираю в кулак последние:
  - Хелп, плиз!..
  Громкий гудок. Заметили! Теперь только не захлебнуться, только дождаться помощи!
  Огромный серый корпус увеличивается, нависая надо мной. Что же так медленно, вытащите же меня поскорей!!!
  К шуму, издаваемому авианосцем, добавляется посторонний, нарастающий с каждой секундой, гул. Вертолёт! Вон он, совсем близко!!! Оттуда тянется трос с человеком, это спасатель! Ура!!!
  Делая несколько отчаянных гребков, 'на зубах' плыву в его сторону, приближаясь к своему избавлению. Гребок, ещё один... Я хватаю протянутую руку, намертво вцепляясь в неё всей пятернёй. Оторвать сейчас меня не сможет никто и ничто. Хоть сам Посейдон, мать его... Который меня чуть не утащил в свое царство, да фиг тебе теперь! У меня есть протянутая рука, и пошел ты, Посейдон. Я спасен!
  - Держись, мля!.. - по-русски орёт мне голос, перекрикивая шум лопастей. На меня уверенно, не церемонясь, цепляют что-то вроде страховки альпиниста.
  Я удивлённо подымаю голову. Не американцы? Русские?!.. Но... Повернувшись в сторону корабля, я оглядываю громадину. Это не 'Адмирал Кузнецов', ничуть... Скорее, 'Рональд Рейган', судя по размерам, хоть и какой-то странный... Да и вертолёт совсем не Милевский... Что такое?
  Последнее, что я вижу, когда трос начинают подтягивать вверх, это огромную, выполненную золотом надпись на кириллице, украшающую борт авианосца. Надпись 'Адмирал Рожественский'. И то ли от перегрева на солнышке, то ли от того, что наглотался солёной воды... То ли ещё от чего... Но мне становится плохо и я отключаюсь. Потому что никогда и ни при каких условиях ни в России, ни в Советском Союзе... Да хоть где. Не существовало и не могло существовать авианосца с таким именем.
  

  Не хочется открывать глаза... Так спокойно и комфортно находиться внутри себя, отделённым от внешнего мира стеной из закрытых век. Тело расслаблено, нигде ничего не болит и не ломит - редкое ощущение, чем старше становишься, тем больше его ценишь... Впрочем, не так уж я и стар, мне всего лишь тридцать пять? Тридцать пять, но за эту треть века я успел нахвататься впечатлений на несколько жизней. Особенно, за последние три месяца, в прошлом... Три месяца в прошлом!!! Нет-нет-нет, только, не там... Господи, пощади, а? Давай я окажусь не в прошлом, а в нормальном, о-кей? Ну, там, где мобильная связь, чемпионаты мира по футболу раз в четыре года и аптека за углом? С антибиотиками бактерицидным пластырем в целлофане? И чипсами с пивом по пятницам!!! Чего тебе, Господи, стоит, а?!..
  Я осторожно пробую пошевелить указательным пальцем правой руки, не открывая глаз. Ну её, эту реальность, начнём с малого! Та-а-а-ак... Палец послушно подчиняется, сгибаясь, как ему и приказано. Приказано... В памяти всплывает мысль, связанная именно с приказом и неподчинением. Конечности... Точно!!! В голове вихрем проносятся последние зафиксированные события. Меня же убил Азеф! Подло, из-под вороха одежды. А потом я оказался в море, и меня подобрали, подобрали... Подобрали с авианосца, мать его, 'Адмирал Рожественский'!!! Ни фига себе... Это что, я так на будущее повлиял? Нет там, случайно, хоть тральщика какого, носящего скромное название 'Поручик Смирнов'? А что, я был бы не против... Это значит, что меня вернули в будущее? Обратно? Ур-а-а-а!!!
  Осторожно открываю глаза. Темно, как в ж... Короче, темно. Как в жизни! Если я на корабле и авианосец - не плод воображения, это значит, должна быть качка? Но кажется, всё статично, да и тишина вокруг - гробовая?
  - Эй, есть тут кто-нибудь?.. - мой голос звучит хрипло и странно. Будто принадлежит не мне. - Эй?..
  Рывком я сажусь на кровати, и... И охнув, тут же валюсь обратно - неимоверная слабость во всём теле едва не позволяет даже сесть.
  - П... Помогите!..
  Я умер? Попал в чистилище и сейчас меня будут распределять, да? Или, что там делают, в чистилище? Не чистят же?! Признаться, я не силён в христианских нюансах и понятия не имею, что происходит с душой в обозначенном месте. Но в том, что ничего хорошего, особенно учитывая мою малоправедную жизнь - не сомневаюсь.
  Хрип моего дыхания (уже лучше - потреблять кислород, а тем более хрипеть душа явно не должна) нарушает посторонний звук. Слышен скрип открываемой двери и помещение освещается слабым светом.
