Вместо пролога.
  
  Зима 1518-1519 года в Крыму была жаркой. И вовсе не из-за погоды.
  Первым, ещё в августе, из Руси прибыл Евстафий Андреев, больше известный как Останя, чтобы заявить хану о том, что великий посол князь Фёдор Пронский будет отправлен в Крым с поминками только тогда, когда в Москву доставят подписанную ханом и мурзами шертную грамоту. Позже, уже в ноябре, вновь в сопровождении посла Кудояра, с которым по пути в Москву совместно пережили ограбление астраханцами, прибыл дьяк Илья Челищев, с теми же требованиями и тайным распоряжением Остане отписать в Москву обо всех крымских делах, что сумел он прознать за то время, пока находился тут. Особенно о последних раскладах при дворе.
  В Москве уже понимали, что власть крымского хана в значительной степени ограничивалась как местными крупными феодалами, так и турецким султаном. И что придворные группировки постоянно боролись за власть и влияние, как при дворе, так и в вопросах внешней политики, а точнее - в выборе направления для набегов, придерживаясь подчас прямо противоположной ориентации. Оттого переписка велась не только с самим ханом, но и с его родственниками и даже отдельными наиболее влиятельными вельможами.
  Большинство мурз и беев давно уже поделились на партии, поддерживающие ту или иную державу оказывающую влияние на крымскую политику. Была среди них и так называемая "московская" партия, сторонники которой выступали за мирные отношения с Русью и совершении набегов на Литву и Польшу. Ведь честь и славу мурзы и беи видели лишь в войне, а богатство предпочитали добывать в ограблении соседних стран, а так же получая от них принудительные платежи, скромно именуемые "поминками".
  На данный момент главами "московской партии" при Крымском дворе были представители яшловских беев Сулешевых. А именно мурза Аппак, его братья Мухаммед-ишан, Кудояр и Халиль, его сын Тагалды и сыновья Мухаммед-ишана - Селим-ишан и Сулейман-ишан.
  Разумеется, крымский хан прекрасно всё видел и понимал, но не вмешивался, так как вражда разных партий между собой была ему, в сущности, на руку, выставляя его этаким верховным правителем, решающим, чью сторону он примет в данный момент.
  
  Однако русичи недолго было одинокими в ханской столице. Вскоре в Кыркор примчалось и виленское посольство, в котором бывшего посла Ивана Горностая герба Гипоцентавр сменил более именитый Гаврила Тышкевич герба Лелива. Посылая одного из магнатов, паны-рада надеялись, что уж его-то к хану точно пустят, не то, что Ивана, которого крымцы даже не допустили в Ислам-Кермен, где тогда находилась ставка Мехмед-Гирея. По иронии судьбы в иной реальности на месте Тышкевича должен был оказаться Альбрехт Гаштольд, но в этой линии истории магнат счастливо коротал время в плену, и панам-рады пришлось избирать иного кандидата. Вот выбор и пал на Гаврилу, чью кандидатуру поддержали родственники по жене, Сапеги.
  Вот только выполнить возложенную на него миссию пану Тышкевичу было весьма сложновато. Тон королевского послания, привезённого им, был резким. Король и господарь Литвы напоминал хану, что литвины исправно платят упоминки, а хан своих обязательств не придерживается. Он требовал освобождения забранных в ясырь людей, военных действий против московитов и чтобы крымцы не кочевали у границ Польши и Литвы. А вот денег с ним для поминков не было - слишком пуста была казна княжества. Так что можете себе представить радость, испытанную послом, когда доброхоты ему донесли, что и московиты хану денег не привезли и даже больше, грозят не привезти совсем, коли тот не пойдёт на их условия. Эх, были бы у него деньги, Гаврила точно знал, чтобы он сделал. Но денег не было. Он, конечно, прихватил с собой неплохую сумму из личной скарбницы, но это был не выход. Так что пришлось действовать больше уговорами, давая мелкие суммы и обещая золотые горы.
  Как ни смешно прозвучит, но московское посольство занималось тем же самым и теперь многое зависело от умения послов вести мудрые речи и очернять своих противников в глазах своих сторонников и нейтралов. Многое, но не всё.
  Как давно известно - успешная подготовка к войне начинается с выбора правильного союзника. И тут оказалось, что потомок византийских императоров пусть не на голову, но всё же оказался выше польского короля. Василий Иванович вновь подтвердил, что крепко думает об астраханском походе, особенно в свете того, что летом этими самыми астраханцами были ограблены послы его и хана. Такое оскорбление государевой чести без последствий остаться просто не может. Кроме того, великий московский князь предложил совместное владение не только Хаджи-Тарханом, контроль над которым был давней мечтой Гиреев, но и Киевом, владеть которым они тоже мечтали. Мол, давай, брат-государь, вместе повоюем сии города и вместе править будем. Говоря всё это, посол Останя добавил, что испытывая приязнь к брату своему, крымскому хану, государь велел своим порубежным воеводам ловить и наказывать тех разбойников, что выходят в Дикое Поле своим хотением, дабы полевать татарские кочевья. Казалось бы, на фоне предыдущих предложений мелочь, но тут подоспело известие с литовского пограничья. Опять отличились люди Дашкевича, пограбив татарские улусы, вырезав мужчин и угнав полон и множество скота. Конечно, набег был куда слабее, чем трёхлетней давности на Аккерман и Очаков, но сам факт его работал явно не в пользу литвинов. Да ещё король подлил масла в огонь, вновь угрожая выпустить из темницы золотоордынского царевича Шейх-Ахмеда.
  О чём думал крымский хан, выслушивая эти послания, история умалчивает. Но паузу в приятии решения он выдержал знатную. Лишь в январе Мехмед-Гирей объявил свою волю. В Москву срочно отбыл полномочный посол мурза Аппак с шёртной грамотой и уверениями в дружбе и содействии. А в самом ханстве начали планомерно готовиться к большому походу на Литву, дабы наказать ослушника Сигизмунда, зажавшего для хана 15 000 злотых, которые обещался ежегодно выплачивать за ярлык, дарованный ему ещё отцом - ханом Менгли-Гиреем - в далёком 1514 году. Да и поход на ослабленную последними потерями Литву показался ему более выгодным предприятием, чем на ощетинившуюся копьями своих застав Русь.
  
  Не менее жарко было в эти дни и в Великом княжестве Литовском. С ноября по январь в Бресте заседал вальный сейм, на котором паны-рада, магнаты, представители шляхты от каждого повета и отдельные паны, и князья, созванные специальными приглашениями решали наиболее срочные вопросы. И все они касались текущей войны. Точнее финансового её вопроса. Увы, но обычных поступлений в казну уже давно ни на что не хватало. Под давлением неотложной нужды Сигизмунд в который раз обратился к займам у своих князей и панов под залог своих имений. В ответ магнаты поддержали введение новой серебщины не только в срединных, но и в окраинных областях княжества. Теперь каждый пан и каждый урядник должен был дать с головы своей, своей жены и детей по золотому, то есть по 30 грошей, каждый шляхтич - по 2 гроша; простые же люди - по грошу. Большая часть этих денег должна была пойти на восстановление боеспособности армии. Заодно обговорили и сроки сбора посполитого рушения и наказания для ослушников. Княжество серьёзно готовилось переломить ситуацию в опостылевшей всем войне и сесть наконец-то за стол переговоров.
  Да, послы Сигизмунда уже отправились к императору, чтобы просить его о содействии в переговорах с русскими, ибо силы были истощены, и страна не могла более продолжать эту войну. Но, как уже говорилось, переговоры всегда лучше вести с позиции силы, чем просящего. Тем более что ожидать адекватного предложения от сопредельной стороны не приходилось.
  Так оно и оказалось. Даже посредничество посла императора не дало результатов. Впрочем, Сигизмунд Казимирович, охотно соглашаясь на его посредничество в переговорах, сильно сомневался в их успехе. И Василий III Иванович не подвёл своего коронованного коллегу. Он согласился, потребовав лишь оставить за Русью все территории, которые к моменту подписания перемирия будут находиться под его властью. Понятно, что пойти на подобное литвины не могли.
  
  Да и в Москве, не смотря на холодную и снежную зиму, тоже не мёрзли. Правда, в Кремле вопрос войны с Литвой был не главным и не всеобъемлющим. Самым животрепещущим был как раз казанский вопрос. В декабре, наконец, почил-таки долго болевший Мухаммед-Эмин, и вместе с ним пресеклась династия Улуг-Мухаммеда. Теперь нужно было срочно сажать на освободившийся престол своего ставленника. Ведь выпускать Казань из-под своей руки Москва вовсе не собиралась, хотя Крым спал и видел на казанском троне своего царевича.
  Следующим по важности стоял вопрос намечающейся войны нового союзника. Прибывший в Москву Дитрих Шонберг подробно информировал государя и думцев о деятельности своего брата - папского легата Николаи Шонберга - в империи, Венгрии, Польше и Пруссии. А так же о сокровенном желании римского папы Льва Х заключить с Русью церковную унию, не изменяя при этом ни православных обрядов, ни традиций. За это обещалось возвести Московского митрополита в сан патриарха, а Василию III Ивановичу предлагалась королевская корона.
  В Москве прожекты Ватикана были приняты к сведению, и осторожный в действиях московский князь не стал рубить с плеча отказом, понимая, что бесплодные переговоры иной раз куда лучше прямой конфронтации. А вот к послу магистра вопросов накопилось много. Зачем, спрашивается, он настаивал на скорой чеканке денег, коли войну магистр так и не начал? Зачем уже более полугода сидит во Пскове дьяк Иван Некрасов с деньгами и наказом немедленно переправить серебро Альбрехту, как только будет получено известие о начале войны Ордена с Польшей? И вообще, собирается ли магистр вести войну или пойдёт на попятый?
  Поздравив Василия III Ивановича с очередной громкой победой, Шонберг бросился пояснять причину задержки военных действий. Он сказал, что император предложил Альбрехту свое посредничество для урегулирования спора между Польшей и Тевтонским орденом ибо, по мнению Максимилиана, было бы очень плохо, если король Сигизмунд потерпит поражение, а великий князь Московский усилится еще более. И именно из-за уважения к императору и его поддержке Ордена в Европе великий магистр вынужден был отложить войну. Но, как это ни прискорбно, 13 января 1519 года император Максимилиан умер, и договор утратил свое значение. А ведь польский король, добавил Шонберг, сильно нуждается в мире. Он очень боится нападения татар и турок, а сеймы Польского королевства и Великого княжества Литовского предупредили короля, что они лишь тогда станут платить налоги, когда будет, наконец, заключен мир. Орденский посол посоветовал воспользоваться трудным внутренним положением Литвы и Польши и совершить на них очередной поход. По его мнению, наиболее подходящим местом для нападения будет Жмудская земля, ибо в ней нет ни войск, ни крепостей и полно всякого фуража и продовольствия. А с учётом новых приобретений это будет сделать весьма просто. А тем временем и магистр начнёт войну, как и обещал и русским войскам для отдыха и закупки провианта станет доступен такой форпост как Мемель.
  Выслушав длинную речь орденского посла, бояре в ответ заверили его, что денежная помощь будет предоставлена, как и договаривались и что подлинное перемирие между Русью и Литвой будет заключено лишь тогда, когда король Сигизмунд вернет Москве все отчины и дедины, то есть, все западные русские земли.
  В ответ, как и год назад, Шонберг попросил у Василия III Ивановича написать письмо королю франков, в котором великий Московский князь попросил бы Франциска I о дружественном расположении к Тевтонскому ордену и еще одно к курфюрстам империи с просьбой об избрании на пока еще вакантный императорский престол такого кандидата, который бы благосклонно относился к Ордену.
  Да-да, русская дипломатия всё дальше выходила за рамки Восточной Европы, в которых крутилась последние пару сотен лет. Вот пришла пора наводить мосты и с Францией. Правда, и это знал пока только Андрей, из этого ничего не могло выйти, потому как у Франции, восстановившей свои силы после окончания войны с Англией, длившейся больше века, основным соперником ныне стала Священная Римская империя германской нации, во главе которой стояла Австрия. И Польша, соперница Австрии за венгерскую, чешскую и хорватскую короны, становилась естественным союзником для французов, а потому помогать в деле ослабления её они явно не собирались. А других интересов у Руси и Франции пока ещё не наблюдалось. Но всё же, впервые со времён Ярослава Мудрого, состоялась дипломатическая переписка двух стран, вновь открывших друг друга.
  
  Вот так начинался новый, 1519 год. Год больших свершений и ещё больших надежд...
  
  Глава 1
  
  Однако самые жаркие баталии этой зимы разгорелись в церкви. Давно подготавливаемый и наконец-то собранный церковный собор казалось, потрясал сами основы уже почти век как ставшей де-факто автокефальной Московской митрополии. Вопросы, которые выносились на него, долго и скрупулёзно обдумывались церковными иерархами, а точнее "могучей кучкой" в лице митрополита, старца Вассиана и их ближайшего и наиболее верного окружения. В результате кроме церковного землевладения, на нём подлежали рассмотрению и такие, что в иной реальности прошли только на Стоглавом соборе. Ну и, разумеется, такое мероприятие не могло пройти без участия государя и представителей Боярской думы. А ещё на него был приглашён так удачно прибывший от патриарха Константинопольского Феолипта зихнийский митрополит Григорий.
  Вообще-то, Григорий прибыл как глава официальной делегации, первой с того момента, как Москва не признала Флорентийскую унию, изгнала митрополита Исидора и порвала с Константинопольским патриархом. Конечно, на неофициальном уровне отношения с греческой церковью никогда не прекращалось, особенно в среде сторонников Нила Сорского, но официальный приезд стал возможен лишь сейчас, при митрополите Варлааме, известном стороннике нестяжателей. И Андрей очень надеялся, что в этот раз митрополит не откажется принять благословение от патриарха, который уже признал его вновь митрополитом Киевским и всея Руси. Ведь раскол единой русской церкви, произошедший после Флорентийской унии, на киевскую и московскую можно было преодолеть уже сейчас, а не в конце 16 столетия, когда Русь одной ногой стояла на пороге Смуты, а Киевская митрополия пошла на Брестскую унию.
  
  Сам собор проходил в главном кафедральном соборе Русского государства - Успенском. Защищая ту или иную точку зрения, стороны произносили пространные речи, богато сдобренные цитатами из святых писаний, или ссылались на творения признанных отцов церкви. Дебаты были бурными, уступать не хотел никто. Однако, лишившись такого яркого лидера, как Иосиф Волоцкий, а потом и наиболее рьяных его учеников (митрополит провёл точечную чистку рядов, дабы заранее не возбудить клир), иосифляне постепенно сдавали одну позицию за другой. Нет, их не громили по всем статьям, давая возможность показать, что где-то им удаётся склонить участников на свою сторону, но все прекрасно понимали, что мелкие уступки не в счёт и главным будет вопрос о землевладении. А пока что решали такие вопросы, как взимание ставленнических пошлин или вопросы брака и венчания. Церковники хотели отменить постановления 1503 года, а Василий Иванович уже начинал задумываться о бесплодности жены.
  
  Всё же прошедшие годы не прошли для нестяжателей даром. Как уж они там между собой разрешали противоречия, Андрей не знал, да и не хотел знать, а вот то, что на соборе они выступали единым фронтом и имели единую позицию по всем вопросам, было заметно и невооружённым глазом. И это позволяло им продавливать свои требования без обращения к мнению государя.
  
  Ещё одним вопросом Собора стал животрепещущий вопрос образования. Да, в той, иной реальности, он был рассмотрен только на знаменитом Стоглаве, вот только ждать ещё три десятка лет у Андрея не было возможности, ведь без него ни о каком прорыве и говорить не стоило. Да и недаром же церковники проявили столько внимания его школе, а старец Вассиан всё выспрашивал, что к чему да как. Андрею, понимавшему, что современные западные примеры не встретят понимания у русских церковников, пришлось много поработать, насилуя память и листая старые, потрескавшиеся от времени трактаты. Ведь единственный пример, который прошёл бы на Руси, это Византия, или, как её здесь называли Ромейская империя. Причём не сейчас, когда она лежала под пятой у турка, а времён расцвета. И, слава богу, что частые пожары и ненастья ещё не всё сгубили в монастырских хранилищах, а тему школ хоть и не часто, но поднимали на попаданческих сайтах. Квинтэссенция прочитанного и вспомненного дала поразительный результат.
  В Византии была, можно сказать, классическая система образования. Школа изначально была доступной для всех, а само образование, в отличие от Запада, было светским. Для церкви действовала Патриаршия Академия, в которой изучали правила толкования Библии, Евангелия, труды отцов церкви и богословия в целом. Вот её выпускники и занимали высшие церковные должности. Сама же школа делилась на младшую, где изучали орфографию, письмо, чтение, счет, пение и давали основы знаний по Священному писанию, и среднюю, где сообщались основные сведения по литературе, истории, мифологии, географии и иным наукам.
  Да и своё, посконное, русское тоже не стоило отвергать. Ещё в древнем Киеве появилась высшая школа при соборной церкви, основанная крестителем Руси святым Владимиром. А знаменитый "Григорьевский затвор", про который он впервые узнал из книг Балашова и который, например, дал совершенное образование одному из блестящих филологов четырнадцатого столетия - Стефану Пермскому. Но монастырь не может заменить собою университета, а вот именно этот шаг так и не сделала Русь до самого конца семнадцатого века.
  Когда собранные по крупицам данные сложились в одну схему, князь лучше понял горькое высказывание писателя Балашова про русскую учёность, из любимого с юности цикла про московских государей. Подобно маститому автору, он готов был задаться вопросом: ну почему всё это не превратилось на Руси в школы и университеты. Кто или что помешало. А проще говоря куды бечь и кого рубить.
  Хотя, как писал один историк: "До конца XV века университет в Pоссии ни в коем случае не мог появиться, ибо его просто некому было основать. Все крупнейшие университеты Запада основывались могущественными государями. До создания единой России Иваном III не было и спроса на большое количество высокообразованных людей. Однако когда этот спрос возник, обучение в России осталось монастырским. Переоценить последствия этой трагической ошибки трудно.
  В конце XV века академическая наука в Восточной Европе была в таком же зачаточном состоянии, как и на Западе. Ни о каком приоритете речь идти не могла. Но, возжелав основать университет, русские власти могли бы заполучить сколько угодно высокообразованных греческих профессоров, которых тогда сманивают в огромном количестве в Италию. И первый университет (пусть даже с иноземной профессурой) был бы тем не менее высшей школой нашей региональной культуры. Но момент был упущен, греки уехали просвещать латинский Запад.
  А в конце XVI века царь Борис, стремясь учредить университет, уже столкнулся с мощной оппозицией высшего духовенства, обоснованно опасавшегося латинизации. Дело в том, что за минувшее столетие академическое отставание приобрело чудовищные размеры, и, чтобы в эпоху Годуновых основать университет, нужно было не просто пригласить латинских (преимущественно католических) преподавателей, но и ввести латынь в качестве языка преподавания, языка науки. Другого пути уже не было...".
  Андрей, конечно, точно цитату не помнил, но смысл её тогда уловил. А ведь даже сейчас ещё можно было найти тех, кто мог бы обучать русских студентов на греческом - языке, с древности привычном на Руси. Пусть это были уже глубокие старики, но их бы хватило, чтобы воспитать первую волну учеников. А уж они потянули бы за собой новых, вытягивая Русь из того болота невежества, куда она потихоньку погружалась. А поскольку процесс этот только начался, то был ещё легко устраним без петровских перегибов.
  Всё это было давно изложено на бумаге и донесено до слуха тех, кто хотел, а главное, мог, что-то изменить. И то, что этот вопрос встал перед Собором, для Андрея было приятнейшей новостью. Особенно слова будто бы сказанные митрополитом: "Мало ныне грамотных иерархов церковных, и от того - умаление веры и ересь от того же на Руси!" Однако теперь нужно было дождаться и решения по нему.
  