  Вот, сейчас придёт злой чёрт, возьмёт меня за шкирку и утащит в... А свеча у него - дорогу освещать, мало ли - спуск крутой, споткнётся ещё! Но это не чёрт... И похоже, даже не чистилище - разве только, ангел? Потому что лёгкие, почти невесомые шаги приближаются вплотную, и нежная ладонь ложится на мой лоб.
  - Вы очнулись?..
  Где я мог слышать этот голос? Ну же, где? Мало какие голоса способны заставить моё сердце стучать, словно индейские тамтамы! Но этот - заставил! Нет, откуда? Не может быть! На авианосце 'Адмирал Рожественский' - точно, не может быть её! Да и как она могла бы обернуться из Владика, если предположим, я всё ещё в пятом году, за несколько дней? Сколько я пролежал в отключке? День, два? Ну пусть - неделю!
  - Вы - кто?.. - задаю я, наверное, самый идиотский вопрос в моём положении. Потому что всё уже понимаю.
  Свеча поднимается выше и из темноты проступают знакомые, ой как знакомые черты девичьего лица: чуть вздёрнутый носик и два большущих, как у того смайлика в соцсетях, глаза. И ничего больше... Это она!!!
  - Не узнаёте? - голосок вдруг грустнеет.
  Ещё в детстве мама говорила, что язык мой - враг мой. Потому что я не придумываю ничего лучшего, чем сквозь слабость заявить в ответ:
  - Э-э-э... Если вы не Валентина Терешкова и не Савицкая - то каким образом, не пойму?!.. Так быстро приехали?..
  Уже в процессе понимая, что говорю чего-то не то. Ну откуда Елене Алексеевне Куропаткиной, девушке из начала двадцатого века знать о советских космонавтках, ей-богу? Кара следует незамедлительно:
  - Пф-ф-ф... - свеча дёргается, едва не погаснув. - Знаете что, господин Смирнов!!! Могли бы и умолчать о ваших... Пассиях!
  Гневный огонёк свечи, воспарив в высоту, начинает уверенно удаляться. Вместе с мимолётным видением той, которую... Которую, в общем, люблю - чего греха таить! И никаким космонавткам, пусть они и достойнейшие женщины, с этой девушкой не сравниться!
  - Елена Алексеевна, это не то, что вы подумали!!!.. - вновь пытаюсь подняться я и обессиленно падаю со стоном. - Я правда, очень вам рад и даже не надеялся... Но как вы так быстро... Какое сегодня число?..
  - Утром было четырнадцатое. - Огонёк замирает у выхода. - Но сейчас уже ночь, и потому...
  - Августа?!
  - Сентября, господин Смирнов! Через три дня будет месяц, как вас... - её строгий голос вдруг срывается. - Как вас едва не убили...
  Четырнадцатое сентября, мама дорогая!!! Я почти месяц провёл в отключке!!!
  - Где я?
  - Вы - в Александровском дворце Царского Села! А я... Я уже десять дней ухаживаю за Вами, господин ловелас! Быстро же вы, как я вижу... Ухаживаю по протекции Павла Ивановича и с разрешения их Величеств, между прочим! Но это ни о чём, слышите? Ни о чём ещё не говорит! Так что имейте в виду, господин... Ой!.. Вам плохо?! Простите меня, слышите!!! Вам ведь нельзя волноваться...
  Она подбегает ко мне и я чувствую, как что-то холодное касается лба, но ситуацию это не спасает - я позорно вырубаюсь. Четыре недели в бессознанке - мда... Случится же такое?
  

  Кто может повелевать монархами? Господь Бог, скажут мне в ответ? А вот и нет! Точнее, да, наверняка, но в мире материальном царями, королями, президентами и даже римским Папой, готов спорить, управляют вовсе не люди в чёрном, как думает фанат теории заговора и одноимённого американского фильма. Управляют ими люди в белом, то есть - доктора. Именно доктор может приказать пациенту подготовиться, к примеру, к клизме, и человек, способный стереть нажатием кнопки пять материков с лица Земли покорно примет подобающую позу. А куда деваться? Врач прописал, так что - молчу, молчу... В моём клиническом случае всё оказалось хоть и проще (клизм при пробитии лёгкого не прописывают что в пятом, что в две тысячи двадцать пятом), но лечащий врач Боткин распорядился окружить меня полным покоем. Распоряжение, причём, распространилось на всех, включая царствующую семью. Да-да, это тот самый Евгений Сергеевич Боткин, интеллигентный бородач лет сорока с высоким лбом и безупречными манерами русского дворянина. Расстрелянный вместе с царской семьёй в Екатеринбурге спустя десяток с гаком лет. Навещать же меня, вплоть до особого распоряжения медицинского светила, имеет право лишь Елена Алексеевна - она остаётся дежурить в моей комнате по ночам. Да и то лишь потому, что прошла школу медицинских сестёр, или как там у них это называется... Сестёр милосердия при Красном кресте, кажется. Честно говоря, для меня, человека двадцать первого столетия подобное выглядит неуместно, что ли? В общем, первое время было порядком неловко - мало приятного, когда при любимой тобой девушке меняют повязку с сукровицей, но... Но девушки из высшего русского общества - на то они и девушки из этого общества, в общем. Действуя максимально тактично и ненавязчиво, Елена Алексеевна сумела свести к минимуму щекотливые моменты. К тому же, помимо неё за мной ухаживают две местных сиделки, так что всё нормально. Ну, почти.
  В первый же день, как я пришёл в себя, я попытался-таки качнуть права и вытребовать к себе Спиридовича. Для сообщения, скажем, некоторых деталей касательно услышанного у Азефа, но... Но наткнулся на такую холодную стену непонимания и возмущенный взгляд Боткина, что решил не испытывать судьбу. Нет, так нет. Однако, по скудной информации, вытянутой, несмотря на запрет из Елены Алексеевны (женское сердце - оно такое, особенно, любящее), я знаю уже, что в государстве прошла масштабная правительственная реформа. Как знаю и то, что с Японией заключён мир на условиях Российской Империи - ура, и ещё раз - ура!!! Порт-Артур, как и Квантунский полуостров возвращены к довоенным условиям, а Империя восходящего солнца нервно курит в сторонке, отсиживаясь на своих островах... Значит, случилось, сработало? И те люди, что погибли благодаря моему вмешательству - умерли не напрасно? Дай то Бог! Но только вот... Только вот того иммунитета, что был у меня во время русско-японской войны, у меня, похоже, больше нет. Иначе я не валялся бы между жизнью и смертью целый месяц, а ведь во время всей, слышишь, Карл?! Всей русско-японской войны меня не зацепил даже малый осколок! Там, где в фарш крошило людей в двух шагах от меня, я отделывался лишь лёгкими контузиями. А теперь - один-единственный выстрел, и смертельное, по словам Боткина, ранение. Тот до сих пор диву даётся, как я выжил... Значит, моя миссия ещё не окончена? Я для чего-то нужен?
  За окном брезжит рассвет. Сквозь тёмные шторы комнаты пробиваются первые лучи осеннего солнца - и я наблюдаю за переходом от ночи к дню с равнодушием философа. Ну, да - всё пыль, и солнце с империей, и будущее, которое не написано, как оказывается... И прошлое, которое я меняю. Тут, в комнате Александровского дворца царит почти гробовая тишина - их величества выделили мне комнату в самом тихом его крыле, на втором этаже, подальше от шумных коридоров. Но и на том спасибо - знал бы я, что в моей судьбе будет принимать участие не абы кто, а сам Николай Второй, дюже бы подивился, наверное! Слух улавливает тихие шаги за дверью - значит, наступает время процедур и утреннего посещения.
  - Ну-с, господин Смирнов, я вижу, вы делаете серьёзные успехи? - Доктор Боткин как всегда учтив и интеллигентен. - Температура отсутствует третий день, аппетит - сам завидую, глядя на вас! С сегодняшнего дня можете приступать к пешим прогулкам в парке. Разумеется, под присмотром... - он оборачивается к выходу и добродушно улыбается. Где-то там, за дверью, вердикта эскулапа ожидает Елена Алексеевна. - В общем, под присмотром сами знаете, кого!
  Я покорно киваю - чего уж там, присмотр надо мной таков, что... Что муха не пролетит! За ту неделю, что я пришёл в себя, Елена Алексеевна не отходит от меня ни на шаг. Евгений Сергеевич, между тем, продолжает прохаживаться взад-вперёд по комнате, поглядывая на меня с любопытством:
   - Признаться, в моей практике вы уникальный случай! После подобного ранения, да с такой кровопотерей... Как правило, шансы выжить после повреждения лёгкого и без того невелики, но вас, милейший, спасает Господь, не иначе! Кстати, мне никак не даёт покоя ваш шрам в подбрюшье...
  Боткин подходит с явным стремлением сдёрнуть с выздоравливающего одеяло. Выздоравливающий же, однозначно не желая касаться данной темы, с упорством сумасшедшего натягивает его на себя. Удивлённо оглядев непокорного больного и пробормотав что-то вроде 'ну да, ну да', врач задумчиво отходит в сторону. Впрочем, коснуться запретной темы будущего придётся в любом случае. Деваться некуда.
  Вообще доктор Боткин - невероятный интеллигент и профессионал, это прослеживается в каждом его движении. Спокойный, уравновешенный, никогда не повышающий голоса и умеющий внимательно выслушать собеседника человек. Его бы в наше время да оборудования ему подбросить соответствующего, но... Я, кстати, уже целую неделю мучаюсь во время его визитов, собираясь рассказать о некоторых медицинских достижениях... Ну, хотя бы двадцатого века, что ли... Что смогу, во всяком случае. И возможно, сейчас тот самый момент:
  - Евгений Сергеевич! - начинаю я. - Мне приходилось немало путешествовать, и... - я старательно подбираю слова.
  - И?.. - выходит врач из задумчивости.