  Ну и как предполагалось, главной фишкой этого Собора стал вопрос церковного землевладения. Тут уж забурлили все: и церковники и светские. Земля - главное достояние. Они и кормит, она и основной доход приносит. Дебаты достигли наивысшего накала: казалось, побеждённые уже иосифляне, ринулись в хорошо подготовленную атаку и первыми апеллировали к великому князю, как главному защитнику церкви. Но и нестяжатели смогли избавиться от радикализма в вопросе отношений церкви и власти. Вместо мутных, а подчас противоречивых высказываний, у них ныне была чёткая позиция, которая всё больше импонировала Василию Ивановичу. Раз нестяжатели уже не ставят власть церковную выше земной, и готовы поделиться землёй, то привлекательность иосифлян стала тускнеть в глазах великого князя. История, хоть и со скрипом, но всё дальше сворачивала в сторону.
  
  Итогом четырёхмесячных дискуссий стало соборное уложение, отпечатанное на митрополитной печатне и которое должно было сильно повлиять на будущее всей Руси. В этот раз Василию III Ивановичу не удалось пролюбить дело отца из-за своих личных, сиюминутных властных рефлексов, как это произошло в иной истории. Напуганные за свою власть и судьбу слишком частыми совпадениями княжеских предсказаний с действительностью, митрополит и старец Вассиан сделали всю работу сами.
  Как уступку иосифлянам можно было рассматривать то, что Собор вновь разрешил взимание ставленнических пошлин, лишь установив для них, равно как и для треб, твердую таксу. Как обычно, осуждались распространенные в народном быту пережитки язычества: судебные поединки, скоморошеские представления, азартные игры, пьянство. Правда, до запрета на общение с иностранцами, как на Стоглаве, дело не дошло, что Андрея сильно порадовало. Зато заставило сильно поволноваться заявление о двуперстии, недвусмысленно напомнив ему о Расколе. Но на счастье, всё прошло довольно тихо. Просто, как оказалось, Псков, совсем недавно присоединённый к княжеству, исповедовал троеперстие, вот московский митрополит и обязал его жителей вернуться к привычному на Руси двуперстию.
  Зато животрепещущий вопрос о браке подарил надежду великому князю. Нет, церковь по прежнему считала идеальным браком самый первый, как несущий на себе печать Таинства (как о том сказано в послании апостола Павла к ефесянам). Второй не венчался, так как не является уже Таинством, но мог иметь благословение и не исключал супругов из церковной общины, за третий полагалось временное отлучение от церкви на 5 лет, а четвертый именовался уже преступлением, "понеже свинское есть житие". Сложнее всего был вопрос о разводе, после которого православный мог бы вновь вступить в брак. Ведь сам Господь в Евангелии вполне определенно указывает на одно единственное основание для его расторжения - это вина прелюбодеяния: "кто разводится с женою своею не за прелюбодеяние и женится на другой, тот прелюбодействует; и женившийся на разведенной прелюбодействует". Митрополит бы и не поднял его, если б не ведал про страстное желание государя и своё будущее. И теперь пришлось подводить, как говорится, научную базу под заданное решение. Увы, но даже учеников Христа испугало Его бескомпромиссное отношение к браку. Что уж говорить о других. Благо церковь, снисходя к немощи человеческой, давно уже дозволяла вдовцу или вдовице вступать в новый союз: по слову того же апостола Павла: "Жена связана законом, доколе жив муж ее; если же муж ее умрет, свободна выйти за кого хочет, только в Господе". Но развод всё одно почитался большим грехом. Поэтому не мудрено, что этот вопрос был встречен клиром в штыки, но со временем накал страстей опал и после долгих дискуссий было принято несколько условий, после которых брак можно было расторгнуть без ущемления прав православного на второй брак. Первым из них шло отпадение от Православия, потом прелюбодеяние и противоестественные пороки, как то содомия и скотоложство и лишь затем следовало то, что так ждал Андрей и государь.
  Да, на Руси случалось, что браки расторгались из-за бесплодия жены, но формальным основанием для развода в таких случаях всегда служило вступление жены в монастырь. Традиция, которая победила закон. Ведь ещё Иоанн Златоуст считал, что другой супруг в этом случае не вправе вступать в новый брак, ибо такой брак подвергал бы сомнению благочестивую настроенность жены или мужа, давших согласие на постриг супруга. В общем, данная статья вызвала отдельный спор, но и она была принята в конечной версии уложения. Так что теперь Василий Иванович мог свободно разводиться, отправляя жену в монастырь, а митрополиту не требовалось переламывать себя и сподвижников: соборное уложение развязывало им обоим руки.
  Было ещё несколько вопросов, в суть которых Андрей не вдавался, так как лично его они не касались, зато пристально просмотрел всё, что касалось земли.
  
  Итак, главным решением Собора стало то, что владеть землёй монастырь всё же мог. Тут последователи отступили от мыслей своих более бескомпромиссных учителей, Нила Сорского и Паисия Ярославова, которые считали, что любая собственность противоречит иноческим обетам и несовместима со стремлениями инока, так как он отрекается от мира и всего, "яже в нём". Но и отступление это они оправдали опять же их словами о том, что иноки должны питаться исключительно своими трудами. А чем же кормиться бедным инокам, как не с земли? Так что саму землю монастырям оставили, но при этом установили общую норму, рассчитанную от количества послушников, больше которой они владеть не могли. А ежели количество послушников в обители увеличится, то монастырь мог обратиться к государю с просьбой увеличить их владения. Хотя все понимали, что вряд ли государь расщедрится на подобное. Тенденция, идущая во всём христианском мире, говорила об одном: когда Церковь обрастала землей, светские владельцы, несущие всю тяжесть службы своему государю, землю неуклонно теряли. Церковные же земли не только не входили в раздаточный фонд, но еще и не приносили в казну никаких налогов. А государю всея Руси нужны были земли не столько для раздачи приближенным к трону боярам, сколько для наделения мелкого и среднего служилого люда из которого и состояла его основная сила. Но, тем не менее, право обители обратиться было всё же оставлено.
  А ещё было достаточно чётко расписано кто, как и в каком порядке будет отчуждать свои владения в пользу государя. Процесс намечался не быстрый и последними в этом списке стояли те обители, что расположены были по границам Руси. В общем, нестяжатели не решились рубить с плеча и решили дать время дальним и малым монастырям приспособиться к новым реалиям.

  Однако уступка эта была больше показной. Количество угодий, которые монастыри всё одно должны были отдать, даже по приблизительным подсчётам были громадными. А уж количество высвобождаемых крестьян! Ведь те земли, что оставались монастырям по новому уложению могли обрабатываться либо самими монахами, либо нанятыми на сезон людишками, из тех, кто скитается меж двор в поисках работы. Больше ни о каком владении иноками православных людей речи не шло. Плюс ко всему все подношения монастырю могли даваться теперь лишь деньгами или товаром. Подношения вотчинами отныне были запрещены. Да и вообще подношения, согласно заповедям Паисия Ярославова, желательно было принимать только в крайних случаях.
  Зато монастырям по-прежнему разрешалось заниматься любыми промыслами или вступать в артели, для чего они, опять же, могли нанимать сколь угодно охочих людей за достойную плату.

  Отдельных дебатов вызвала статья об осуждении кабалы на православных. Получалось, что коли задолжает кто ныне обители, то судится с ним надобно по государеву уложению, но холопить православного отныне обителям воспрещалось. Как и содержать холопов. Дабы не развращать посвятивших себя божьему служению.
  

  Внимательно прочитав полученный экземпляр Соборного уложения, Андрей в душе возликовал. То, что в той его реальности не удалось сделать ни Ивану III, ни Василию III, ни даже Ивану Грозному - удалось сотворить с его небольшой помощью. Нет, он нисколько не обольщался своей ролью, прекрасно понимая, что не будь церковь готова к таким переменам - ничего бы не произошло. Нет у него такой власти, как была у Петра, чтобы ломать всех и вся через колено. Но теперь ни Вассиан, ни митрополит не тянули кота за хвост и взялись за дело на пике побед и популярности, а не как в той истории, когда Василий уже охладел к "нестяжателям", устав от их критики его деяний. Да, им пришлось кой в чём наступить на горло собственной песне, но не стоит московскому митрополиту становиться подобным папе римскому. Зачем им лавры Никона? Зато признав власть великого князя, новая церковь сделал первый шаг по новому пути. Возможно, что теперь шаг за шагом возникнет на Руси православное подобие англиканской церкви - догматически очень близкой прежнему православию, однако возглавляемое московским Великим князем. А возможно всё вернётся к симфониям святого Юстиниана, бывшего некогда могущественнейшим императором ромеев. И библейские книги переведут на современный русский язык. И вполне возможно, что возникнут, потому как будут нужны, религиозные учебные заведения наподобие византийской Патриаршей Академии. А глядя на неё и у государя созреет мысль об Университете.
  Но даже если нет, победа "нестяжателй" только в вопросе монастырского землевладения уже повернула ход истории по другому пути. Ну а Андрею принесла дополнительные земли. Он почти воочию представил, как радуется ныне игумен Спасского монастыря Ярославля, срубившего за Голенищево и Мартыново три сотни рубликов. А так бы эти земли ушли в казну без всяких преференций для монастыря и игумена. Как говорится, сделка, в которой выиграли все.
  Но главным подарком князь всё же считал дочку, которую крестили под именем Анастасия и у которой ныне полезли первые зубики. На удивление, Настя переносила их легко, лишь улыбаясь поутру, демонстрировала вновь прорезавшиеся кромки. Качая закутанный в платы маленький комочек, смешно морщивший носик, Андрей был истинно счастлив, словно вновь став отцом впервые в жизни. Собор надолго приковали его к столице, но он вовсе не считал эти дни потерянными. Человеку нужно хоть иногда отдыхать от дел и проводить время с семьёй. А дела? Дела могут и подождать.
  А потом его вызвали к государю...
  
  На этот раз приём состоялся в малой дворцовой горнице. Дворецкий, князь Федор Васильевич Оболенский по прозванию Лопата, которого Андрей хорошо помнил по полоцким походам, постучав, приотворил слегка дверь и, просунув внутрь только голову, спросил:
  - Андрейко Барбашин, по зову твоему. Прикажешь ли, государь, пред лицо твое стать?
  - Зови, да вели слугам никого в палаты не допущать, покуда сам не позову.
  Открыв дверь, князь пропустил гостя внутрь горенки и тут же плотно прикрыл её, сам оставшись в коридоре.
  Андрей вошел и низко поклонился, касаясь рукой по русскому обычаю самого пола. Потом перекрестился на образа и остался стоять, ожидая, когда государь начнёт говорить.
  Вообще-то аудиенций наедине в малом зале мало кто, окромя послов, удостаивался в последнее время, и уже одно это насторожило парня. Но как оказалось, государь был не один. За широкой спинкой массивного стула, заменявшего собой трон, скромно стоял человек. Он был высок, не богатырь, но про таких в народе говорят "жилистый". На голове у него была довольно большая залысина, большей частью прикрытая вышитой жемчугом тафьей, зато очень густой была слегка рыжеватая борода. Его глаза, в которых читались ум и хитрость, просто буравили Андрея взглядом. Князь усмехнулся. Так вы ты какой, северный олень! Ну, здравствуй, Иван Юрьевич, государев ближник.
  Заметив усмешку, Шигона нахмурился. Да, давно надо было с тобой тет-а-тет пересечься, да всё не случалось оказии. То князь в походе, то ты в разъездах. Да ещё твоя близость с иосифлянами. Как же ты сейчас переживаешь из-за них. И что теперь будет с монастырём, что ты в своих Иванищах основал? Ведь для того и основал, чтобы на старости лет постричься там в иноки да и жить себе безбедно до самой смерти. А ныне гадай, не умрёт ли он от безземелья, не захудает ли. Ничего, ничего, сын боярский, думай теперь, чем иноков занять. Чай голова тебе не шапку носить дана.
  Впрочем, про шапку это так, для хохмы. Какими бы мерзкими красками не рисовали историки Шигону-Поджогина, но в уме ему отказать никто не смог. Он ведь не чином отцовым, а умом своим и в думу пробился и в "набережную палату", где обыкновенно после приёма опрашивались послы и где послам давались ответы. Предшественник Малюты Скуратова-Бельского и Лаврентия Павловича. Ссориться с таким человеком было бы верхом глупости.
  - Ведомо нам стало, что, не смотря на прошлый наш разговор, ты, Андрюшка, вновь самовольно в иные земли хаживал, - начал государь. - Ответствуй, почто так. А уж я по твоему ответу решу: простить тебе вину, али в оковы заковать.
  А вот это провал! Блин, теперь он прекрасно понял, что почувствовал Штирлиц, оказавшись в ловушке. Не смотря на то, что в палате было прохладно, его пробил пот. Шутки кончились. Пора было приоткрывать карты, пока его не смахнули, как сыгранную фигуру.
  - Прости, государь, не ведаю о чём ты. Да, рассказал мне дядя мой, князь Василий Шуйский, про разрешение твоё бить охочим людям супостата на море. А что князьям в охочие люди идти нельзя, так про то не сказано было. Вот и сказался я тем человеком, отчего выписал мне наместник новгородский от твоего имени грамоту. По той грамоте я в море и вышел. По той же грамоте честно дьякам долю государеву отдавал. Так что не было в делах моих измены. И ныне, коль не будет у тебя для меня иной службы, хотел бы вновь на море Варяжское выйти. Полюбилось мне дело морское, да и укорот морским ворам надобно дать. А то в прошлом годе раздухарились каперы гданьские, сколь купчишек повоевали.
  А коли кто нашёптывает тебе, государь, что я в Литву, али в иные земли сбечь хочу, то знай, то лжа клеветническая. Я человек православный и делать мне на закате, где правит схима римская нечего. И в Литву бежать смысла не вижу, ибо вольности магнатские есть дурость, которая их страну до добра не доведёт. А то, что некоторые бояре этого ещё не поняли, так своим умом не поделишься, пусть думают что хотят.
  - Вот значит как, - тихо пробормотал Василий, сжимая руками виски. - И чем же тебя порядки у литвинов не устроили?
  - У дела всегда должен быть тот, кто решение принимает и за дело отвечает. Недаром говорят: у семи нянек дитё без глаза. А государство то же дитё. Коли не будет кто стоять во главе, судьба у него незавидная.
  - Ну-ну, - Василий Иванович поднялся с кресла и прошёлся по горнице. Остановился: - Значить, говоришь, сам в разбойники морские податься хочешь?
  - Государь!
  - Да молчи уж. Ишь, хитрец нашёлся, моей же грамотой прикрываться. А коли воспрещу князьям да боярам в морские атаманы ходить, что сделаешь?
  - Волю твою, государь, исполню, но честно скажу: не дело это, морское старание купцам на откуп отдавать. Должен быть у русского государя свой морской приказ и корабли, как это было у православного императора ромеев. Пока не отдал он морское дело на откуп купцам да фрягам, не было никого сильнее на морях. А ведь ты, государь, наследник ромейских императоров по крови. Той самой империи, от которой на Русь не только вера православная пришла.
  - Вот так, значит? А ты, князь, значит, в морские воеводы метишь?
  - Желание у меня одно, государь, служить тебе и Руси-матушке. И коль будет на то твоя государева воля, то льщу себя надеждой, что оправдаю высокое доверие.
  - Видал, Ивашка, что делается, - криво усмехнулся государь. - Говорит, словно по писанному читает. А иной кто тут бывало встанет, так двух слов связать не может.
  - Может от того, государь, что негде им было умению красно говорить обучаться? - осторожно вставил Андрей, видя, что Шигона решил изображать из себя молчаливую статую.
  - И ты туда же, - вдруг стукнул посохом о каменные плиты Василий. - Прелести латинской захотелось?
  - Прости, государь, но разве предки твои - императоры ромейские - латинской прелести учили подданных своих во дворце?
  - Ну-ка, ну-ка, - усмехнулся великий князь. - Сказывал мне митрополит, что ты большой любитель древние свитки читывать. И что же ты вызнал в них?
  - То, что первый университет, государь, был тот, в коем ромеи обучали православных людей наукам разным. И для того императором была уступлена часть императорского дворца. А уж те людишки обеспечили величие самой Империи. И лишь потом в закатных странах появились эти латинские подобия. Прости, государь, дерзость мою, но скажу, что не быть Руси великой без своего университета. Даже безбожный Мехмед, что взял Константинополь на меч, и тот проникся увиденным, и велел основать для своих магометян университет в захваченном граде.
  - Вот смотрю я на тебя, князь, и думаю: а не ты ли тот человечек, что митрополиту нужные книги ищет? Уж больно складно вы вместе поёте.
  - Что ты, государь, мысль сию умнейшие из священнослужителей ещё при отце твоём думали. Да не дошли тогда руки до дела. Ныне же, великий государь, ты хозяин земли Русской. Так к кому, как не к тебе обращаться тем, кто радеет за её величие? Разве то дело, что мы розмыслов разных из-за рубежа выписываем? Чай русский не глупей немца будет, надобно его только обучить правильно.
  Василий Иванович удовлетворённо кивнул головой.
  - В чём-то ты прав, князь. Государству нашему грамотные люди нужны. А то есть у меня в закромах латинские да греческие сочинения, а вот прочесть их не каждый может. Ныне выписали с Афона инока Максима, дабы тот перевёл их на язык русский. А ты говоришь университет. Впрочем, не о том я тебя звал, - резко сменил тему великий князь. - Так и быть, в оковы ковать не стану, ведь повинную голову и меч не сечёт. А вот службу тебе князь дам. Как раз ту, что так жаждешь. Но помни, раз уж желаешь стать моим морским воеводой да коль хочешь и дальше в моря ходить, то поклянёшься мне на кресте, что в иные земли отъехать не возжелаешь и никому, кроме меня, служить не будешь. А с Васьки Шуйского и Мишки Барбашина поручную запись за тебя по тысяче рублёв истребую.
  Андрей мысленно присвистнул. Тысяча рублей это не просто большие, это громаднейшие деньги. Вон дворяне с поместья на четыре рубля в год живут. А тут две тысячи разом. Да за такие деньги все двадцать четыре часа под колпаком будешь. Похоже, приходит конец златой вольности. Хочешь не хочешь, а дядю и брата теперь в известность придётся ставить всякий раз, как в моря или ещё куда соберёшься. Ох уж эта паранойя московских князей.
  - Хоть сейчас готов крест целовать на верность тебе, государь, но как быть с поручниками моими, ведь морская дорога не сухопутная. Подуют ветра противные или шторм разразится, и не успею я вернуться в родную гавань до ледостава. Но приду сразу, как лёд сойдёт. Однако злые языки начнут шептать, что сбежал я...
  - А ты, князь, постарайся вовремя возвращаться, - оборвал его Василий Иванович. - Но над словами твоими я подумаю. А теперь скажи мне, князь, - продолжил он, - коль доверю тебе груз особый, доставишь его морем, куда прикажу?
  - Коли будет на то божья воля, государь. Над стихией токмо он властен. А всё остальное меня не остановит.
  Василий Иванович не спеша прошёлся по горенке, задумчиво поглаживая бороду.
  - Хорошо. Ну, да об том позже поговорим. А пока ответствуй мне вот о чём: ныне купчишки завалили меня жалобами на морских разбойников, что бьют и грабят лодьи купеческие на море. Просят они поспособствовать возместить потерянное, как то в договорах сказано. Пишут мои дьяки гневные письма в ганзейские города, да то дело не быстрое. Ну а поскольку из всех моих подданных морское дело ты познал лучше всех, то жду от тебя объяснений, что надобно, дабы оградить купцов от сих бед в дальнейшем.
  - Только одно, государь. Свой флот нужен. Да не торговый, а боевой государев, как то у иных правителей сделано. Ведь ещё отец твой для защиты берегов русских хотел на море Варяжском свой флот создать. И для того искал он знающих фрягов да иных немцев. Токмо никому, кроме нас, русский флот на морях не нужен. Оттого и не пропустили к нам умельцев корабельных ляхи да ливонцы.
  - Флот, - протянул государь. - Это ж каких денег станет, флот-то?
  - Не скрою, государь, больших. Точно не скажу, тут считать надобно, но флот вещь дорогая. То все знают. Но по-иному никак, государь. Те же отряды судовые, что в прибрежных крепостях стоят, далеко не ходят, потому как воеводы их окромя охраны крепостной никак и не рассматривают. Да и струги те хороши для рек и Нево-озера, а вот для моря они негодны. Тут, государь, надобно иные корабли создавать, чтоб служили они, охраняя пути торговые вдали от берега. Ведь властвуешь ты не только над твердью земною, но и над берегом морским и островами что в океан-море лежат, - Андрей почти дословно процитировал кусок из восхвалений одного монастырского книгописца, которые, как он знал, уже дошли до государя, дабы и польстить в меру и направить государевы думы в нужную сторону. - Понимаю, что дело то расходное, но ныне многие государи, что на Закате, что на Восходе, в честь себе ставят такой флот заиметь. Однако не с кораблей флот начинается, государь. Коль велишь, я всё досконально у немцев вызнаю. А пока что, пусть купцы сами о себе заботятся.
  - Как твой Малой или братья Тороканы, - усмехнулся Василий. - Что удивился, думал, государь не ведает, кто из знатных людей с купцами дела ведёт?
  - Прости, государь. А правда твоя. Грамота каперская позволяет им за себя постоять, а постояв, ещё и в прибытке остаться. Вот пусть и защищают пока сами себя за свой же кошт.
  - Так зачем флот создавать, коли можно купцов снарядить?
  - Купец от капера отобьётся, но коли придёт чужой флот - не сдюжит купец. А флот многое может. Вспомни, государь, как сожгли шведы Ивангород.
  - Или как некий князь Палангу литовскую. Что скромничаешь, аль думаешь, я забыл твои выходки? Нет, не забыл. Да и людишки верные позабыть не дают, - вдруг усмехнулся государь, а Андрей сделал зарубку на память, что надобно отыскать тех стукачков, да поговорить с ними по душам. Почему-то казалось ему, что там не только шигонинские наушники отыщутся.
  - Что ж, - продолжил между тем государь, - времени тебе даю до осени, а там придёшь, да расскажешь всё, что от немцев вызнал. А уж мы, с думцами, будем думу думать, - по кривой усмешке Поджогина Андрей понял, что государь вовсе не думу боярскую имел в виду. - Ну а ты опосля зайди к Иван Юрьевичу, он для тебя кое-что интересное имеет.
  Андрей молча поклонился и вышел из палаты.
  
  Когда он покинул малую залу, следом за ним в коридор выскользнул и Шигона. Подождав, пока сын боярский поравняется с ним, князь заговорил первым:
  - Хотел бы с тобой перемолвиться, Иван Юрьевич.
  - Надо же, - усмехнулся государев ближник, - и мне того же хочется. Так может в гости зайдёшь, не побрезгуешь.
  - Отчего же не зайти? Говорят, повар у тебя больно мастеровит.
  - А мне сказывали, что это у тебя настоящие мастера.
  - Так за чем же дело встало? Пришли своего ко мне, пусть опытом поделятся, да поучаться друг у друга.
  - Что ж, спасибо за ласку, княже. Приглашаю на обед, а там и о делах поговорим, - поклонился Поджогин.
  Андрей молча кивнул и пошагал дальше.
  
  Дом тверского дворецкого не отличался размерами или пышностью, но выглядел вполне себе уютно. Стол, крытый тканью, ломился от выставленных на нём явств: дымились горки варёной, сдобренной маслом каши в керамических плошках, покрытых незатейливым узором; исходили густым ароматом наваристые щи; пышущее жаром мясо неровными кусками было навалено по мискам. А хозяин был подстать угощению - сама любезность. Вот только верилось в это с трудом. Скорее это была маска, привычно накинутая Поджогиным.
  Обед удался на славу. Знакомый по посольским делам с европейской кухней, часть блюд Иван Юрьевич ел заморским обычаем. Хотя большую часть стола занимала привычная русская пища со своим своеобразным привкусом от топлёного масла и иных приправ.
  Ощущая приятную тяжесть в желудке, Андрей откинулся к стенке и внимательно посмотрел на тверского дворецкого. Уловив взгляд гостя, Поджогин усмехнулся и, поднявшись с лавки, прошёлся до богато изукрашенного резьбой сундука, отпер большой замок ключом, что висел у него на шее рядом с крестом и ладанкой и, достав оттуда свернутую грамоту, запер сундук по новой. Грамотку же он чуть ли не торжественно вручил князю.
  Сорвав тканевый шнурок, Андрей развернул бумагу и вчитался в ровные строчки полуустава. Это был ответ государя на его прошение, которое он подал через тестя, сразу, как только отыскался медный рудник, прекрасно понимая, что шила в мешке не утаишь, и слухи о медеплавильном заводике до государя донесут обязательно. Расчёт его был на то, что Василий Иванович не его сынок, и грамоты на поиск любых руд (кроме железной) с припиской "отписывати к нашим казначеям, а самому тех руд не делати, без нашего ведома" не раздавал. Потому как ему вовсе не хотелось отдавать такой кус в казну, но и не замечать подобное богатство под ногами, как это делали много лет Строгоновы (ведь Яшка Литвин у них ещё при рюриковичах служил, а руду, бедняга, только после Смуты, при романовых отыскал), даже не мыслилось. Ну и то, что государь будет столь долго (почитай пару лет) думать, прослышав о меди, он даже не представлял. Что, впрочем, позволило ему использовать рудник и завод на полную катушку для своих целей.
  И вот наконец-то государь разродился решением. Зная его прижимистость и нелюбовь ко всяким тарханным грамотам, Андрей на многое и не надеялся, но Василий Иванович всё же смог его удивить. По государеву веленью теперь он должен был отдавать в казну (на Пушечный двор как главного предприятия государства по отливке орудий и колоколов) по твёрдой цене две трети всей выплавленной меди, зато оставшуюся треть разрешено ему было оставлять себе на "вольную продажу". Много это или мало? А это как посмотреть.
  Увы, но Андрей не был в иной жизни ни рудознатцем, ни плавщиком и рассчитывать мог только на современные ему ныне технологии. А они были не сильно экономичны. Так, Григоровский рудник давал в год примерно 1500 пудов отборной кусковой и 4500 пудов толчёной мелкой руды. И это при том, что "уламывали" (разрабатывали) только самые богатые слои толщиной от одного до трёх пальцев. Нижние же слои толщиной в ладонь и верхние толщиной в 1/2 - 3/4 аршина (36-54 см) не выбирали, а просто бросали, хотя количество металла в них во много раз превышало взятую из центральных пластов руду. Такой примитивизм, а точнее сказать, хищничество, вполне укладывалось в понятия не только русских мастеров, но и их немецкого наставника. И только глядя на это безобразие, Андрей понял, почему Григоровский рудник то забрасывали, то начинали разрабатывать опять и почему умерший от нехватки руды Пыскорский завод спокойно заменил век спустя завод Троицкий, причём работая всё из того же месторождения. Зато появилась новая зарубка на память: разобраться с технологией, дабы не останавливать своё производство лет через двадцать из-за "опустошения" рудника.
  Так вот, из полученных шести тысяч пудов медной руды смогли выплавить почти 600 пудов меди. 400 пудов уйдёт в казну по цене рубль и двенадцать алтын за пуд, а остальное либо продать по три рубля за пуд, либо пустить на свои нужды. Правда, придётся принять у себя государева дьяка, который будет и за добычей следить и шпионить потихоньку, ну как же без этого, но одним шпионом больше, одним меньше, тут уж грешно плакаться. Считай, тысячу рублей получим, минус зарплата работникам, а остальное в карман. Поневоле задумаешься: а отчего это государь его милостями обсыпает? А то ведь в народе недаром говорят: мягко стелет, да жёстко спать. Как бы подарунки эти не оказались впоследствии горьким отваром. А Шигона-то молодец! Сим подарком мигом сбил Андрея с колеи и взял руководство разговором на себя. То-то не через тестюшку родного передачка-то прошла.
  - Что ж ты, Иван Юрьевич, сам-то надрывался? Мог бы и тестюшке отдать.
  - Да вот порадовать тебя захотелось, княже, - усмехнулся в бороду государев ближник.
  - Да расспросить, между делом, - вернул усмешку князь. - Ох, не люблю я эти волчьи пляски вокруг да около. Говори уж прямо, не трать время, Иван Юрьевич.
  - Прямо, говоришь. Можно и прямо. За брата я волнуюсь. Васька ведь воеводой в Казань едет. А тут дошли до меня слухи про речи твои Казани касающиеся. Дай, думаю, спрошу, откуда у князя такие мысли.
  - Ну, Иван Юрьевич, да мало ли кто что болтает. Неужто каждого спрошаешь? А про Казань-то, поди, Федька Карпов сболтнул? Да не тебе, а в разговоре с кем-то, а уж твои послухи тот разговор услыхали. Ох, Юрьевич, радуешь ты меня - везде своих людишек поставил. А ко мне человечка тоже определил? Да не куксись, таинник, понимаю: большой брат бдит.
  - Эгхм, кхм, - закашлялся вдруг Поджогин. - Вот правду государь молвит: странен ты, Андрей Иванович. Иной кто только при подозрении о моих видоках посохом грозится, а тебе словно всё равно.
  - Ты, Иван, государеву жизнь стережёшь, а я на государя не умышляю. Так отчего мне твоих видоков боятся? - а про себя подумал, что информацию ведь можно по разному преподнести, да иной раз так извернуть, что и на плаху человека ни за что отправить можно, но ты это и без меня знаешь, а вот понимаю ли я, тут ты головушку и поломай. - А про Казань скажу, что зря государь на подручных ханов надеется. Пресёкся род Улу-Мухаммеда, так и не надо огород городить. Сколь раз сей град отец государя брал? А стоило уйти русским полкам и опять казанцы на Русь мечи острили. Да и Мухаммед-Эмин тоже с крови начал, хоть и ставлен был государем московским. А сколь полков на казанской украйне стояло, когда под Смоленском каждый вой на счету был? Нет, Иван Юрьевич, гнойник сей вырывать надобно раз и навсегда.
  - И что же государю делать? - Поджогин великолепно исполнял роль заинтересованного слушателя. Станиславский сказал бы "верю!".
  - А брать её под свою руку государеву, как Смоленск и сажать там воеводу-наместника. А за брата верно переживаешь, Иван. Крымский хан не только об Астрахани, но и о Казани мечтает. А сторонников Гиреев в Казани не мало. Стоит Шиг-Али оступиться - быть смуте кровавой. Помяни мои слова, Иван Юрьевич: как ныне казанцы у государя правителя просили, так завтра в Кыркор за тем же побегут.
  - Так поди и тут мысли умные головушку распирают, - съехидничал Шигона, а сам весь напрягся в ожидании ответа, и глаза его недобро сверкнули. Но лишь на миг он превратился в волка, а потом вновь стал похож на доброго дядечку, вот только Андрей этот миг не пропустил.
  - Что ты, куда мне до думцев, а тем паче до государя, - усмехнулся князь. - Ты брата-то упреди, глядишь и не допустит охулки. Но как воевода скажу, что надобна нам крепость на границе с Казанью. И брату твоему в помощь будет и войску сподручнее будет на Казань идти, если что. Я, когда ходил по Волге, видал хорошее место в устье Свияги. Остров так и напрашивается, чтоб на нём крепость построили. Ну да что нам об том толковать. А вот скажи об чём государь спросить хотел, да потом передумал и на тебя указал?
  - Что? - было видно, что задумавшийся Поджогин явно утерял нить разговора. - Ах да! Знаешь, поди, Андрей Иваныч, что деньги для магистра ныне во Пскове лежат. Вижу, знаешь. Вот как бы сделать так, чтоб без помощи ливонского мейстера эти деньги в земли к тевтону доставить, да только аккурат к началу войны тому передать?
  - Всего-то?! - вполне искренне удивился Андрей. - Погрузить на корабль да отплыть прямо в Кенигсберг. А чтоб в глаза не бросалось, упроси государя разрешить купцам открыть в орденской столице торговое подворье да отписать об том магистру, чтоб преград не чинил. Купцы торговать начнут, а дьяк на подворье том в ожидании поживёт. Как война случится - сразу и деньги передаст.
  - А и хитёр же ты князь. Даже тут купчишкам потвору сотворить желаешь.
  - Ну, потвору не потвору, а с тебя я, Иван Юрьевич, дивлюсь.
  - А что так? - неискренне изумился Поджогин.
  - А как ты сбор информации творишь? Тебе, как оку государеву, надобно наперёд всё знать, а ты и людишки твои ждут, когда купцы да послы заморские приедут и выпытываете у них всё, что сможете. Ну и своих купцов опрашиваете. Не спорю, метод сей хорош, но ведь узнаёшь ты лишь то, чем купец заморский интересовался. А всегда ли он знает то, что тебе надобно?
  Глядя на насупившегося сына боярского, Андрей криво усмехнулся:
  - А теперь подумай, каково было бы, если б имелись у нас свои дворы торговые в разных городах, а не только в Ревеле да Риге. С купцами пошлёшь своих людишек, дабы они не что попало, а то, что тебе надобно вызнали, да по осени тебе и привезли, али весточкой с купцами передали. Что хмуришься, Иван Юрьич, аль думаешь у них по-другому? Думаешь, отчего все эти немцы у нас свои подворья торговые хотят поставить. Нет, конечно, торговля там на первом месте, но среди десятка купцов завсегда найдётся один неприметный приказчик, что не товаром будет интересоваться, а новостями да слухами.
  - Православных людишек в заморские страны пущать? А коли прельстится кто прелестью латинской да сбежит?
  - Это ты про простой люд? - вновь усмехнулся князь. - Купцы да мореходы годами в те страны ходят и что, много сбежало? И парни, что Геннадий Новгородский в немецкие университеты посылал учиться, тоже все вернулись. А уж эти-то точно не один год в неметчине прожили. Да и сам ты сколь раз за рубеж ездил. Отчего не прельстился да не сбежал? Эх, Иван Юрьевич, умная у тебя голова, а простого не понимаешь. Кем трудник за морем станет? Таким же трудником, а то и хуже - холопом. Да ещё всё округ будет чужое: язык, обычаи, нравы. Нет, дурни завсегда найдутся, так для того и работать надобно с людишками, чтоб дурней таких заранее отсеивать.
  Поджогин, откинувшись на лавке и скрестив свои длинные руки на груди, с интересом рассматривал гостя.
  - А красиво говоришь, княже. И вроде обо мне печёшься, а стоит подумать, так всё же о своём более. Хочешь, чтоб идею твою я до слуха государева донёс, да своею нуждою прикрыл бы. Хитёр, князь, хитёр. Только тебе-то это зачем?
  - А затем, Иван Юрьевич, что торговлюшка ведь бывает активной и пассивной. Вот немцы с нами активную ведут. Сами к нам плывут да с того барыш имеют знатный. А вот мы всё более пассивно себя ведём. Ивангород отстроили для чего? Да для того, чтоб немцам удобнее было к нашим берегам приставать, а не нашим к ним отправляться. А коль они к нам, то и цену дают свою, низкую. А от того доходы у купцов падают и мне за мои товары, что из вотчин им отдаю, они меньше платят. А это уж мне в убыток. Да и ладно только мне. Но ведь и казне убыток. Бедный купец меньше пошлин да налогов платит. А что тебе про то сказал, так всё одно разговор наш государю передашь, так отчего бы не порадеть за торговлюшку.
  - Ну-ну, князь, - усмехнулся Шигона. - А что ещё скажешь?
  Уходил Андрей из гостей буквально под вечер с чувством хорошо исполненного долга. Государев ближник непременно донесёт сей разговор до слуха Василия Ивановича, а там, глядишь, и стронется что-то с накатанного пути. Ну а нет, то когда грянет гром, государь точно вспомнит, кто об том говорил заранее. Тут Андрей усмехнулся: этак, глядишь, и сам в государевы ближники выберется. Впрочем, это делу не помеха. Ведь задача правильного попаданца это не только пушки.
  