  - И один из стариков в одной глухой сибирской деревне... По фамилии Вишневский, между прочим, поведал мне рецепт одной чудодейственной мази... - выпаливаю я, красный от стыда. Врать всё же так и не научился толком.
  - Мази для чего? - немедленно реагирует Боткин.
  - Мази от... Ну... От гноящихся ран! Он сообщил мне три компонента, но я уверенно помню лишь два: дёготь с касторовым маслом. А вот третий... Ксерок... Ксило... Не помню!!!
  Я морщу лоб. Оказывается, не так-то это и просто, сообщать девайсы будущего предкам! Ну, что вот за хрень этот третий, последний компонент? Боткин мне, судя по недоумённому лицу, помогать явно не собирается. Не хочет, или не знает? Я с надеждой смотрю на Боткина, но лицо его остаётся непроницаемым. Вот же, блин...
  - Не помню! - сдаюсь, наконец, я. - Евгений Сергеевич! Раз мне можно начинать гулять в парке и вообще, могу я, наконец, встретиться с господином Спиридовичем? Я у вас тут как в тюрьме, ей-богу!
  - Можете. Более того, - он смотрит на часы, к обедне вас должен навестить государь, так что приготовьтесь, я ничего не имею против. Поскольку, голубчик, ваша жизнь теперь вне опасности... Да, за дверью ожидает господин генерал-адъютант его Величества...
  - Павел Иванович?!..
  - Господин Мищенко.
  - Так чего же мы ждём?!
  - Куда вы, молод... Да стойте же!..
  Но я ничего не слушаю. Вскочив с кровати почти в чём мать родила, подштанники не в счёт, я шлёпаю босиком к двери. Мищенко, родной ты мой... Ну, наконец-то! Как же мне тебя не хватало!
  Наплевав на угрожающие вопли Боткина за спиной, я распахиваю дверь и позабыв о субординации немедленно падаю в крепкие, пахнущие табаком, объятия. Павел Иванович, дорогой... Твёрдый ком подкатывает к горлу, мешая что-то сказать. Сказать о том, к примеру, что меня тут едва не убили, и я месяц провёл в коме... Что как же меня задолбало это всё, и вообще - почему так долго-то? Я неделю уже в сознании, так какого лешего не пришёл раньше?! А?!..
  - Гм... Господин флигель-адъютант, подштанники - не лучшая форма одежды, прошу заметить! - шепчет мне в ухо знакомый голос. - Учитывая, что на нас смотрит дама.
  В запальчивости я даже не замечаю стоящую рядом и старательно отворачивающуюся Елену Алексеевну... Кажется, улыбающуюся. Какой позор! Мищенко тоже сияет, словно тульский пряник. И пока я мчусь за одеждой, красный от стыда, как рак, громкий голос Мищенко обрывает недовольное ворчание Боткина:
  - Евгений Сергеевич, покорнейше прошу разрешить мне переговорить с вашим буйным пациентом с глазу на глаз! Дело срочное, отлагательств не терпит. Дадите час?
  - Говорите, чего там... Разве господина Смирнова удержишь... - разводит руками Боткин. - Полчаса!
  Пройдя рядом и исподтишка погрозив мне пальцем, тот оборачивается у самого выхода, делая угрожающее лицо:
  - До моего возвращения на улицу ни ногой! Сперва замерим температуру, позавтракаете и вот тогда... Под моим личным присмотром... Павел Иванович?! - доктор строго подымает брови.
  - Прослежу лично! - согласно кивает Мищенко.
  - Под вашу ответственность!
  Дверь закрывается.
  - Павел Иванович, как же я рад... - я впопыхах натягиваю на себя новый, с иголочки мундир. Старый был чуть великоват, а этот аккурат в пору! Как в нём родился - похоже, мерки сняли, пока в коме отдыхал... Обнаружил его на плечиках, когда пришёл в себя. - Вас, кстати, можно поздравить! Война выиграна... - торопливо зашнуровываю я ботинки.
  Заложив руки за спину, генерал делает несколько шагов по комнате, молча слушая меня. С интересом останавливается у столика с перевязочным материалом, трогая изогнутые ножницы и что-то бормоча себе в ус. Затем, резко развернувшись на каблуках, извлекает из планшетки свёрток. Всё так же молча протягивая его мне.
  - Что это? - осторожно беру я шуршащую бумагу.
  - Ваше? - усмехается он. - Доставил вместе с сейфом, лишь сегодня снял печать и с разрешения государя самолично сейф вскрыл.
  Осторожно разворачивая пакет, я вдруг чувствую, как бешено начинает колотиться сердце. А перед глазами от волнения бегут красные круги - видно, не зря Боткин опасался, я всё ещё слишком слаб для таких потрясений! Не прошло и полугода, как я в последний раз держал его в руках, в каюте Рожественского на броненосце 'Суворов'... Не прошло и полгода, а кажется, что минула целая жизнь! И вот он снова в моих руках - телефон из двадцать первого века тут, в одна тысяча девятьсот пятом году, во дворце Государя всея Руси... Не верю!!!