  *****
  
  Перед тем, как убыть к морю, князю пришлось здорово наездиться по стране.
  Сначала он отвёз жену с дочкой из шумной столицы в свою волжскую вотчину. Варя недаром весь год изучала бережический опыт: пора было применять полученные знания на практике.
  Путешествие в деревню представляло собой нелегкую задачу. Даже если дороги были более менее обустроены, а разбойники обузданы, сама поездка была делом нелегким. Один лишь обоз, в который сложили всё только самое необходимое, был громоздким и медлительным. А ведь вместе с боярином следовали слуги, чьи вещи тоже везли в телегах, и воины его дружины, для охраны. Грязь, поломки, дорожная скука. Понятно, почему в деревнях постоянно жили лишь помещики или вотчинники-затворники, а князья да бояре предпочитали жить в городах, годами не навещая дальние владения. И чем дальше были вотчины, тем реже в них заезжал владелец. Это лишь Андрей, как электровеник, носился туда-сюда.
  Жена, осмотрев оба дома, заявила, что жить будет в Подлесном, так как управлять ей придётся не только Новосёловым, а всей вотчиной. Андрей не спорил, так как в Подлесном был не просто дом, а уже готовая усадьба, лишь слегка переделанная его людьми под новые стандарты.
  Годами стоявшая в тиши, усадьба с приездом княгини преобразилась. Сенные девки, прибывшие с ней, принялись наводить порядок в горницах, изгоняя нежилой дух, а мужики расчищали двор и дворовые постройки, загоняя в конюшню лошадей и заталкивая под навес телеги и возы. Сама Варя, проведя поверхностную инвентаризацию, уже отчитывала местного смотрителя за то, что лёд в леднике не был вовремя пополнен, и грозила страшными карами, коли мужичок не извернётся, и не исправит положение.
  Проследив, что домочадцы более менее устроились на новом месте, Андрей помчался под Калугу, в гости к Одоевским.
  Сильвестр предельно внимательно отнёсся к просьбе князя и самолично сходил в немецкие земли, покуда он геройствовал под Полоцком и Витебском. Посулами и подкупом он вытащил на Русь германского умельца, и ныне под Ржавцем должна была заработать первая на Руси домна, опережая время русского чугунолитья лет так на сто.
  
  От высокой комиссии на первой плавке присутствовали только Андрей и Роман Одоевский, которого дядя и назначил ответственным за новое дело, показав тем самым, что инициатива и в 16 веке наказуема.
  Домна произвела впечатление на всех, даже Андрей понял, что за прошедшие годы поотвык от чудес 21 века. Огромная шестиметровая печь, сложенная из огнеупорного кирпича, с приводами от водяного колеса для усиленного дутья воздуха была сделана по самым современнейшим технологиям, с увеличенным объёмом верхней части шахты и с открытой грудью. Нет, конечно, Андрей понимал, что более знающий в металлургии человек просто посмеялся бы над этой гордостью вестфальского гения, но здесь и сейчас это был прорыв. Хотя, приглядевшись к конструкции, и сам князь понял, что мог бы предложить кое-что к улучшению. Например, слова "горячее дутьё" знает, наверное, каждый школьник. А ведь здесь домна всё ещё использовала холодный воздух. А ещё на каждом уважающем себя попаданческом сайте есть описание процесса, в котором сквозь жидкий чугун, получаемый в доменных печах, продувался воздух. В результате происходит выгорание углерода, растворённого в железе, что позволяет получать из чугуна сталь в существенно больших количествах, чем это было доступно при том же кричном переделе.
  Нет, Андрей вовсе не стал мастером, который на коленке мог создать бессемеровский конвертер, но даже понимание, куда нужно двигаться - это уже полпути к успеху. Просто все инновации нужно творить как можно дальше от глаз иноземных мастеров, особенно тех, кого планировалось отпустить домой. Ведь для первой половины 16 века и нынешний доменный процесс с кричным переделом был для Руси гигантским шагом вперёд. Ну а для Одоевских ещё и прекрасным шансом набить карманы и стать сторонниками капиталистического пути, если, конечно, смогут перешагнуть через свои устои.
  
  Посетив Бережичи, Андрей в обязательном порядке проинспектировал местную школу, где продолжал трудиться на ниве просвещения калужский дедок. Инспекция показала, что старшие ученики могли быстро писать и бойко читать любой текст, а вот с математикой было уже похуже. А немецкий язык более-менее изучили трое, в стиле через два на третье понимать Германа. Но даже тут нашёлся не огранённый алмаз, который Андрей решил изъять прямо сейчас. Пятнадцатилетний Ждан прекрасно освоил чтение, счёт и письмо и вполне сносно понимал немецкое наречие. Большего в местных условиях он получить просто не мог. Да и кто бы ему дал! Родители уже вовсю привлекали его к работам, а в ближайшее время ему и вовсе предстояло стать самостоятельным хозяином, если, конечно, владелец, то есть Андрей, захочет. Ведь Ждан был из семьи холопов и сам был холоп.
  Но у князя на парня были другие взгляды. Крестьян у него пока хватает, а вот грамотных людей была дичайшая нехватка. И в Новгороде и на Каме его люди буквально зашивались от лавины дел. А потому из Бережичей он выезжал с отрядом на одного человека больше. Ждан неуклюже трясся в седле, мысленно переваривая услышанное. Перспективы, нарисованные ему князем, были выше всех его ожиданий. От карьерного роста, до вольной грамоты, которую князь обещал выправить через десять лет службы. А то, что тот слово держит, Ждан знал не понаслышке: примеры Годима и Якима можно сказать были прямо перед глазами. Андрей же, глядя на задумчивого паренька, только усмехался. Коли всё пойдёт хорошо, то через десять лет ты, паренёк, вряд ли захочешь возвращаться к сохе, пусть и вольным землепашцем.
  
  А две недели спустя перед взором всадников открылся стальной простор Балтийского моря и качающихся на волнах кораблей. Ледоход уже прошёл, и купцы спешно готовились к навигации, молясь по церквям, чтобы миновали их стихия и гданьские разбойники.
  
  Глава 2
  
  Тяжело отдуваясь и вытирая со лба пот рукавом тяжёлого опашня, посол великого московского князя Константин Замыцкий поднялся на вершину песчаного холма, густо поросшего высокими стройными соснами. Этот холм резко выделялся на равнинной местности принаровья и носил среди местных нелестное прозванье Чертовой горы. Своим происхождением она, видимо, была обязана сложной гидросистеме, состоящей из Наровы и Луги, а также перемычки между ними в виде реки Россонь. В результате смещения устья Россони был размыт участок пересыпи на правом берегу Наровы и между Наровой, Россонью и старым руслом Россони обособился треугольный остаток Мерикюльской пересыпи, который и получил известность, как Чертова гора.
  Но учёные хитросплетения меньше всего волновали боярского сына. Слегка отдышавшись, он окинул взором окружающее пространство. Впрочем, надо признаться, вид с горы и вправду открывался великолепный: внизу у подножия лентой стелется дорога, чуть дальше за деревьями извивается Россонь, а вдали лесополоса скрывает затаившееся от сторонних глаз Тихое озеро. Кусочек нетронутой природы и сакральное место для местных жителей.
  - Согласитесь, Константин Тимофеевич, но в таких местах тянет думать о вечном, а не о делах наших праздных, - раздался за спиной голос того, кого посол искал последние пару часов.
  - Неужто ты сюда молиться поднялся, князь?
  - Что ты, посол, для того храмы божьи существуют. А вот знаешь какую тут можно совершить охоту? Буквально четверть часа назад мимо меня промчался здоровенный лось. Я даже не думал, что в этих обжитых местах можно такого встретить. Но ты же меня искал по другой причине. Спешишь выполнить поручение государя?
  - Да, князь. В скором времени я уже должен быть в Гробине, а мы всё ещё стоим в Норовском. Да и путешествуя сквозь Ливонию, я мог бы узнать много интересного...
  - Бросьте, Константин, - мягко оборвал посла Андрей, - всё, что вы узнали бы, это слухи. А слухи уже дошли и до наших палестин. Ведь купцы - это лучшие представители компании ОБС. Что вам больше интересно?
  - Кхм, а что такое ОБС? - спросил смущённый дворянин.
  - Одна Баба Сказала, - усмехнулся князь. - Ну не смотри на меня так, это я пошутил. Для крепкой торговли купцам жизненно необходимо знать все политические расклады. Иной раз простой купец знает больше, чем все шпеги, засланные во вражий стан. Итак, что вам больше интересно? Сигизмунд ныне находится в Кракове, татары совсем недавно совершили набег на Подолию, а турки на три года заключили перемирие с Венгрией. Что же касается выборов императора, то им, скорее всего, будет внук Максимилиана Карл.
  - Даже так, - съехидничал Замыцкий. - А я слыхал, что у всех кандидатов равные возможности.
  - Бросьте. Реально претендуют на корону трое: Карл Арагонский, Франциск I Французский и Генрих VIII Английский. И поверьте, тут ставку стоит делать на Габсбурга Карла.
  - Да откуда ты можешь знать это, князь!? - изумился посол
  "Из послезнания", - усмехнулся про себя Андрей, а вслух произнёс другое:
  - Потому как Империя в союзе с Испанией воюют ныне с Францией. Да и Генрих враждует с Франциском. Но его королевство бедно, а за спиной Карла маячат Фуггеры.
  - Это точно?
  - Сильвестр Малой, тот самый, что собирает судовой караван, ведёт с ними дела и знает всё не понаслышке. И зря усмехаетесь. Я же уже говорил, что для доброй торговли купцам приходится много знать.
  - Надобно мне самому с ним погутарить.
  - Так в чём же дело? Малой весь день на пирсах проводит. А про плавание не волнуйтесь, уже завтра мы снимаемся с якоря. Так что советую неплохо провести нынешнюю ночь.
  - Да, надобно будет отслужить молебен. Что ж, пойду гонять слуг посольских.
  Андрей с усмешкой проводил Замыцкого. Вообще-то, говоря про ночь, он имел ввиду отнюдь не моления, но каждый выбирает по себе. А вообще он и сам был недоволен задержкой. Но кто же знал, что струги со Пскова сядут на мель и их придётся перегружать неурочный раз. Зато, воспользовавшись непредвиденной задержкой, он смог лишний раз выйти в море на шхуне, которой уже дали имя "Новик". Да-да, имя своё шхуна взяла у двух самых быстрых и самых боевых кораблей Русского императорского флота: крейсера 2 ранга и эсминца. И Андрей очень сильно надеялся, что, следуя заветам великого Врунгеля, его шхуна станет такой же грозой на море, как и эти два корабля.
  Да и сам кораблик у Викола получился на загляденье. Скорость чувствовалась во всём. Даже внешний вид, вытянутый, без привычных всем замков на корме и баке, словно подчёркивал её грациозность. А как ходко она взбегала на волны! И даже идя под одним марселем, шхуна была устойчива, хотя пару раз резкий порыв ветра и попытался опрокинуть её, но усиленный фальшкиль и балласт своё дело сделали. И теперь старый мастер мог справедливо гордиться собой и своей работой. Ведь "Новик" мало того, что был первой в мире марсельной шхуной, так ведь он ещё стал и первым русским судном не с мачтой однодревкой, а с полноценной стеньгой и пусть и небольшой, но марсовой площадкой. Такое на Руси ещё не строили, да и в иной реальности освоили только век спустя, да и то на единичных экземплярах типа того же "Орла". А морские лодьи да карбасы всё так же ходили по старинке с мачтой из одного ствола.
  Но не только этим ограничивались нововведения. На "Новике" почти на два века раньше появился кливер. Хотя сам стаксель голландцы вроде уже успели изобрести (тут разные книги ведь по-разному пишут, а Андрей в этот вопрос сильно и не вдавался), но вынести его на фок-штаг ещё долго не могли сообразить. Так что тут Русь неожиданно оказалась впереди планеты всей.
  Потому недаром постройка "Новика" растянулась аж на два года, хотя тот же "Пенитель морей", эту то ли лодью, то ли пынзар, срубили за одну зиму. Зато теперь на руках у Андрея был инструмент, с помощью которого можно было замахиваться и на океанские корабли. Его плотницкая ватага и мастера корабельного дела ныне умела то, что не умела ни одна другая команда судостроителей на всей Руси-матушке. И чтобы не растерять сих умельцев, следовало срочно продумать кораблестроительную программу для его торговой компании.
  Но вернёмся к "Новику". Кроме хорошей скорости и довольно вместительного трюма, он был ещё и довольно опасным кораблём. Десять четвертьпудовых единорогов грозно смотрели на море с его бортов. По пять стволов на борт. Ну а для стрельбы вперёд и назад решили использовать небольшие вертлюжные пушки. Это был уже не "Пенитель морей", а нечто более грозное, более быстрое и стреляющее дальше и мощнее. При довольно раздутом экипаже в двадцать семь человек (капитан, его помощник, два навигатора, три вахтенных начальника, боцман, кок и восемнадцать мореходов) и ещё сорока канониров, он мог дополнительно взять полсотни бойцов, а если не сильно заботиться об автономности, то и в два раза больше. Правда, ради этого пришлось пожертвовать осадкой, отчего тот же "Пенитель" мог легко ходить на глубинах уже недоступных "Новику". Но ведь "Пенитель" это переделка торговца в воина, а "Новик" изначально строился как каперский корабль.
  Ну а поскольку вопрос с опытными мореходами по-прежнему стоял довольно остро, Андрей решил использовать опыт более поздних времён.
То есть разбавить на всех судах профессионалов сухопутными салагами. К примеру, одна вахта на "Новике" состояла из шести матросов. Вот один из них и набирался из тех людишек, что готовы были покрутиться на морское дело ни разу до того в море не бывав. За одну навигацию они поймут, что к чему, обтешутся и, коли останутся (крутились ведь обычно на одно плавание), то на следующий год можно будет легко сформировать экипаж на один дополнительный корабль. Правда, тут уже остро вставал вопрос командных кадров. Но новгородская морская школа Компании была почти готова к первому своему выпуску. Да что там готова: бывшие зуйки уже вовсю роптали, мол, при отцах-дедах за три-то года некоторые уже в подкормщики выходили, а тут, почитай, всю зиму учат, летом в море на практику гоняют, а при всём при том всё ещё зуйками считают. А ведь каждый из них ныне знал куда как больше, чем старые кормщики. Те ведь как ходят: по приметам, компасу да звёздам. А они и астролябией могут работать и карты морские читать, и много чего ещё их за эти годы обучили. А на выходе что?
  Андрей, слушая пересказы гардемаринских обид, лишь посмеивался да вспоминал себя пятикурсником. Ничего, ребятки, то, что вы знаете больше кормщиков это ещё не всё. Опыт и умение управлять людьми, вот что отличает их от вас. И если опыт - дело наживное, то вот умение управлять - это такое умение, что не каждому даётся. Иной раз с личным составом куда сложнее, чем с техникой бывает. Вот сходите ныне в море, а там и посмотрим кто к чему готов.
  
  Усмехнувшись про себя, Андрей опустился на траву и прислонился спиной к сосне. Год прошёл, как он в море не был, а за этот год многое случилось. Пока на земле Сигизмунд один за другим терял значимые города, в море удача сопутствовала его людям. Во-первых, сильно распоясались гданьские каперы. Они буквально наводнили всё море. Почти два десятка лодий и шкутов не вернулись в родные места, став их законной добычей. Караван купцов Таракановых подвергся нападению аж семи каперов. С большим трудом и ценой потери двух охранников и одной лодьи с грузом им удалось отбиться. Но лишь затем, чтобы стать приманкой на обратном пути. В результате лишь три из шести их лодьи добрались до Ивангорода. Заодно каперы захватили несколько датских кораблей, причём один из них принадлежал самому Северину Норби. 6000 марок разом потерял влиятельный вельможа и любимец короля.
  А во-вторых, бесследно пропал таракановский капер, что наводило на очень неприятные мысли.
  В таких условиях оставшийся на хозяйстве Малой думать о широком пиратстве не стал, сосредоточив все силы на охране судов Компании. Все четыре боевых корабля (краер "Святой Николай", когг "Верная супружница", лодья - пынзар "Пенитель морей" и отремонтированная каравелла "Святой Андрей Первозванный") встали в конвой. И как оказалось не зря.
  Драка недалеко от Готланда вышла жаркой. Большая, но медлительная "Верная супружница" была атакована сразу двумя краерами и основательно избита прежде чем её попытались взять на абордаж. Но тут уж ушкуйнички показали себя во всей красе. Умирать в море мало кому хотелось, и рубка на палубах вышла знатная, больше напоминавшая резню. Всё было кончено, когда на помощь примчался "Святой Николай". Его абордажники вовремя ударили по каперам и помогли своим товарищам превратить поражение в победу. Но "Верная супружница" была потеряна, как и атаковавшие её краеры. Нет, было бы время, кого-то можно было и восстановить, но бой только разгорался и, сняв всех живых, "Святой Николай" поспешил на помощь сражающимся товарищам.
  А вообще в тот день им здорово повезло, что князь изначально ставил на артиллерийский бой, а не на абордаж. И учил этому своих людей. Теперь, пользуясь скоростью, корабли палили изо всех стволов, рвя паруса и снося у гданьчан мачты. Те же по привычке старались сойтись с русскими в клинч, и были крайне недовольны их методом войны. А ещё большей удачей было то, что пиратский капитан не догадался разбить свой отряд на два. В результате прикрываемые с кормы боевыми кораблями, торговцы беспрепятственно уходили от места боя. Будь на месте поляка Андрей, он бы обязательно оставил парочку охотников в засаде и в тот момент, когда остальные свяжут боем конвой, эти бросились бы резать абсолютно беззащитных купцов. Впрочем, не стоит считать врага за дурака, умная голова среди них найдётся и потому стоит предусмотреть подобный манёвр с их стороны на случай нового столкновения.
  А вот Игнату, вставшему на мостик "Пенителя" всё же удалось немного побезобразничать на торговых путях, прихватив несколько гданьских посудин. Одной из которых оказалась стотонная четырёхмачтовая копия "Ниньи", ну точно такая, как в фильме с Депардье про Колумба. Оснащённая как "каравелла редонда", с прямым парусом на первых двух мачтах и латинским на двух остальных, она, как и колмубовская, тоже оказалась неплохим ходоком и потому была зачислена в отряд, взяв себе имя героически погибшей "Верной супружницы". По приходу в Норовское она была тщательно осмотрена Виколом и признана неплохо содержавшейся, потому как сам кораблик был явно не новодел и одну тимберовку, как минимум, прошёл точно. Остальные корабли были проданы ещё в Любеке практически за бесценок, по 1500 марок за штуку, что, впрочем, пришлось очень даже кстати.
  Потому как на выходе, по итогам года, так сказать, резко стала видна разница между купцами, взявшими облигации Русско-Балтийской компании и остальными. Что заставило этих остальных серьёзно задуматься. Всё, что теперь нужно было Андрею - это не слить достижения прошлого года и тогда можно будет очень обстоятельно поговорить с новгородскими толстосумами о делах наших бренных.
  Впрочем, многие уже сами начали приходить к нужному решению. Совсем недавно к Малому заявился ивангородский поп Игнатий, оказавшийся на поверку владельцем целой бусы, и предложил взять его в дольщики, а то торговать с Таллином, конечно, выгодно, но в Любеке, по рассказам торговавших там, ещё выгодней. Тонкий намёк, что хоть одного святого отца на кораблях были бы рады видеть в роли судового священника, был им воспринят правильно, и он пообещал замолвить словечко перед архиепископом. Зато ныне его буса уже готовилась выйти в море в составе каравана как полноправное судно компании. Но таких мелких дельцов, владевших одним кораблём, а то и вообще одной бусой в складчину, покамест было мало. Многих отпугивали условия, поставленные перед теми, кто хотел войти в компанию как её член, а не как держатель обязательств торгового товарищества (так для простоты понимания решили обозвать облигации).
  Малой почти в лицах рассказывал, как проходили беседы с подобными претендентами. Сколько было криков и ругани, однако все наезды просто разбивались о железное спокойствие приказчика. Структура Компании была давно обговорена и обдумана на заседаниях у князя, и менять её Сильвестр без согласия Андрея не собирался, хотя многое для него и самого было в своё время в новинку. Зато всё остальное было как в лучших традициях Ганзы и Иванковского ста.
  В общем, большинство купцов, почесав в затылке, предпочитали либо уйти, либо рискнуть и стать лишь держателем обязательств, а торговать пойти по старинке, самостоятельно. Что ж, вольному воля, а обязательства это тоже хорошо. Этакий способ своеобразного кредитования. Купцы тебе денег либо товар на определённую сумму, а ты им в конце возвращаешь всю сумму плюс проценты деньгой или товаром. Естественно все облигации были краткосрочны (на один год) и с фиксированной ставкой в 10 процентов. Однако пока что желающих сидеть дома, и получать по десять новгородок с каждого вложенного рубля, было немного: опасался народ подобных нововведений. Да и не на купцов это было рассчитано, если честно. Это была своеобразная попытка внедрить зачатки капитализм среди аристократии и духовенства, убедить их, что открыто вкладывать деньги в дело не зазорно. А то ведь всё одно торгуют через купцов товарами со своих вотчин, но почитают действие сие "невместным" и честь аристократическую порочащим. И, возможно, первая ласточка в этом деле уже появилась. В обязательства Компании открыто и с большой охотой вложился дом святой Софии, в лице старого княжьего знакомца архиепископа Иоанна.
  Дело в том, что после осуждения в 1509 году, из-за спора с покойным ныне Иосифом Волоцким, новгородского архиепископа Серапиона новгородская кафедра находилась в состоянии междуархиерейства. И многолетнее отсутствие епархиального владыки не лучшим образом сказывалось на состоянии её дел. А потому одержавший впечатляющую победу на соборе Варлаам решил, что столь важная кафедра пустует уж слишком долго. Да и вообще из двух на Руси архиепископий после смерти в 1515 году ростовского архиепископа Вассиана, кстати, родного брата Иосифа Волоцкого, ныне пустовали обе. Ну а кого ставить на кафедру как не того, кто больше всех помогал в деле борьбы с иосифлянами? Вот так архимандрит Московского Симонова монастыря, в стенах которого Андрей не раз встречался со старцем Вассианом и самим митрополитом, и был хиротонисан в епископа Новгородского и Псковского с возведением в сан архиепископа. Тем самым история церкви сделала ещё один шаг в сторону от иной ветки реальности. Там новгородская кафедра пустовала аж до 1526 года, пока место архиепископа не занял будущий митрополит Макарий. А Иоанн точно так же стал в том же 1520 году архиепископом, но Ярославской и Ростовской епархии. Теперь же на место ростовского архиепископа был рукоположен игумен Троице-Сергиевого монастыря и ученик бывшего архиепископа новгородского Серапиона Иаков Кашин, в бытность которого игуменом и произошло обретение мощей преподобного Серапиона, скончавшегося в Троице-Сергиевом монастыре в 1516 году.
  Так вот, архиепископ Иоанн решил, что коль скоро огромные земельные наделы Новгородской епархии со временем отойдут в казну, то нужно её богатства начинать увеличивать иным способом. А ведь всем известно, что дом святой Софии ещё со времён республики был круто замешан в балтийской торговле, действуя сам или через новгородских купцов. В общем, новый архиепископ решил внимательно приглядеться к новому товариществу, тем более что тут был каким-то образом замешан и один старый знакомец, после общения с которым и старец Вассиан, и сам митрополит уходили из кельи в глубокой задумчивости. А когда князь подтвердил, что это самое товарищество действительно обещает неплохие дивиденды и выплатит их при любом раскладе, то Иоанн решился. В общем, выделил казначей архиепископа Сильвестру товара аж на три тысячи рублей. А Андрей подумал, что наличие в правлении Компании дома святой Софии было бы неплохим подспорьем для дел.
  Ведь сколько их ещё нужно было решить!
  Ту же систему мер и весов нужно было перетряхнуть по новой и установить единые для всех значения, эталоны которых должны храниться и в Новгороде, и в Ивангороде. Или приучить купцов по образу Ганзы собираться раз в год для решения наиболее насущих вопросов. Их ведь тьма тьмущая, да вот хотя бы тот же ценовой вопрос. Разумеется, каждый купец мог вести торг своими товарами в любом городе, но при этом должен был проводить согласованную ценовую политику в отношении, как сбыта, так и покупки, то есть осуществлять ценовой сговор, как это делали те же самые ганзейцы. А что вы хотели? Как аукнется, так и откликнется. Нет, цены никто занижать пока не собирался, рано пока что, но торговлю стоило потихоньку вводить в единое русло, иначе так и будет русское купечество болтаться на окраинах Балтийской лужи.
  
  Покряхтев, словно старый дед, князь поднялся с травки и пошагал в сторону села. Приказчик приказчиком, а перед выходом и самому надобно в готовности всех убедиться.
  
  Утром один за другим суда торгового каравана потянулись из устья реки в море. Первыми вышли конвойные корабли, за ними значительно увеличившиеся количественно суда самой Компании. Шесть полноценных морских лодий, трюмы которых были набиты не только пушниной и воском, но и кожей (известной в германских землях под маркой reusch leder), салом, ворванью, коноплёй, льном, пенькой и поташем. Малыши же, типа бусов, шкутов и баркасов давно уже были переведены на новгородско-выборгскую трассу. Лишь буса попа Игнатия, ныне тоже поднявшая флаг Компании, выделялась на этом фоне. Зато за ними выползал на морской простор самый настоящий разномастный табор. Это были те из купцов Ивангорода и Новгорода, кто решился разориться на охрану. В общей сложности Андрей насчитал два десятка кораблей.
  Посол, бледный после вчерашнего возлияния, стоял на корме "Новика" и молча наблюдал за величественным зрелищем. Увидев поднявшегося на мостик князя, он оторвался от фальшборта и подошёл к нему.
  - Ох и вкусны у тебя напитки, князь, но с утра голова как свиное железо.
  - Так что ж ты рассольчиком-то не похмелился, Константин Тимофеевич.
  - Да что-то не сообразил сразу. А всё ж хорошо посидели, - вдруг усмехнулся посол. - А какие песни были.
  - Рад, что тебе понравилось. Сейчас на свежем ветру быстро хмель выветрит и вовсе хорошо станет. Ну что, будем молиться чтоб никто из врагов нам не попался.
  - Будем, князь. Нам поспешать надо.
  
  Вот только молитвы их были явно никем не услышаны.
  Нет, сто раз проклятую Аэгну они прошли без сучка и задоринки. Здесь от каравана отделились те, кто в Ревель изначально собирался, а так же те хитрецы, что дальше его ходить не отваживаются и просто пристроились в надежде, что пираты просто не рискнут нападать на столь большое количество кораблей. Глядя на последних, Андрей лишь посмеивался. Любят, ох любят купчишки хитрить, да платы избегать. Что ж, с этим тоже придётся бороться, но со временем. А сейчас главное, что они хотя бы в море пошли, не побоялись участившихся нападений.
  А вот пятый день похода, когда миновали уже вход в Финский залив, начался с того, что марсовой заорал: "Паруса по корме!". Выскочивший из каюты Андрей, приложив трубу к глазу, постарался рассмотреть, кого это бог послал вдогон. Однако оптика хоть и приблизила изображение, но ответ на вопрос - кто пожаловал - дать так и не смогла.
  На фалах "Новика" взлетел сигнал "внимание" и на нём стали ставить гафели. Потому как до того шхуна шла лишь под кливером и марселем, который был наполнен ветром, который, как известно, более сильно дует в вышине, чем у уреза воды.
  Набирая скорость, "Новик" помчался на сближение, чтобы пораньше узнать, кто же появился на горизонте.
  Стоя на юте возле рулевого, Андрей, то прикладывал трубу и пытался рассмотреть флаги, то оглядывался назад и хмурился. Если его капитаны уже имели понятие что такое строй и как надо совместно маневрировать (хотя большой практике в последнем у них было ещё маловато), то купцы буквально сбились в кучу, словно решая: уже начать побег или ещё подождать. А ведь каждому кормщику было буквально на пальцах объяснено, что и в каких случаях надо делать. И этим тоже придётся заниматься отдельно.
  Тут князь вздохнул: дела росли как снежный ком, грозя похоронить его под собой. А помощники росли слишком медленно. Нет, где можно, там он вполне полагался на дедовы методы, вот только проблема прогрессорства это во многом как раз отход от этих методов. Так что без помощников ему было никуда. Но и бога не стоит гневить: кое-кто у него уже появился. Ведь не он сам стоит у стекловаренной печи, и возле домны не он. Да и соль ныне варят по-новому и без его догляда. И жена-умничка. Не всё ведь в тех тетрадях понимает, но делает, как написано, сняв совместно с Германом и это бремя с его плеч. А вот флот он никому пока передать не может. Да и не хочет, честно говоря.
  
  Между тем очередной порыв ветра развернул большой флаг на ближайшем корабле, и князь ясно увидал королевский стяг, дарованный Сигизмундом Казимировичем тем из гданьских каперов, кто согласился взять его каперские свидетельства. На трепещущем красном полотнище рука от плеча, сжимающая саблю. Спешат, голубчики, добычу почувствовали. Раз, два... шестеро бродяг. И кто-то должен по ветру в засаде стоять. Не могут ляхи не оставить кого-то. Со времён римлян эта тактика работала, так отчего же они должны второй раз сглупить?
  Заскрипев всем корпусом, "Новик" стал резво отворачивать обратно. Подзорная труба - великое изобретение. Жаль, нет у него оптиков, чтобы довести её до ума. Но и методом телескопа тоже хорошо, тем более, если у врага и такого нет.
  А ребятки то как-то сообразили, что их раскусили, и теперь вовсю спешат за "Новиком". Ха-ха, три раза. Если б не караван, не видать вам шхуны, как своих ушей. А так придётся принимать бой. Потому как лучшие пушки и лучшие канониры находятся на его борту.
  Да-да, если проблема с матросами и навигаторами хоть как-то решалась, то канониры были настоящей кадровой бедой. Во-первых их было и без того мало на Руси, большинство армейских пушкарей были природные немцы, пришедшие на службу к великому князю. А во-вторых, не было и наставлений как учить и, самое главное, мизерный процент грамотного населения. А ведь артиллерия, даже нынешняя, это всё же математика. Вот и носились по всем городам и весям андреевы послужильцы, вербуя вольный народ на службу, заманивая их хорошим заработком. А потом отбирали среди них самых сообразительных да смелых и отдавали под руку Охриму, этому самородку артиллерийского дела, сманенного Андреем из крепости, где он служил городовым пушкарём, разумеется при большой помощи всемогущего дядюшки. Обходился главарт князю в очень неприличную сумму - десять рублей в год, не считая зерна - но денежки свои он отрабатывал на все сто. Хотя поначалу и он долго не понимал, как это на каждую пушку свой расчёт надобен. Ну не делается так нигде и всё тут. Вон немцы приезжают и тоже по одному на несколько орудий служат. К чему такая прихоть? Долго пришлось князю убеждать пушкаря, дабы работал тот не за страх, а за совесть. Но больше слов служба корабельная его убедила. Так что гонял он теперь своих учеников и в хвост и в гриву.
  Но пальба на суше и пальба на море две, как говорят в Одессе, разницы. При стрельбе на относительно больших дистанциях в условиях бортовой качки, артиллерист должен был точно рассчитать момент выстрела. А если нет, то к промахам из-за несовершенства самих пушек добавлялись и промахи от ошибок канониров. И в результате ядра куда чаще либо свистели над вражеским кораблём, либо зарывались в воду с недолётом.
  Вот тут-то Андрей кой чего и вспомнил. Ну, смотрели же ведь старый фильм про адмирала Ушакова "Корабли штурмуют бастионы"? Помните, как он на качелях учил канониров момент для стрельбы ловить? Вот так и Охрим стал учить с лёгкой руки князя. Да только драгоценного пороха на подобную учёбу уходило столько, что уже и сам Андрей жалеть стал. Но терпел, сжимая зубы. Ему нужны были канониры, и не вообще (хотя и это тоже надо), а умеющие стрелять дальше, точнее и быстрее, чем у врага.
  А по весне произвели рокировку в стиле японского флота. Самых лучших определили на "Новик", тех, кто похуже на "Пенитель морей", к Игнату, ещё похуже на каравеллу "Святой Андрей Первозванный", где обосновался на капитанском мостике второй некогда вахтенный начальник с флагмана Борис, ещё похуже на каравеллу "Верная супружница", к Онанию, так же сменившего должность вахтенного начальника на командирскую, а уж оставшихся на краер "Святой Николай", где командовал сейчас бывший навигатор Гридя. Ну и пушки перетасовали так, чтобы меньше была разнокалиберница. И теперь лишь оставалось проверить: готовы ли его ученики к настоящим делам.
  
  Королевские каперы шли ходко. Видимо вид будущей добычи слепил им глаза. Да и то сказать, численность команд на русских купцах редко более 20 человек, что означало неминуемое поражение в случае абордажа. Да русские кораблики были достаточно ходкие, но из такой толпы по паре на брата точно можно урвать. И ведь понимают, что без охраны конвой не ходит, но прут на рожон. А это значит, что есть у них козырь в рукаве, есть.
  
  Далеко обогнав преследователей, "Новик" сблизился с другими кораблями охраны, и Андрей принялся спешно давать указания. В авангард выделялись краер "Святой Николай" и каравелла "Верная супружница". Выйдя на ветер, они должны были уводить за собой торговые суда и могли вступить в бой, только если их постараются перехватить. А три остальных корабля, маневрируя в арьергарде, должны были объяснить кой-кому всю тщетность их намерений.
  
   Когда славные каперы польского короля догнали, наконец, конвой, тот уже растянутой толпой спешно уходил в сторону шведского берега, ловя ветер всеми парусами. А три, словно специально отставших кораблика, недвусмысленно намекали на жаркую встречу. Но имея двукратный перевес, каперы смело приняли приглашение, даже не подозревая, что делают это зря. Дело в том, что став по ветру, они круто подставились, правда, даже не подозревая об этом. Ведь у них не было за плечами столетий морской войны с использованием артиллерии. А вот у Андрея были. Точнее были знания об этих столетиях. И пусть знания и опыт не совсем одно и то же, но он, по крайней мере, хотя бы представлял, что надо делать. И потому, взяв курс галфинд левого борта, он вдруг сообразил, что случайно поставил им палочку над "Т". Да-да, тот самый классический Crossing the T. Словно Нельсон французам под Трафальгаром.
  А что это значит в бою, когда основная артиллерия сосредоточена на бортах? Корабли, поставившие "палочку", могли использовать для стрельбы все свои орудия главного калибра, в то время как возможности противника ограничивались только носовыми, да к тому же не самыми мощными, орудиями. Ну и для "ставящих палочку" ошибки в определении дистанции до цели становятся не столь критичны: они ведут огонь вдоль колонны противника, и перелёт по ведущему кораблю может оказаться попаданием в мателота. Правда в условиях начала 16 века "кроссинг Т" был вещью рискованной, ведь нынешние адмиралы действовали по своим тактикам и заказывали корабли, на которых основная мощь артиллерии сосредотачивалась по возможности на носу. Посмотрите на ту же "Мери Роуз". Вот только тут в бою сошлись отнюдь не боевые карраки и шанс у Андрей получался просто великолепный.
  Шедшая первой каравелла "Цмок" первой и попала под огонь. Андрей не собирался вступать в абордажные бои, а потому "Новик", пользуясь преимуществом в дальнобойности, первым открыл огонь, стреляя всем бортом. После чего увалился под ветер, уступая место "Пенителю морей". Тот так же принял в качестве мишени "Цмок" и со второй попытки вражеская каравелла рыскнула в сторону, а её фок-мачта с треском рухнула в море. Всё, одним кораблём у врага стало меньше. Потому как пока не починят они её, никуда каравелла не поплывёт. Таковой вот нюанс, сухопутному человеку часто непонятный: парусник не может себе позволить потерять бушприт и переднюю мачту, ибо это означает для него немедленную и полную потерю управляемости. Таковы законы аэро- и гидродинамики, сочетание которых, собственно, только и делает движение под парусом вообще возможным. Без бизань-мачты обойтись можно, потерять грот-мачту - скверно, но всё же не смертельно, да даже без руля, при некотором везении, можно выкрутиться, а вот без носовых парусов совсем беда. А ведь "Андрей Первозванный" тоже добавил несчастному дракончику.
  Следующий черёд настал у цмоковского мателота с большим деревянным орлом, расправившим крылья под бушпритом. На "Ожеле" не смогли правильно понять случившегося и продолжали переть дуром. Что ж, цепных ядер у русских было предостаточно.
  Правда трёх залпов на этот раз не хватило, чтобы снести мачту, но рангоут и паруса они истрепали изрядно. Теперь и "Ожел" рыскнул в сторону, а у его команды появилось новое увлекательное занятие: почини рангоут и поменяй паруса.
  Четверо оставшихся капера сообразив, что тут что-то не то, резко повернули и попытались нанести русским повреждения стрельбой из всех стволов. Однако у Андрея не было желания проверять, чьи борта крепче, и три русских капера вновь увалились под ветер, хотя и не так слаженно, как хотелось бы. "Андрей Первозванный" слегка задержался с манёвром. Да, совместному плаванию и эволюциям ещё учиться и учиться. Но уже и сейчас было видно, что три года не пропали даром. Его бывшие вахтенные начальники освоили азы искусства корабельного манёвра, и теперь дело оставалось за практикой. Хотя, по всем канонам им ещё рано было вставать на командирский мостик. Ведь даже на ракетных катерах командирами становились лишь на пятый-шестой год службы. А что уж говорить про эсминцы и крейсера. Нет, что ни говори, а должности свои ребята получили больше авансом и до адмиралов им ещё расти и расти. И это - тоже нюанс, на котором погорели многие, в том числе и некий Наполеон Бонапарт, считавший, что судовождение ничем не отличается от вождения войск по матушке-земле. Вот и получили его корабли под Трафальгаром "кроссинг Т" от Нельсона и бесславное поражение.
  