  Я осторожно вынимаю продолговатый чёрный корпус. Как же непривычно ложится в руку - действительно, будто целая жизнь прошла! Так, стоп! В последний раз заряда оставалось процентов тридцать, и по идее, если покойный адмирал после сражения не пытался дозвониться в Питер с победной реляцией (в чём сильно сомневаюсь), то... Хотя, вряд ли - четыре месяца, пусть даже был выключен, всё равно батарея сядет...
  Мищенко с интересом наблюдает за моими манипуляциями, не вмешиваясь.
  Дрожащей рукой я с силой вдавливаю кнопку, затаив дыхание... Раз, два... Ну же?!..
  Чуда не происходит - аппарат не подаёт признаков жизни. Хотелось бы верить, что не сдох, а всего лишь разрядился! Вроде бы, на корабле мы с Матавкиным всё сделали правильно: я извлёк аккумулятор и протёр все внутренности корабельным запасом медицинского спирта... Значит, остаётся надеяться, что телефон просто разрядился от времени! И поэтому требуется, требуется...
  - Ну, как успехи? Работает? - нарушает тишину Мищенко.
  - Нет, Павел Иванович, пока нет... - я усиленно шевелю извилинами. Так, что там этому девайсу надо, кажется, пять вольт? Мини юэсби? Где я тут юэсби-то возьму, в пятом-то годе?!.. Поэтому, придётся заряжать сам аккумулятор. Не спалить бы... Электричество во дворце имеется, остаётся выяснить его стандарты да соорудить зарядник.
  - Вышло из строя? Ну, оно? Как оно у вас называется? - кивает генерал на смартфон.
  - Смартфон...
  - Смарт... Что?
  - Телефон, говоря проще...
  - Ну! - Мищенко старательно не подаёт виду, пытаясь скрыть удивление. - Так что с этим смарт... Телефоном? Вышел из строя?
  - Надеюсь, что нет... - сняв крышку, я бегло осматриваю аккумулятор и внутренности. Разводов соли на первый взгляд не видать, но это ещё ничего не значит - коррозия штука такая... Ладно, чего гадать - надо сделать зарядку да проверить. Единственный способ!
  - Что же требуется для запуска? Этого... Смартфона? - генерал с трудом выговаривает новое слово, от чего я едва не прыскаю со смеху.
  - Что требуется? - морщу я лоб. - Толковый инженер по электрической части да небольшая мастерская с оборудованием. Чтобы сделал то, что я скажу. Надеюсь, больше ничего!
  - Будет сегодня же... - Мищенко извлекает из планшетки блокнот и ставит в нём пометку карандашом.
  Ну и отлично!
  Отложив девайс в сторону, я встаю на ноги и подхожу к зеркалу, поправляя по дороге воротничок. Придирчиво оглядев отражение, остаюсь больше довольным, чем нет: на меня смотрит похудевший, но вполне себе живой и даже слегка улыбающийся поручик по адмиралтейству. А раз так, то... Когда там визит ко мне государя? В обед? Государи меня ещё не навещали, ни в этом времени, ни в другом, а посему - надо подготовиться. К примеру - сходить в парк и подышать свежим воздухом в компании... В компании! Всё ещё будет, Слава, всё ещё будет! Сделаем мы тут и авианосец 'Адмирал Рожественский', и даже буксир 'Поручик Смирнов', если повезёт!
  

  
  Едкая питерская грязь мгновенно налипает на начищенные в Царском Селе сапоги, не успеваю я спрыгнуть с подножки и сделать несколько шагов по перрону. В довершение всего встречающий офицер, похоже, где-то потерялся, и местное свинцовое небо не упускает возможности оросить холодным дождём незадачливого путешественника во времени. То есть, меня. Да уж, климат тут - отдельная история! И мне до сих пор не понятно: почему ссылали в России в Сибирь, а Петербург, к примеру, столица империи и вообще: Северная Венеция? Несправедливо и неправильно, считаю! В Томске во второй половине октября куда как теплее, помнится...
  Кляня на чём свет стоит недотёпу встречающего, погоду и в конце концов себя самого (как ни крути, моя была идея посетить открытие первой Государственной Думы самолично - это ведь история, ёлы-палы, а я же любопытный - Зимний дворец, торжественный приём, все дела), я закуриваю папиросу и прижимаюсь к фонарю. Тут меньше капает. Уходить нельзя - встретить меня должны у последнего, пятого вагона, и посему придётся мокнуть. Российский, мать его, бардак. Впервые выбрался в город, спустя два месяца после ранения, и такая подстава!