  Между тем, отбежав в сторонку, три русских корабля вновь встали в галфинд и попытались обойти спешащих за ними поляков, но те на провокацию не поддались и легли на параллельный курс. Теперь из-за наличия на борту единоргов, стрелять мог только "Новик", хотя палить на такой дистанции было, по большей части, пустой тратой боеприпаса, но ведь всегда есть шанс на "лаки шот". А потому канониры Охрима принялись доказывать, что они не просто так считались лучшими. И на пятом залпе пара ядер врубилась-таки в корпус "Водника". Никакого большого вреда эти попадания нанести не могли, но от неожиданности рулевой на поляке переложил руль, и корабль потерял ветер, а его паруса бессильно заполоскались. Разумеется, ошибку эту быстро исправили, но место своё "Водник" потерял, а самое главное, идущий следом "Золотой лев" вынужден был обойти своего менее удачного товарища, и сделал это отворотом в сторону русских кораблей.
  Первым сориентировался князь. Подняв сигнал "Делай как я", он ринулся на сближение и, разрядив орудия левого борта, тут же отвернул, увеличивая вновь дистанцию. Но и командир "Льва" сумел правильно среагировать на чужой манёвр. Не имея возможности отвернуть, он вступил в дуэль (правда, калибр его пушек был достаточно смешон, по сравнению с единорогами) и попытался осыпать "Новик" стрелами. Однако расстояние было не на польской стороне. Нет, некоторые стрелы на излёте всё же простучали по палубе и надстройкам шхуны и даже, если судить по вскрику и мату, кого-то задели, но существенного урона не нанесли. Зато "Пенитель" всадил в "Лев" от души. Игнат, оказывается, зарядил пушки не чугунными круглышами, а вновь цепными ядрами, и грот-мачта "Льва" приказала долго жить. Правда на нём тут же заработали топорами, обрубая снасти, и вскоре мачта с парусами поплыла по морю сама по себе. А на траверз "Льва" выполз "Первозванный" и добавил тому для веселья.
  Глянув за корму, Андрей убедился, что они достаточно далеко убежали от каравана, и велел поднять сигнал "Поворот вправо на 180 градусов". Нет, всё-таки великая сила флажный семафор и наличие подзорных труб! Они позволяли ему руководить боем в тот момент, когда вражеские командиры этого были лишены. А что такое связь в бою, надеюсь никому объяснять не надо.
  Дождавшись, когда мателот поднимет исполнительный до места, а его сигнальщики продублируют сигнал, он велел поворачивать.
  Что подумали поляки, увидев, что русские убегают, князя интересовало меньше всего. Больше его волновало то, что "Первозванный" хоть и был явно быстрее польских корабликов, но всё же уступал в ходкости и "Пенителю" и "Новику". А это было плохо. Он мог привести кучу примеров из истории, когда один более тихоходный товарищ либо подводил всех, либо жертвовался в угоду более быстрых. А ему очень не хотелось бы примерить на себя роль того же Иессена, оставляя кого-то из своих за кормой. Видимо придётся всё же по мере постройки новых шхун переводить каравеллы в торговые суда. Разношёрстность боевого отряда явно вредила делу.
  Между тем четыре поляка ("Ожел" таки справился с повреждениями) вновь бросились в догон. Однако если ветер не переменится, шансов догнать наглых русских у них нет никаких, по крайней мере до тех пор, пока отряд не догонит конвой.
  Посол Замыцкий, выползший на ют, с интересом смотрел за работой команды.
  - А всё же зря ты, Константин Тимофеевич, не перешёл на торговца. Рискуешь, однако.
  - Замыцкие от боя не бегают, князь. Да и интересно было поглядеть, что тут к чему. Вот честно признаюсь, ничего не понял, хотя и полки в бой важивал. Мудрёно тут всё у тебя, княже.
  - Везде мудрёно, коль не знаешь, как дело ладить, - отмахнулся Андрей. - Но поверь, Константин Тимофеевич, мы ещё далеко не закончили. И коль эти парни от нас не отвяжутся, придётся нам, чую, и сабельками помахать.
  - А тебе словно и не хочется.
  - Нет. Моё дело тебя в целости да невредимости доставить, дабы ты дело государево исполнил, да кораблики торговые до цели без потерь довести. И коль ляхи за мной не увяжутся, то и я за ними не побегу. И не гляди так на меня. На море не на суше, тут иной мерою многое мерится.
  - Мда, - посол зачесал мочку уха. - Нет, морское дело явно не по мне, - пришёл он к выводу после некоего раздумья.
  Андрей лишь весело усмехнулся.
  - Зато посол из тебя видный получился. Да и воевода отменный. Глядишь, и пожалует тебя государь за службу земелькой. Ныне-то, после собора, много её у государя будет.
  - Да уж, лишний доход не помешает. А то иной раз службу посольскую за свои кровные нести приходится. Нет, я завсегда государю послужить рад, - торопливо добавил посол, дабы его слова собеседник не воспринял превратно. - Но ведь и самому пожить хочется не в халупе какой, а хоромах.
  - Так что ж ты теряешься, - прикинулся удивлённым князь. - Да неужто к тебе приказчик Малой не подходил с предложением?
  - Да подходил. Но как-то я его словам не поверил. Уж больно всё гладко как-то, непривычно, - тут посол словно очнулся и вскинул взгляд на князя. - Аль ты в это дело вложился?
  - А как же. Пятьсот рублей внёс. Пятьсот с полтиной назад получу. И ничего делать не пришлось.
  - А как же это? - Замыцкий обвёл округ рукой.
  - Так это ж служба такая. Вон, в прошлом годе я под Полоцком да Витебском воевал, а купчишки мне денюжки всё одно прокрутили и с наваром принесли.
  - Хм, - задумался посол. - Тут явно подумать стоит.
  - Стоит, стоит, Константин Тимофеевич. Ой, как стоит.
  Задумавшийся дворянин отошёл в сторонку и погрузился в свои мысли, а Андрей вернулся к управлению кораблём. Точнее к наблюдению за действиями новых вахтенных начальников. Работу с кадрами ведь никто не отменял.
  
  Час спустя, когда на горизонте уже явственно виделись суда каравана, раздался крик наблюдателя:
  - Пушки. Я слышу выстрелы!
  Андрей изумлённо вздел бровь. На деревянном корабле, всегда довольно шумно: волна плещет, хлопают снасти, и все деревяшки вокруг непрерывно скрипят. Трудно услыхать что-то, особенно если ветер дует в сторону источника шума, потому как стоя на корме, сам он ничего не слышал. Хотя и не доверять мореходу причин у него не было.
  Быстрым шагом он прошёл в нос корабля и остановился, прислушиваясь. Наконец и его ухо уловило какой-то далёкий гул, который был похож на отдалённый шум прибоя. Что ж, мореход не соврал: где-то там, впереди шёл бой, и Андрей даже не сомневался, что знает, кто с кем схлестнулся.
  Следующий час они летели навстречу усиливавшемуся по мере их приближения гулу канонады, не забывая смотреть и за корму. Но там ляхи прилично отставали.
  - Что это может быть, и зачем мы так туда спешим? - спросил, наконец, весь измучавшийся неведением посол.
  Скосив глаза, Андрей убедился, что и вахтенный начальник хотел бы знать то же самое. Он усмехнулся и решил удовлетворить их любопытство.
  - Да просто всё. Лежали себе в дрейфе несколько корабликов да ждали, когда загонщики, - тут он указал рукой за спину, туда, где на горизонте серели паруса польских кораблей, - не загонят добычу прямо на них. Вот только не ожидали они, что добыча будет кусачая. А судя по канонаде, бой идёт уже давно и как бы эти орёлики мне всех купцов не разогнали. Собирай их потом по всему морю. Так что сейчас бежим вперёд и с грацией носорога вламываемся в ихние танцы. Топим, кого надо, или на абордаж берём и возвращаемся назад, смотреть, что загонщики делать станут.
  - Носорога? - протянул Замыцкий. - Слыхивал я про такого зверя от послов. Где-то в ефиопских землях водится. Так говорят, после его шалостей и живых-то, бывает, не остаётся.
  - Ну а я про что, - рассмеялся Андрей.
  
  Сцепившихся драчунов они разглядели скоро. Чуть в стороне от торговцев среди порохового дыма легко угадывались два конвоира и три любителя халявной наживы. Разглядев последних, Андрей нахмурился. Два краера и каравелла. И сзади подпирают ещё четверо. Похоже, пора было переходить к более радикальным действиям, чем просто держать разбойников на расстоянии. А проще говоря: сжечь нафиг всех гданьчан и плыть себе спокойно дальше. В конце концов, ни калёные, ни зажигательные ядра тут уже давно не были в диковинку. Ещё древние бритты во время второго вторжения Цезаря в Англию сожгли палатки римлян, забросав их раскалёнными докрасна глиняными ядрами. А зажигательными снарядами для пушек баловались уже в Столетней войне, а вениецианцы и того раньше. Единственное, в чём заключалось прогрессорство Андрея, так это в том, что он просто вспомнил один из лучших вариантов зажигательного ядра изобретённого в 1672 году. Так называемый carcass - сферический снаряд с вентиляционными отверстиями для разжигания огня после того, как горючее подожгли. Сама смесь состояла из селитры, серы, сосновой смолы, скипидара, сульфида сурьмы и сала. Она горела с громадной интенсивностью от трёх до двенадцати минут, причём даже под водой и её практически невозможно было потушить, разве что - забросав землёй. Правда, мучиться с нею Андрей не стал (ну не химик он, что б всякие там сульфиды-муриды изготавливать), а просто залил внутрь ядра свою, уже опробованную на Полоцке. Как оказалось, замена получилась не сильно хуже, зато не требовала для изготовления столь драгоценной селитры.
  Нет, простые калёные ядра тоже бы сошли, но у них, на взгляд князя, было два больших недочёта.
  Во-первых, разогрев ядра докрасна занимал время - очень много времени. В результате, промежутки между залпами калёными зарядами были весьма существенны, что давало кораблю противника достаточно времени, чтобы нейтрализовать очаги возгорания, заливая ядра водой или засыпая известью.
  Во-вторых, заряжание раскалённого докрасна ядра в пушку было сложной и опасной задачей. Требовалась большая осторожность, чтобы преждевременно не поджечь порох, ведь ядро обычно нагревалось до температуры 800 - 900 градусов по Цельсию. И всё равно существовала немалая вероятность того, что при малейшем нарушении уплотнения между пороховым зарядом и ядром, порох воспламенится преждевременно и пушка выстрелит в момент заряжания с катастрофическими последствиями для расчёта. А нам это надо?
  Нет, конечно, при определённых условиях и их можно применять. Недаром же они просуществовали всю эпоху деревянного кораблестроения. И даже удостоились отдельной награды. Так, при осаде Гибралтара в 1779-1783 годах их использование против испанских кораблей оказалось столь эффективно, что английским артиллеристам вручили особую медаль "Калёного Ядра".
  Но возиться с калением не хотелось. Да и давно пора проверить зажигательные снаряды в деле.
  
  Первым на пути "Новика" оказался гданьский краер. Поскольку его мелкие пукалки не способны были нанести существенный урон корпусу, то Андрей рискнул приблизиться к нему почти на дистанцию прицельной стрельбы из лука. Гданьчане, конечно, не преминули воспользоваться этим, чтобы обстрелять нового противника, но лук это вам не нарезной огнестрел. Да, прицельная дальность среднестатистического лучника позволяла поражать неподвижную цель на расстоянии 90-100 метров, но практическая дальность уверенной стрельбы была меньше и, как правило, не превышала метров 60-70. Потому как относительно прямо стрела летит лишь небольшой промежуток (что-то около 30 метров), поэтому при стрельбе на более-менее серьёзную дистанцию лучнику необходимо было брать углы возвышения. И чем дальше находится цель, тем больший угол возвышения и время полёта стрелы, следовательно, большее влияние на стрельбу внешних факторов, таких как ветер и перемещение самой цели. На расстоянии 90-270 метров опытный лучник безошибочно попадал в мишень размером 45 метров по фронту и 18 метров в глубину. Так что накрыть шхуну они ещё могли, но ни о какой точности речи быть не могло. А вот для единоргов те примерно 100 метров, на которые приблизился "Новик", были убойной дистанцией, когда почти каждый выстрел достигает цели.
  Так получилось и тут. Три из пяти огненных шара врезались в краер, разбрасывая вокруг себя капли горящей смеси. И вряд ли у поляков был на борту песочек, а значит, об этих неудачниках можно было забыть.
  И "Новик" на всех парусах поспешил к каравелле.
  
  Та, вооружённая куда мощнее, чем краер, была более опасна, но вот совсем недавно разрядила свои пушки по "Верной супружнице". И теперь хорошо было видно, как свесившиеся снаружи канониры торопливо банят и заряжают орудия. Наивные, ну кто ж им позволит! "Пенитель", обогнавший занявшийся краером "Новик", угостил незадачливых артиллеристов залпом картечи, разом прекратив их работу. Ибо нефиг. А уж подошедший следом "Новик" добавил гданьчанам огоньку в прямом и переносном смысле.
  Последний краер, решив, что тут ему ловить нечего, резко увалился под ветер и поспешил скрыться. Преследовать его не стали. Пока суть да дело, а полчаса как корова языком и четыре преследователя уже достаточно приблизились. Против них пошли тоже вчетвером, оставив "Святой Николай" с купцами.
  Каперы на этот раз шли не колонной, а шеренгой (если то, что они изображали, вообще можно было назвать строем). Ни о каком правильном сражении речи больше не шло, и князь дал команду распределить цели и действовать самостоятельно.
  На этот раз ветер работал на поляков, ведь они шли фордевинд, а русским пришлось лавировать в бейдевинде. Словно предвосхищая время, поляки решили использовать скорость и, прорезав строй конвоя, первыми добраться до купчишек.
  Однако не зря с молодыми капитанами проводились занятия по тактике. Понимая, что корабль не лошадь и с места в карьер взять не сможет, все они отдали команду на разворот практически вовремя. И когда корабли гданьчан поравнялись с ними, паруса русских кораблей уже выгибались под напором ветра, позволяя быстро набирать потерянный было на манёврах ход. А "Новик", вооружённый единорогами и "Пенитель", на котором собрали все длинноствольные шестифунтовки, умудрились даже обстрелять "своего" врага.
  Окончив поворот и встав фордевинд, шхуна и лодья-пынзар оказались повёрнуты к врагу другим, ещё не стрелявшим бортом. Что и поспешили исправить. Однако расстояние было всё же велико, и залп предсказуемо пропал втуне, лишь заставив гданьчан понервничать. Спустя четверть часа пушки "Новика", приблизившегося к ганзейскому каперу, выплюнули в его сторону очередные пять горящих сюрпризов. И на этот раз гданьчанину уже не повезло.
  А "Новик" резко уйдя на циркуляцию, добавил ещё огонька. Капер весело заполыхал сразу в нескольких местах, и вскоре с него горохом посыпались в воду люди, понявшие, что потушить дьявольский огонь им не удаётся. Но бегство команды с обречённого судна видел только Андрей, временами поглядывавший за корму, а сам "Новик" уже спешил на помощь сражавшимся.
  
  Вид горящих товарищей явно не прибавил ганзейцам оптимизма. А вот Андрей, наоборот, решил, что пришла пора добить морских разбойников, и тем самым ещё уменьшить их число.
  Бедный "Ожел" попал под сосредоточенный огонь сразу двух самых сильных русских кораблей. В четыре залпа они быстро превратили его в горящую и еле ковыляющую по морю развалину.
  Поняв, что их просто и незатейливо убивают, двое оставшихся каперов попытались унести ноги, но не тут-то было. И спустя два часа русские приступили к вылавливанию из воды тех, кому посчастливилось не погибнуть от ядер, не сгореть в огне и не потонуть в пучине. Правда так ли уж им посчастливилось, это ещё бабушка надвое сказала.
  