  Царскосельский вокзал - он особый. Нет здесь ни торговок с пирожками, ни бабок в рязанских платках, выгружающихся с гигантскими корзинами и кучей детишек из вагонов... Ни шума, ни суеты - как никак, первый вокзал страны, отсюда царская семья отправляется. Всё вокруг чинно и благородно: и минимум встречающей публики, состоящей в основном из военных и людей в строгих сюртуках, и максимум полиции, придирчиво оглядывающей прибывающих и отправляющихся. А сегодня, в связи с торжественными мероприятиями в городе, охрану усилили вдвое: видна группа в мундирах как в начале перрона, так и в конце. Но, просто наблюдают, документы не проверяют - в России начала двадцатого столетия такое вообще не принято, и не скажу, что это на пользу... Я хоть и сам не особый любитель 'органов', но пользу они иногда приносят. Впрочем, и документы здесь так себе - подделать на раз-два. Разве, печать гербовая - так и что? Умельцев хватало во все времена...
  Поплотней закутавшись в шинель, я тоскливо смотрю в сторону входа в здание. Офицер охранки, насколько понимаю, должен появиться именно оттуда. И как бы встретить флигель-адъютанта Его Величества, который, как бы, ради этого свалил от вездесущего Боткина если что, и загодя уведомил ещё вчера коллег из спецуры в Царском Селе о месте и времени прибытия, шьорт его дьери!!! Что за безалаберность такая?! Я тут, понимаешь, державу спасаю, смартфон им включил, чертежи Калаша передал (нашлись в скачанной литературе), двигатель внутреннего сгорания современный нарисовал (фигня что от чуждой родине 'Тойоты Короллы', собственником которой являюсь в своём времени. Японцы войну продули, в конце концов? Продули! Пусть теперь и платят репарации!)... А предки что? Даже встретить толком не могут! Неблагодарные, вот что я им скажу!..
  Паровоз даёт протяжный гудок, выпуская облако пара, и под медленно набирающее силу 'чух-чух' поезд начинает отваливать. В депо, или куда он там... Царскосельский вокзал - конечная, ну, либо начальная, станция. Смотря откуда считать.
  Поскольку стоять под фонарём в отсутствии уехавшего пятого вагона больше не имеет смысла, а ледяная вода нашла себе удобную дорожку прямиком мне за шиворот, я, выругавшись сквозь зубы, тоже решаю покинуть место дислокации. И добираться до Дворцовой площади самостоятельно, без помощи столь неблагодарных предков. Тоже мне, пращуры!
  - Господин офицер, кофием побаловаться с пряничком? А может, чего покрепче? - подмигивает мне румяный мужик в косоворотке, когда я прохожу у вокзальной лавки. - Промокли!..
  Промок. Но начало мероприятия в два часа, а стрелки вокзальных показывают без четверти час. Едва успеваю! Если ещё извозчика возьму, здесь с ними всегда беда!!!
  У выхода в город тесно и царит полумрак, и пока я помогаю какой-то даме с коляской вытащить на улицу перевязанные коробки (очевидно, с гирями), за спиной раздаётся:
  - Обождём, Михаил Владимирович? Дождь кончится же когда-нибудь!
  Михаил Владимирович... Я замираю. Много я знаю тут Михаилов Владимировичей?!.. Нет, не может быть... Да их в Питере миллион! Таких совпадений просто не бывает!
  - Он здесь никогда не кончится... Ненавижу этот серый город! Идёмте же!
  Кулаки сжимаются даже не от знакомого голоса, а от фразы, слышанной мной у квартиры Азефа. На улице Бульварной, дом пять, перед ранением. 'Ненавижу этот серый город...'. Ах ты падаль! И снова - случайно встретились? Так не бывает!!!
  

  Когда доктор Боткин, наконец, разрешил меня посещать, то одним из первых моих визитёров стал новый шеф царской охранки - Спиридович. К слову сказать, пришёл он вовсе не потому, что мы крепко сдружились и последний беспокоился о моём здоровье - причиной стали мои навязчивые требования встречи с последним. Шутка ли: провокатор Азеф сообщает мне, что великий князь, сам Александр Михайлович Романов снабжает деньгами революционеров!!! А на квартире Азефа я застаю его собственного адъютанта Оболенского, караул, предательство!!! Надо бить, звонить во все колокола, арестовывать и предавать суду, Россию спасать, в конце концов!!! Господи, как же я умудрился не растерять с годами свою наивность...
  Выпалив Спиридовичу всё, что видел и слышал, я, наверное, действительно ожидал какой-то реакции. Это ведь не Россия двухтысячных, здесь есть дворянство, честь, благородство? Самопожертвование и Правда, наверняка, и плевать, кто плохой: чиновник высокого ранга или сам родственник самого Государя. Государя, революцию против которого его же дядя и финансирует, к слову говоря! Усилиями этого 'дяди', между прочим, племянничка расстреляют вместе с детьми и женой, так чего же ты медлишь, Спиридович? Шеф спецслужбы, само название которой говорит об охране первого лица, эй?!..
  - Вам надо поправляться, господин Смирнов... - С каменным лицом встал Спиридович со стула. - Поправляться и беречь себя! Евно Азефа мы ищем, ориентировки разосланы по всей империи...
  - А Оболенский?! А...