  *****
  
  Спустя час после того, как паруса русских кораблей, выловивших из воды всех кого смогли, скрылись в туманной дымке, к месту побоища подошёл починивший, наконец, фок-мачту "Цмок". На полуюте каравеллы возле рулевого в нетерпении расхаживал пан Ян Возняк, гадавший, что произошло и куда делись и московиты, и его товарищи.
  Два года назад шляхтич уже терял своё судно и, матка бозка, он готов был побиться на любой заклад, что видел сегодня свою ласточку среди конвойных кораблей этих треклятых русских.
  Тот бой пан до сих пор вспоминал с содроганием. Неожиданно для всех, московит сделал ставку на пушки, и эта ставка сыграла по полной. Он помнил, как клял чёртова схизматика не спешащего сойтись в честной схватке грудь на грудь, но должен был признать, что своё дело тот знал туго. А его картечницы на мачте, а ружейный огонь, косящий его воинов словно траву? Когда московит сцепился с его кораблём, Ян уже видел, что надежды нет. Эти трусливые жители лесов больше всего надеялись на свинец, а не на благородное искусство владения клинком. Однако когда шляхтич уже собрался умереть достойно, в бою, возглавив атаку своих людей, что-то садануло его по голове, и очнулся он уже за бортом, в воде. Слава богу, тяжёлый нагрудник, который бы легко утянул его ко дну, он сбросил буквально перед этим, растирая грудь, отбитую вражескими пулями. Свинец не пробил кирасу, но воздух из лёгких выбил, заставив его тогда согнуться пополам. Нет, всё же господь явно на стороне честного католика. Он ведь тогда в первый, наверное, раз не одел свой полный рыцарский доспех. Вот в нём бы он потонул точно.
  Да и кто, как не господь шепнул ему на ухо, что не стоит пользоваться московитским гостеприимством? Сколь раз ему пришлось нырять, дабы не привлечь внимания к себе и тому обломку, что дал ему временное пристанище, он и сам сказать уже не мог. Зато счастливо продержался на нём, пока господь не направил к нему рыбачью лодку
  Он появился в Гданьске растрёпанный и злой, готовый драться с любым, кто хоть усмехнётся над его неудачей, но смешков не последовало. Вырвавшись из своих диких лесов, московиты сильно озадачили всех своим поведением. Нет, большинство из них вели себя привычно, но те, кто нагло плыл мимо прибалтийских городов и самого Гданьска, словно были из другого теста. Они быстро переняли у ганзейцев манеру конвоев, а уж московитские каперы - это и вовсе было что-то запредельное, не виданное раньше. Уже скоро гданьские купцы и судовладельцы взвыли и обратились как в гильдию, так и напрямую к Стефану Зассе - её главе, требуя унять московитов или уняться самим. Потому как действия тех, это ответ на их деяния. Ну, так, по крайней мере, заявляют они сами. А сколько уже достопочтенных граждан лишилось своих злотых, дабы выкупиться из лап московитских разбойников, не говоря уж про потерянный груз?
  Однако гильдия тоже горела праведным гневом и не готова была уступать на море каким-то схизматикам. На следующий год они устроили настоящий террор в русских водах и сумели как взять хорошую добычу, так и перехватить одного из тех, кто грабил гданьских купцов.
  Московитов показательно повесили в порту, в назидание, и принялись готовиться доделать дело, загнав распоясавшихся лесников обратно в их болота, а заодно и поймать одного не в меру наглого князя.
  И Ян в тех делах принял непосредственное участие. У него, слава деве Марии, закрома были отнюдь не пусты, хотя прикупить хороший корабль было делом непростым. Гданьские верфи были буквально завалены заказами. И, как это ни смешно, но именно московитские каперы позволили ему вновь стать капитаном. Один из заказчиков оказался буквально на мели и выкупить почти готовую каравеллу уже не мог. Так шляхтич вернулся в число полноправных членов городской гильдии каперов.
  
  Сегодняшний бой опять прошёл не по их сценарию, хотя Ян и предупреждал о том, что у московитов хорошие пушки. Увы, орудия стоили денег, и не каждый мог их себе позволить. А вот московит, судя по полученным его каравеллой повреждениям, был вооружён чем-то довольно крупнокалиберным, что вообще не умещалось в голове у шляхтича. Редко кто из гданьчан имел на борту шестифунтовые вонжи (не подумайте чего, это от немецкого Schlange - змея, ведь, как известно, польская артиллерия брала наименования типов орудий от своих германских соседей), у того же Яна большую часть артиллерии составляли трёхдюймовые вертлюги, правда, заряжаемые с казны. А московит, судя по всему, стрелял из чего-то близкого к "спеваку". Для "словика" его пушки были всё же слабоваты. Нет, поляки тоже ставили столь большие пушки на малые суда, когда была необходимость. Помниться в прошлую войну с Орденом в устье Вислы использовали барки с поставленными на них орудиями, чтобы разбить группу орденских кораблей, рвущихся в реку. Да и на больших военных кораблях он видывал даже "василиски", но вот корабль московита был не больше его каравеллы, а по орудиям равнялся лучшим кораблям Ганзы в прошлую войну с Данией.
  Московитский караван они ждали, базируясь на орденский остров и совершая рейды от него до финских шхер и обратно, больше всё же надеясь на своих лазутчиков в орденской Нарве и ганзейском Ревеле. И те не подвели, вовремя донесли, что московиты тронулись в путь. Теперь дело оставалось за малым: дождаться и атаковать.
  
  Когда рухнула фок-мачта, шляхтич осыпал московитов всеми известными ему ругательствами и, пока его люди возились с починкой, молча наблюдал за продолжающимся сражением, пока мог что-то рассмотреть. Как и в прошлый раз, князь и его люди ставили на артиллерию и, что самое страшное, непохожий ни на что головной корабль русского стрелял чаще и дальше, чем корабли его товарищей. Неужели в своей глуши эти схизматики придумали что-то новое? Да быть такого не может! Но заиметь такой кораблик как у этого московита Ян уже хотел, и хотел сильно.
  Бой давно ушёл за горизонт, когда плотник доложил, что временная мачта установлена, но он бы советовал быстрее зайти в любой порт для нормального ремонта. Послав его куда подальше, шляхтич велел двигаться следом за ушедшими и вот теперь он медленно полз по водной глади, изредка наблюдая проплывающие мимо обломки и гадая, что же случилось, и кто взял верх. Он уже подумывал повернуть назад (бравада бравадой, но даже свежий ветер был теперь весьма не желателен для "Цмока"), когда один из наблюдателей разглядел пловца, явно не по своей воле оказавшегося за бортом в это время. Ведь не смотря на тёплые дни, море было ещё весьма холодным.
  Когда его выловили, он уже изрядно промёрз и находился одной ногой на пути к господу, но усилиями матросов был возвращён в этот грешный мир и в отместку за спасение поведал, как и чем закончился этот несчастный бой.
  
  Вечером, осушая один бокал вина за другим, Ян, перемежая божбу и богохульство, то материл клятых московитов, то возносил хвалу господу, в очередной раз не давшему сгинуть в пучине достойному сыну святой католической церкви. Воистину с этим князем надо что-то делать, иначе не так разгульно станет на морском просторе. Одни даны чего стоят, но те, слава господу, лишь в западной части море контролируют. А ныне что, ещё и на востоке честному шляхтичу не дадут развернуться?
  
  Глава 3
  
  Счастливо пройдя мимо островов Моонзундского архипелага, Андрей решил, что пришла пора разделяться. Караван в сопровождении трёх охранников продолжит движение в Любек, а вот "Новик" и краер "Святой Николай" повернут в сторону Лиепаи. Точнее, самой Лиепаи пока что не было, и на её месте красовалась лишь небольшая рыбацкая деревушка Ливы, а город и порт располагались в 10 верстах вверх по течению Аланде. Именно там, в ливонском городе Гробине и поджидали русских послов представители Тевтонского ордена.
  Изначально Гробин появился как опорный пункт для защиты южных границ Ливонского ордена от диких литовцев. Хотя возник он отнюдь не на пустом месте. Деревянный замок куршей на левом берегу Аланде, окружённый водяным рвом, был давно уже хорошо знаком различным торговцам. Место было бойкое, так что не удивительно, что вскоре вокруг орденского замка скоро возникло и быстро разрослось поселение ремесленников и купцов. Ведь на морском берегу торговать было опасно, да и людей было мало, вот торговцы со своими кораблями и проходили через озеро Лива, ещё не ставшего Лиепаевским, в реку Аланде и по ней дальше в Гробину.
  Увы, природа и время любят мешать человеку. Шли годы, корабли становились все крупнее, а река Лива к 1520 году стала слишком мелкой для удобной навигации, и у мореходов больше не было возможности заходить в озеро. Корабли оставались в море, а товары на берег вывозили на лодках. Это негативно сказалось на развитии города и Гробин понемногу начал терять своё значение портового и торгового места.
  Но ведь не в приморской же деревушке встречать полномочных послов московского государя! Ну как в бесчестье это запишут. Вот и изнывали от ожидания орденские представители в ливонском городе.
  
  Русские корабли осторожно шли к берегу, постоянно делая промеры глубин. Когда лот показал, что от киля до дна осталось не больше аршина, князь велел бросать якорь, хотя пара пузатых коггов и стояли куда ближе к берегу. Но Андрей в незнакомых водах предпочитал не рисковать.
  С борта "Новика" открывался великолепнейший вид из непрерывной линии песчаных пляжей и дюн. Дул устойчивый бриз, напоминая, что не зря будущая Лиепая была известна как "город, где рождается ветер". Бриз тут дул постоянно, охлаждая поселение днём и поддерживая тепло ночью, заодно облегчая кораблям подход и отход к берегу.
  Ливы отнюдь не напоминали собой бедную деревеньку. Селение было защищено невысокой каменной стеной, из-за которой тянулся ввысь шпиль католической церкви святой Анны. А чуть дальше гордо высился небольшой деревянный замок. Чуть южнее устья Ливы была сооружена небольшая гавань, все пирсы которой были уже заняты. Нет, не на пустом месте устроил свой порт курляндский герцог Якоб.
  Особое внимание Андрея привлекли два корабля, топы мачт которых были украшены крестами, а на корме лениво трепыхались белые флаги с чёрным крестом.
  - Ну что ж, Константин Тимофеевич, можно сказать, что встречающие лица уже тут, - сказал он, обращаясь к послу и указывая перстом на эти корабли.
  - Так, почитай, ещё седьмицу назад должны были прибыть, - вздохнул Замыцкий.
  - Ничего, ничего. Им больше надо, так что не грех и подождать, - усмехнулся Андрей, продолжая рассматривать остатки былой роскоши Тевтонского ордена.
  Было время, когда корабли с черными крестами на парусах активно действовали во всём Балтийском море. Они успешно боролись с пиратами, оказавшимися не по зубам даже могущественной тогда Ганзе, выбивали с Готланда витальеров, многие годы успешно грабивших ганзейских купцов и даже вмешивавшихся в большую политику. Но со временем орден утратил былое могущество, большинство городов, поставлявших корабли для крестоносного флота, отошли под руку совсем иному монарху и стоит ли удивляться, что и могучий флот захирел и превратился лишь в тень самого себя. Но кое-что у тевтонов ещё осталось.
  - Что ж, надо бы навестить рыцарей. А то так и будем ждать у моря погоды, - пробормотал князь и обернулся к вахтенному начальнику: - Распорядитесь спустить шлюпку.
  Повинуясь командам, мореходы резво спустили корабельную ёлу, и в неё по штормовому трапу ловко соскользнули гребцы. Следом за ними в лодку спустился Донат - один из новых вахтенных начальников флагманского корабля, уже относительно взрослый, много походивший по морям мужчина - и ёла отправилась к орденскому кораблю, на котором уже собралась небольшая толпа глазеющих на вновь прибывших коллег и гадающая, что за флаги реют на них.
  Спустя час Донат вернулся назад. Правда, ему пришлось немного покачаться на волнах возле борта, так как трап был занят шлюпкой, привёзшей с берега местных чиновников. Однако те недолго задержались и засобирались обратно, едва только узнали причину захода и, поняв, что никакого профита с этого не получат. Взяв обычный портовый сбор, ливонцы поспешили удалиться. После чего Донат поднялся на борт и доложил о результатах поездки.
  Орденский капитан был изрядно удивлён появлением давно ожидаемого посла морским ходом, но пообещал сразу же послать известие в Гробин, а пока что приглашал капитанов и посла на борт, дабы отметить сие событие за бутылочкой винца. Ну что же, отчего бы и не съездить, коли от чистого сердца приглашают. Да и с возможными союзниками стоило отношения наладить. Вдруг придётся бок о бок посражаться.
  Однако в гости Андрей поехал один. Посол посчитал это невместным, так как он ныне представлял собой государя, а князю перечить не стал, коль так в морских обычаях ведётся. Дождавшись, когда подойдёт шлюпка с "Николая", Андрей ловко спустился в неё по трапу, и ёла, подгоняемая мощными гребками и легко переваливаясь через небольшие волны, быстро понеслась к орденскому кораблю.
  Капитан флагманского корабля "Пильгерим" (то есть "Паломник"), был вылитый немец. Ну, так, как его изображали в советское время: высокий, худощавый, лицо вытянутое, нос крючком и глаза чуть на выкате. В чёрном орденском дублете, он казался даже тоще, чем был на самом деле. Звали его Иоганн Пейне.
  Поскольку день был жаркий, а большинство моряков гуляло на берегу, то решили не париться в каюте и стол накрыли прямо на шкафуте.
  - Ладный у вас кораблик, князь, - заговорил Пейне, когда с официальной частью было покончено. - Я таких и не видывал.
  - Просто вы не бывали в Средиземном море и не видели тамошних шебек.
  - Это точно, - вздохнул орденец. - К счастью или к сожалению, но папа не одобрил идею кардинала Лаского.
  - Простите, что за идея? - Андрей был искренне удивлён. Кто такой Ян Лаский - примас Польши - он знал, но вот что он предлагал в отношении Тевтонского ордена, нет. А ведь мало ли как это скажется в будущем. Всё же его действия потихоньку уже влияли не только на историю Руси, но и сопредельных государств тоже. А ну как в следующий раз этот Лаский что-то стоящее предложит и войны между Польшей и Орденом не будет!
  - А, - махнул рукой капитан. - Поначалу этот непримиримый враг Тевтонского ордена требовал немедленного принесения присяги, а в случае отказа - перевода Ордена в Подолию: поближе к туркам и татарам. А теперь новая жена польского короля принесла с собой в виде приданного княжество Бари, что в области Апулия. А так как восточное италийское побережье постоянно находится под угрозой турецкого вторжения, то теперь он предложил перевести Тевтонский орден туда, обменяв Бари на Восточную Пруссию. Но без ведома папы это сделать было нельзя, а папа идею не одобрил.
  - Вы как будто сожалеете.
  - Вообще-то да! - воскликнул Пейне. - Орден мог вернуться к тому, ради чего он создавался: борьбе с сарацинами, пусть даже их место и заняли турки. А ведь папа дважды призывал к миру между христианскими государями, дабы организовать крестовый поход против магометан. И во главе христова воинства он планировал поставить нашего магистра. А вместо этого мы на пороге войны с Польшей.
  Пока немец выражал свои эмоции, Андрей мысленно аплодировал папе римскому. Ай, молодца! А ведь согласись он переселить Орден, и вся история Восточной Европы пошла бы совсем другим путём. А учитывая роль Пруссии в образовании Германии, так и не только Восточной.
  - Вы же не брат Ордена, капитан. Так зачем вам менять спокойную Балтику на опасности Средиземноморья? Я не думаю, что польский король решится захватить земли Ордена. Ему хватит и вассальной клятвы. Да и войну ещё надо выиграть. Кстати, вы ещё не думали, чем на ней займётся флот?
  - Нет, я же не адмирал, князь. А вы словно готовы что-то предложить?
  - Ну что вы, я так далеко не заглядывал. Но просветите меня, можно ли взять каперский патент у Ордена? А то знаете, всё же Русь с Польшей не воюет и это здорово вяжет мне руки.
  - Не думаю, что когда дело дойдёт до войны магистр был бы против, - усмехнулся Пейн.
  - Тогда это было бы просто превосходно. А флот, кстати, мог бы поспособствовать в захвате тех городов, что когда-то принадлежали Ордену.
  - Ну, наверное, надо будет над этим подумать.
  - Думать, это завтра. Сейчас же предлагаю выпить за здоровье...
  
  Вечером шлюпка доставила Андрея на борт в состоянии штормовой качки. Зато получилось неплохо скоротать денёк. А на следующий день в Ливу приехал представитель великого магистра Георг фон Витрамсдорф. Общение с ним полностью взял на себя посол, а проспавшийся Андрей занялся подготовкой к переходу в Лабиау. Вроде и не далеко - всего сотня морских миль - но при средней скорости орденских кораблей в 4-5 узла два дня потратят, к гадалке не ходи. Да ещё проскочить узкий пролив между материком и Куршской косой, дабы войти в довольно таки опасный для мореплавания залив Курш-Гафф, на берегу которого и раскинулся этот орденский городишко. Немцы, кстати, опасность залива прекрасно понимали и даже пытались прорыть канал между реками Дейми и Неманом по типу петровского Староладожского канала, но не преуспели в этом.
  Однако бог миловал, и устье Дейми, на которой и стоял Лабиау, они достигли к вечеру второго дня без особых проблем. Якорь бросили на виду рыбацкой деревеньки Лабагинен, после чего Георг фон Витрамсдорф пригласил посла Замыцкого с членами посольства отправиться в город, дабы не терять драгоценного времени, а уж корабли с утра поднимутся вверх по течению сами.
  Когда дипломаты убыли дабы вершить историю, Андрей с лёгким сердцем пригласил орденских капитанов к себе на борт с ответным визитом. Заодно и свежие новости обсудить. Главное уже выяснили у местных рыбаков: Дейми был вполне судоходен. Ведь главная проблема её была в том, что речка любила пересыхать, особенно в жаркие дни. А ведь чем привлекательна была Дейма. Да тем, что это один из рукавов реки Преголя, на берегах которой выросла нынешняя столица Тевтонского ордена Кёнигсберг. От Лабиау до неё всего каких-то полсотни вёрст.
  С утра корабли вошли в реку. На баке привычно уже стоял мореход с лотом, хотя в основном глубина тут была две сажени, а максимальная доходила и до семи, что при осадке "Новика" в сажень с третью давало хорошую свободу манёвра. Скорость течения была где-то полверсты в час, а потому четыре версты от устья до пирса, пользуясь дневным бризом, прошли быстро. Когда корабли были надёжно пришвартованы, Андрей принялся с интересом изучать каменно-кирпичные укрепления городка.
  Лабиау, раскинувшийся на левом берегу Дейми, оказался небольшим уютным городом, большую часть населения которого составляли рыбаки, ремесленники и огородники. Но именно в его замке в ближайшие дни предстояло вершиться истории. Оставалось лишь дождаться прибытия великого магистра. И тот не заставил себя долго ждать.
   Гроссмейстер прибыл через четыре дня и сразу же принял Замыцкого "с великой честью". По окончанию первого раунда переговоров в замке состоялся пир в честь почётных гостей. Среди приглашённых оказался и Андрей, чей княжеский титул был высоко оценён местным церемониймейстером.
  