  Наверное, я действительно выглядел в тот момент сумасшедшим. Во всяком случае, на какую-то секунду мне показалось, что я вижу в глазах Спиридовича страх. Но - лишь на одну секунду. Снова присев на стул, тот заговорил со мной спокойно и медленно, будто с ребёнком:
  - Господин Смирнов! Скажите, вам приходилось когда-нибудь принимать участие в сафари на слонов?
  - В чём?!..
  - В сафари, господин Смирнов. На слонов. Бывали в Африке?
  - Н-нет... Но при чём здесь...
  - Мне приходилось. А знаете, что случается, если ранить слона и дать подранку уйти? - Спиридович гипнотизировал меня взглядом своих голубых, с длинными ресницами на веках, глаз. - Знаете, господин Смирнов?
  Я молчал. Выждав пару мгновений, шеф царской охранки медленно взял с тумбочки фуражку и снова встал. Сделав несколько шагов в направлении двери всё-таки обернулся, тихо закончив:
  - Если слон-подранок ушёл и вы его не добили, господин Смирнов... То запомните: когда бы вы не появились опять в саванне, сколько бы времени не прошло... Но если вы вновь окажетесь в его владениях - он вспомнит вас и обязательно нападёт. И ничто не остановит его мести, поверьте. А слоны, господин Смирнов - это весьма и весьма страшные и могучие создания, особенно в ярости... Некоторые считают царём зверей льва - так вот, я с ними не согласен. Выздоравливайте!
  И Спиридович вышел. Оставив меня в глубоких раздумьях о мире животных. Так поразительно напоминающий иногда наш, человеческий мир...
  Кстати, о слонах: проклятие знания кто я и откуда странным образом не коснулось пока лишь двух людей: собственно, неприкасаемого, строящего козни императорского дяди Сандро Романова, преспокойно гуляющего по театрам здесь, в Петербурге и нового наместника Его Величества на Дальнем Востоке, заменившего покойного Алексеева - Павла Ивановича Мищенко. Да-да, именно он и стал новым наместником, к немалому удивлению Петербуржской знати - всё Царское Село неделю гудело об этой новости, как растревоженный улей. И... Таковы причуды судьбы-злодейки - именно того человека, в совете которого я так нуждаюсь и присутствия которого мне так сильно не хватало в трудные моменты, рядом со мною теперь нет... Как мне показалось, Мищенко тоже не особо обрадовался новому назначению, пусть он полностью его заслужил и целиком достоин. Но - воля монарха не обсуждается, а работы у Павла Ивановича теперь - невпроворот: это и репарации от потерпевшей поражение Японии, и восстановление полуразрушенного Порт-Артура с изрядно потрёпанным флотом и изношенной матчастью. Новые, изрядно расширившиеся границы Империи, огромная Маньчжурская армия и все те миллионы мелких и крупных дел, с которыми предстоит столкнуться человеку на его должности. Человеку служивому до мозга костей и далёкому от больших интриг. Чуждому, скажу прямо, каких бы то ни было интриг в принципе... Две таких разных, в корне противоположных личности: Александр Романов и Павел Мищенко, этакие Инь и Янь, оба знают мою тайну и обоих провидение пока щадит - в отличие от многих других. Странно... Быть может, им ещё предстоит сыграть в судьбе Империи какую-то важную роль? А раз моя, Славы Смирнова судьба так тесно переплетена с Российской, то и в ней, родимой? На этот вопрос у меня пока нет ответа...
  

  Я не оборачиваюсь, таща коробки кудахтающей дамы к выходу с вокзала. В ухо мне звучит ярко выраженный немецкий прононс:
  - Герр официр, аккуратней, прошу!!! Умоляю, там ценнейший хрусталь, Баккара!!!.. - семенит вслед за мной то ли мадам, судя по хрусталю. То ли фрау, по акценту.
  'Нет, я что тебе, грузчик? Вон они стоят, кстати, за гривенник хоть на Луну паровоз утащат!..' - внутренне чертыхаюсь я, всё же бережней перехватывая пудовую ношу и стараясь не светить назад профилем. Голоса же следуют прямиком за нами - только бы не узнал Оболенский! Не время! Узнает - стычки не миновать, я себя знаю. Если и не размажу подлеца по стенке, наплевать на ранение (кстати, как там поживает офицерский суд чести?!), то вмажу разок точно, как пить дать. А Мищенко рядом нет, чтобы нас растаскивать... Меня сейчас интересует другое: раз судьба даёт мне такие жирные подсказки, и я всего за три раза (!) посещения Питера трижды встречаю эту рыжую личность... Быть может, стоит не ломать дрова направо и налево, как ты умеешь, Слава? А прислушаться к прорухе Судьбе?
  Идея, пусть и идиотская, возникает в голове мгновенно: 'Раз Спиридович вместе со своей охранкой (даже встретить не могут) не желают давать ход этому делу, то я и сам с усам. Как минимум, интересно, кто сейчас рядом с ним?
  - На извозчике, Михаил Владимирович? - звучит за спиной.
  - Ха! - гогочет Оболенский, попробуйте-ка, возьмите!!! Вы когда тут бывали, уважаемый, в последний раз? Ах, да - вы же с марта...
  Я настораживаюсь: 'С марта? Уж не сам ли Ильич шагает вслед за мной, позади?'. Метафора так себе, конечно. Учитывая октябрятское прошлое и памятник в центре Томска. Да много ещё разных ассоциаций, если что - хоть тот же центральный проспект в родном городе... Это уже не глючные фантазии, навеянные покраской броненосца, Слава. Это Питер, тут всё серьёзно: город, в котором революции делаются!!!
  - С марта... - скромно подтверждает собеседник.
  Народ медленно выползает на улицу в узкое горлышко одной-единственной двери, создавая давку. Собеседник князя, кажется, дышит мне прямо в затылок... Вот если это Ленин! Такой молодой и юный октябрь впереди? Да в затылок дышит?!.. Зюганов, кстати, до конца жизни бы голову не мыл, окажись на моём месте... И не стригся.
  А не слишком-то Оболенский уважителен к собеседнику, похоже?
  Любопытство так и подмывает оглянуться, но я отчаянно сдерживаюсь. Кстати, Ульянов картавил, помнится, а этот вроде - нет...
  - Герр официр, майн готт, аккуратней, молю!!!.. - вдавливается моя барабанная перепонка в глубь черепа. - Баккара, не разбейте же!!!..
  Вместе с дамой и коробками я вываливаюсь, наконец, в дождливый Питер. Вслед за мной выходят и эти двое. Но оглядываться пока рано, стоят рядом, за спиной!!! Уфф!!! Не разбил хрусталь, мать? Ну, куда тебе поставить контрабандные ценности?
  - Кучер, кучер!!! - оглушительно каркает экономная дама, указывая пальцем в даль привокзальной площади. - Кучер там!!! Нести туда!!!
  К слову, главные башни 'Суворова' били, кажется, значительно тише. И, кстати, скромней!
  - Лучше всё-же извозчика, убедили! - гогочет Оболенский снисходительно. - Зонт не при вас? Сочувствую!!!
  Парочка обходит нас с обоих сторон и устремляется к извозчикам. Оболенский с раскрытым зонтом, его спутник, оказавшийся худощавым брюнетом с высоченной кудрявой шевелюрой, скромно шагает рядом. С каким-то увесистым свёртком. Нет, это точно - не Ленин!!! Ильич был лыс и - сила, нас учили! Дал бы он с собой так...
  Подхватив порядком осточертевшие мне коробки и стараясь сильно не отставать, я двигаю вслед странной парочке. Соблюдая дистанцию и слушая наставления новообретённой, судя по их смыслу, хозяйки:
  - ...Молодые люди у вас, в Россия, очень некультурны! Немецкий молодой герр вежлив и всегда помогает старшим! А вы, военный - чему вас только учат в ваша армия?!.. Осторожней с хрусталём, слышайт? Быстрей, кучер уйдёт!!! Шнель!!!
  Ах ты... Ильза Кох, понимаешь, недоделанная! Была такая дама в Бухенвальде, читал...
  Всё же прибавив шагу и стараясь не дать Оболенскому со спутником далеко оторваться, я не верю своим глазам:
  'Нет, таких совпадений просто не бывает... Если это тот, о котором я думаю... Не какой-то там Ильич, а настоящий, матёрый творец революции! Идеолог, по сути, жестокий и беспощадный её фанатик. Не словами, как Ленин, а делами доказавший, что пролить реки крови для него - раз плюнуть ради благих, как он полагал, целей... Если это он, чего явно не может быть, то встреча эта - точно, не простое совпадение!.. Ну, обернись же, покажись анфас?..'
  И мои мольбы не остаются без внимания. Свёрток, что несёт под мышкой худощавый брюнет вдруг выскальзывает, падая в уличную грязь. Охнув и отчаянно всплеснув руками, человек оборачивается, нагибаясь за ним...
  Сверкает стеклом пенсне, и окончательные сомнения испаряются, как и не было: в так похожем на студента какого-нибудь технического вуза пареньке я узнаю личность, сотни раз встречавшуюся мне на просторах интернета и в книгах из домашней библиотеки. Человека, наверняка незаслуженно забытого в советское время и тщательно затёртого из всех 'Кратких курсов' и Больших Советских Энциклопедий. Но без непосредственного участия которого, положа руку на сердце, не состоялось бы ни Советское государство, ни те самые энциклопедии с 'Курсами'. Российского Робеспьера революции семнадцатого, зарубленного не ножом гильотины, правда, но ледорубом такого же фанатика как он в сороковом году в Мексике - государстве, давшем ему убежище в эмиграции.
  Передо мной сейчас подымает из грязной питерской жижи упавший пакет Лев Давыдович Бронштейн собственной персоной, известный больше под псевдонимом Троцкий. Приехали!