  Вечером главный зал замка, нарушая его привычную однообразную тишину, наполнил весёлый шум, а с высокой галереи полилась давно не звучавшая тут музыка, развлекая многочисленных гостей. Поскольку братья рыцари считались монахами, то на женское общество на пиру Андрей не особо-то и рассчитывал, вот только Альбрехт давно уже показал, что не собирается вести жизнь в воздержании. Это простые рыцари и священники должны строго исполнять требования устава, а Великий магистр, как представитель высшей знати не обязан слишком строго придерживаться общих правил. Ведь он давал обет безбрачия, а не целомудрия. И рядом с ним на переговорах были лишь самые высшие сановники и преданные друзья. Так что на пиру присутствовали не только гости, но и гостьи. И если Замыцкому и было это не по душе, то виду он не подавал, всё же не в первый раз исполнял посольские дела и к нравам закатных немцев был уже привычен. Ну а Андрею было просто интересно.
  Дамы были в длинных платьях, ниспадающих до самого пола красивыми складками. Большинство из них имело глухой ворот, но некоторые уже щеголяли оголённой шеей. Мода ведь не стояла на месте и, не боясь препон пусть и медленно, но проникала в самые удалённые уголки. Волосы дам были тщательно причёсаны и уложены в самые разнообразные пышные причёски, украшенные цветными лентами или золотыми нитями.
  Мужчины на пиру тоже красовались отнюдь не в латах. И большинство из них всё ещё предпочитали носить длинные причёски, а лица большинства украшали бороды, хотя уже встречались и чисто бритые. Так что князь со своей аккуратно подстриженной бородкой, одетый в короткополый, слегка приталенный кафтан из тёмно-синей камки с серебряной оторочкой и высокими, почти до локтя манжетами, украшенными вологодским кружевом на их фоне выделялся не сильно.
  Блеск золота, серебра и драгоценных камней, приятное сочетание цветных тканей различных оттенков, создали в зале яркую и необычайно жизнерадостную картину. Гости весело общались, слышались приветственные крики, когда в дверях появлялся кто-то новый. Церемониймейстер одним за другим объявлял о приходе всё новых и новых лиц. Андрея он представил как "его светлость, фюрст Барбашин, адмирал великого князя русского", чем сразу привлёк к его персоне повышенное внимание. Настолько, что вскоре он просто перестал запоминать всех, с кем его знакомили, пока его не представили брату и сестре фон Штайн, и тут князь, что называется, поплыл. И ведь не назовёшь новую знакомую писаной красавицей, но что-то в ней было такое, что заставило его обратить на неё своё внимание. Довольно высокая, статная девушка, распространявшая вокруг себя лёгкий фиалковый запах. Кстати, именно его-то и отметил первым делом князь, ведь он мало походил на запах духов, спрыснутых на давно не мытое тело. Сам Андрей, в виду отсутствия бани, воспользовался бочкой с горячей водой, чтобы смыть с себя "грязь дорог", но многие гости замка Лабинау видимо предпочли лишь утереться полотенцем смоченном розовой водой, а то и уксусом, да вылить на себя флакон другой духов. Но эта девушка благоухала запахом чистого тела, лишь слегка умащённого фиалковой водой.
  А ведь в Европе уже вовсю набирала ход компания о вреде бань и парилок. Ведь именно европейские медики планомерно отучали европейцев от них. "Водные ванны утепляют тело, но ослабляют организм и расширяют поры. Поэтому они могут вызвать болезни и даже смерть". И это на полном серьёзе писалось в медицинском трактате. А ведь со времён Рима европейцы любили мыться и в их городах, пусть и полных грязи и нечистот, существовали общественные бани и отдельные гильдии банщиков, в которые не так-то легко было попасть. Да что говорить, князь и сам знал одного купца из Штеттина, который предпочитал все торговые договора обмывать в бане под холодное пивко и хорошую закусочку. И даже хвастался, что года два или три назад провёл в парилке 211 дней, потому как сделки шли одна за другой. Вот только совмещение бани и борделя, да прилетевшая из Америки эпидемия сифилиса привели к тому, что наблюдавшие за последствиями медики и вынесли вердикт о вреде частого мытья. А тут ещё и повсеместная вырубка лесов внесла свою лепту, сильно подняв цену на дрова, а, следовательно, и на банные услуги. И за какие-то два десятка лет количество бань в европейских городах уменьшилось вдвое, а большая часть народа стала мыться куда реже, чем ещё их же родители.
  Вот и до земель Ордена, если судить по запахам, витавшим в зале, долетели последние веяния и многие из гостей уже вполне восприняли новый взгляд на банные процедуры, отчего такие как Агнесс - а именно так звали девушку - и выделялись из общей массы.
  Её брат, Юрген фон Штайн, как заметил Андрей, тоже кривил нос, когда мимо проходила особо пахнущая особа, что говорило об общем отношении в семье к делам гигиены.
  
  Познакомившись с молодыми немцами поближе, Андрей быстро выяснил, что фрайхеры фон Штайны принадлежали к древнему германскому роду, и в более поздние времена их отнесли бы к так называемому старинному дворянству. В Прибалтике же они появились относительно недавно. Просто один из младших сыновей в поисках лучшей доли взял да и отправился в эти места во времена Тринадцатилетней войны. Ему повезло дважды: во-первых, он выжил в сражениях, а во-вторых у проигравшего войну Ордена просто не оказалось денег, чтобы оплатить услуги наёмников. И тогда капитул пошёл на нетривиальный шаг: он оплатил свои долги владениями погибших на войне рыцарей или землями самого Ордена, породив тем самым новый класс землевладельцев из третьих сыновей и прочих безземельных риттеров, от которых и произошли многие юнкерские семейства будущей Пруссии. Ну а фон Штайны с тех пор прочно осели в окрестностях Лабинау. Они не отличались большим богатством, но и откровенными бедняками тоже не были.
  Юный рыцарь оказался приятным собеседником и слово за слово, они подошли к извечной теме всех мужчин, к оружию.
  - Фи, кназ, - смешно сморщила прямой греческий носик Агнесса, быстро уставшая слушать, о чем ведут речь мужчины. Когда Андрей пояснил, как звучит его титул на родине, девушка принялась упорно называть его именно так, веселя своими попытками выговорить его правильно. - Почему все мужчины так любят много говорить об оружии, и так мало о поэзии? Это же скучно.
  - Потому что мир не совершенен. Красотой гомеровского гекзаметра ещё никому не удалось отстоять ни жизни, ни свободы.
  - А кназ читал Гомера?
  - А почему нет? В конце концов, Русь никогда не теряла связи с Константинополем, пока в нём правили православные императоры. А я ведь воспитывался при монастыре. Так что мне посчастливилось прочесть множество книг. И поверьте, фройлен, вы даже не представляете, как много.
  - Но всё одно, обсуждать любит грубую сталь.
  И Агнесса, гордо задрав голову, отошла к подругам, оставив Юргена краснеть, а Андрея улыбаться.
  - У вас боевая сестра, Юрген, - заметил он.
  - Иной раз мне кажется, что чересчур.
  После чего разговор вновь свернул на военную тему. Оказалось, что ещё дед Юргена - тот самый удачливый наёмник - занялся таким прибыльным делом, как разведение коней. Ведь рыцаря в полной броне потянет не каждая лошадь. Да только земли Прибалтики не сильно способствовали коневодству. Как и малые владения фрайхеров не позволяли им прокормить большое стадо. Зато те немногочисленные строевые кони, что у них получались, были все как на подбор и пользовались устойчивым спросом.
  Андрей, внимательно выслушав юношу, выразил страстное желание глянуть на рыцарское хозяйство, дабы оценить для себя одну вещь: может и не стоит тащиться в Нидерланды за их брабансонами, коли под боком есть неплохие экземпляры. Да, рыцарский боевой конь, несмотря на то, каким бы ни было тяжелым снаряжение и вооружение его всадника - это всё же не тяжеловоз, который хорош только в своей стезе - перемещение по дорогам очень тяжелых грузов посредством запряжки в повозку. Тяжелоупряжные лошади не обладают необходимой подвижностью, маневренностью, чувствительностью и скоростью реакции на команды всадника, не могут более-менее продолжительное время поддерживать галоп. Им это просто-напросто не надо. Зато влить в потомков жмудинок кровь хорошего рыцарского коня поможет им добрать в стати и массе. Ведь его бережические лошадки уже и сейчас легко тащили груз, мало какой иной кобыле доступный. Но парк тяжеловозов был ещё слишком мал и не удовлетворял потребностей даже самого князя. Что уж тут говорить про остальную Русь.
  Ну и не стоит сбрасывать со счетов различного рода санкции. Европа ведь этим не только в 21 веке страдала. А то, что не продадут русскому князю, могут легко продать и даже привезти немецкому фрайхеру.
  - О, а вот сейчас появится сам гроссмейстер, - вдруг прервал размышления князя Юрген.
  Андрей повернул голову в сторону входных дверей.
  Альбрехт вошёл в зал лёгкой пружинистой походкой. Круглолицый, голубоглазый, с длинными каштановыми волосами, он был хорош, и даже лёгкое косоглазие не мешало этому. Магистр сразу же направился к громадному столу, накрытому белой узорной скатертью и всё блестящее общество направилось за ним. Загремели отодвигаемые стулья, общество шумно рассаживалось согласно знатности. Посол восседал рядом с магистром, а вот Андрей был посажен среди самых знатных гостей. Фон Штайны к ним не относились, и это слегка огорчило князя. Всё же, как-никак, а успел познакомиться поближе и даже о совместном мероприятии задуматься успел. А теперь вокруг одни напыщенные индюки и чопорные матроны. Хотя не все были такими. Почти напротив него восседал Дитрих фон Шонберг, харизматичный молодой человек, который кроме того, что был частым спутником в амурных похождениях молодого магистра, был его же доверенным лицом и дипломатом, занимался математикой, астрономией и астрологией. Андрей видел его мельком в Москве, но обстоятельного знакомства не свёл. Что ж вот и появилась возможность поправить ситуацию.
  В зал неслышно вошли слуги с кувшинами в руках и полотенцем на шее, дабы благородные господа ополоснули свои ручки перед едой. Следом за ними из-за занавеси появились пажи, бросившиеся разливать вино по кубкам и бокалам. Вина были разные, но все были приправлены пряностями или лавандой. Перепробовав всё, князь остановил свой выбор на гипокрасе (смеси из мёда, пряностей и вина).
  Наконец из кухни появились слуги несущие горячие блюда.
  На первое сегодня была жареная свинина в нескольких видах - запечённая голова и целый поросёнок. Мясо было сильно приправлено горячим перцовым соусом. За ним пошли жареные куры, гуси и перепела. Так же воздавали должное колбасам, рагу и зайчатине с изюмом и сливами.
  Когда первый голод был утолён, гостей принялись развлекать артисты: танцоры и жонглёры. Затем был объявлен первый тур танцев. Увы, понимая минус своего образования, Андрей решил скоротать это время в беседах, однако его желание было пресечено на корню неугомонным Юргеном.
  - Ваша светлость, не сочтите за дерзость, но не могли бы вы пригласить на круг мою сестру.
  - С удовольствием, - усмехнулся князь. - Только предупредите её, что я не умею танцевать.
  - Не волнуйтесь, кназ, - тихо шепнула девушка, когда они встали в пару. - Аллеманду нельзя не уметь танцевать.
   И действительно, танец оказался на диво простым. Танцующие становились парами друг за другом, и приветствовали друг друга кавалеры салютом, а дамы реверансом. Затем шло движение под музыку по залу, простыми, спокойными шагами, держась за руки. Шаги делали вперёд, в сторону, отступая назад. Колонна двигалась по залу, и, когда доходила до конца, участники делали поворот на месте (не разъединяя рук) и продолжали танец в обратном направлении. Действительно этот танец нельзя было не уметь танцевать.
  Когда музыка окончилась, Андрей галантно отвёл даму к брату и сдал её с рук на руки.
  - Благодарю за танец, фройлен, а сейчас оставлю вас на более умелых танцоров.
  - Очень жаль, кназ, но, надеюсь, вы ещё пригласите меня.
  - Всенепременно, - усмехнулся Андрей отходя. Интересно, девочка просто обрадовалась новому лицу или у неё есть более интересные планы? Как бы это уточнить. Ну не у брата же спрашивать. А то ведь наворотит дел, потом не отмолишься: при её виде крышу у князя сносило капитально.
  Впрочем, фривольные мысли вылетели разом, едва он нос к носу не столкнулся с Шонбергом. Молодой повеса почему-то тоже не танцевал и скромно стоял в сторонке, наблюдая за шествующими по залу парами.
  - Не помешаю?
  - Нет, князь. Скучаете или решили поговорить о делах?
  - О делах пусть говорят послы, а я хотел бы просто поговорить. Узнать, к примеру, есть ли в Кенигсберге типографии.
  - Увы, ничем не могу вас обрадовать. Как я слышал, некий Иоганн Вайнрайх подал прошение на её обустройство, но дело пока не сдвинулось.
  - Жаль, а я так на это надеялся.
  - И чем же вам могла помочь типография?
  - Не мне, а нам. У меня есть письма некоего Максимилиана Штирлица, что служит ныне моему государю, в котором он описывает события последней войны. Там и памфлет на разгром 80 тысяч русских под Оршей, хотя их было не больше двадцати, что вполне соответствовало литовско-польской армии, и описание неудач Острожского под Опочкой и о взятии Полоцка с Витебском. И если б их можно было распечатать и распространить среди германских княжеств и в Империи, думаю, это...
  - Это подняло бы ваш престиж и заодно показало миру, какой союзник появился у Ордена в борьбе с польским королём, - закончил за него Дитрих. - Хотите одним разом два дела сделать? Что ж, похвально. Говорите Штирлиц, но я такой фамилии и не слыхивал. Вроде что-то немецкое, но... хм, нет, не слыхивал.
  - Ну, вы же знаете, что чужие фамилии часто переиначивают на свой лад, - склонил голову Андрей. - Не удивлюсь, что у этого Макса родовое имя звучит совсем иначе.
  - Да, возможно, - рассмеялся Шонберг. - Кстати, Штирлиц очень созвучно с фон Штеглиц. Но не будем гадать. Вас что-то ещё интересует?
  - Да. Слыхивал я, что вы увлекаетесь алхимией. Знаете, мои интересы тоже лежат в сфере поиска природы вещей. Нет, я понимаю, что вы очень занятой человек, но, может, вы могли бы помочь мне нанять кого-нибудь из, скажем так, более низкого сословия? Пусть он и будет знать предмет хуже вас, но для начала мне хватит и этого.
  - Собираетесь искать философский камень? - изумился фаворит.
  - Что вы, это слишком дорогое занятие, - отмахнулся Андрей. А про себя усмехнулся: нашёл идиота! Про трансмутацию элементов он знал как бы не больше всех местных учёных, благо о ней писали даже в научпопе. Те же Сахно и Курашов вполне себе смогли получить золото из урана, но где он возьмёт оборудование и ту прорву энергии, нужных для подобного? Так что развлекайтесь этим сами, господа, а нам просто нужен химик-умелец, потому как без химии даже хороших взрывчаток не получить.
  - Знаете, князь, а вы интересный человек. Надеюсь, вы найдёте время навестить меня в Кёнигсберге. Кстати, капитан Пейне уже рассказал мне о ваших предложениях, и они меня, признаюсь, заинтересовали. В связи с предстоящей войной, лишние корабли Ордену не помешали бы. Но, как я понимаю, в любом деле есть свои тонкости и именно их вы хотели бы обсудить?
  - Вы правы. Но ведь ещё не известно, чем закончатся переговоры, герр Дитрих.
  - Бросьте, все понимают, что теперь войны уж точно не избежать. Так что рад буду видеть вас у себя. А пока что стоит вернуться к празднику. Не стоит столь явно игнорировать танцующих. Тем более, как я заметил, вы решили приударить за малышкой Агнессой?
  - Даже не думал.
  - И правильно. Агнессу все зовут не иначе как монашкой. Если хотите составить конкуренцию его милости Альбрехту, то советую вам переключить своё внимание на других.
  - А я слыхал, что и про вас ходят слухи как о ходоке по чужим альковам.
  - Ох уж эти придворные. Болтают и болтают. Не волнуйтесь, князь, если у нас вдруг совпадут пристрастия, я уступлю гостю.
  - Тогда позвольте вас оставить.
  Андрей покинул общество фаворита и задумался. Жаль, конечно, что столица ордена ещё не обзавелась своими типографиями, но с другой стороны, копий "писем Штирлица", у него было достаточно, потому как заранее предполагалось печатать их в нескольких местах. Раз не получилось в Кенигсберге, то всё одно отпечатают в Любеке и будут распространять бесплатно, потому как всю оплату Андрей брал на себя, точнее, собирался переложить на плечи гданьских купцов. Зато само по себе знакомство с фаворитом это неплохой плюс. Ведь с ним куда проще обсудить текущие надобности, прежде чем выносить их на суд магистра. Взять тех же чеканщиков. Что, на Руси не могут сделать нормальной монеты, чеканя какую-то чешую? Наверное, могут, но даже приезжий Аристотель так и продолжал бить овальные монетки. А если обучить своих умельцев? Ведь всё одно денежная реформа на Руси созрела и даже перезрела, и её так или иначе будут проводить либо Василий, либо, как и в иной истории Елена. А тут и свои мастера готовые подоспеют. Да и просто иных вопросов было немало, которые можно было разрешить сам-двое, не беспокоя государей.
  А вот по поводу юной фройлен мысли путались. В конце концов, молодое тело требовало своё, но стоило ли пытаться? В конце концов, он решил не забивать голову и пустить всё на самотёк, а пока просто воздать должное хозяйскому угощению, тем более что пир продолжился.
  Вновь несли мясо, подливки, вновь пажи наполняли кубки, звучали здравницы. Потом вновь были танцы, и Андрей даже пару раз пригласил Агнессу в круг, благо это были всё те же бас-дансы или, говоря по простому "прогулочные танцы". А вот танцевать что-то напоминающее вольту он даже и не пытался.
  Под конец подали десерт: фрукты, пирожные, марципаны и, конечно, традиционные вафли с заварным кремом и ягодами. Однако больше всего Андрея поразил сливочный пудинг из лепестков роз с розовой водой, орешками и засахаренными фиалками. Просто потому, что фиалки он воспринимал как декоративные цветы, а не как что-то съедобное.
  Потом были вновь танцы, выступления певцов и игры. Веселье закончилось далеко за полночь, и в отведённые для посольских покои князь и сын боярский добрались лишь с помощью слуг. Правда перед расставанием, Андрей успел договорится с Юргеном о визите, так что культурная программа на этом явно не заканчивалась.
  Пока же князь предавался личным делам, состоялась вторая встреча Замыцкого с Альбрехтом. Кроме основных дел, посол узнал от магистра, что венгры заключили трёхлетнее перемирие с турками и, по мнению многих, этому способствовал король Сигизмунд, ибо данное перемирие выгодно было только ему.
  Всё это, а так же результаты переговоров Константин Тимофеевич подробно изложил в своём донесении, которое и вручил Андрею. Ведь по договорённости он должен был их в срочном порядке доставить до ивангородского наместника князя Хохолкова-Ростовского, а уж тот переправит их до государя.
  Вместе с оказией в Москву послал депеши и Альбрехт. Андрей только посмеялся: как быстро из грозного капера сделали почтового голубя.
  Но как бы там ни было, а в пятницу 20 мая на день Филиппа и Фалафея, русские корабли покинули уютную гавань Лабиау и, спустившись по реке, вспороли острыми носами воды Куриш-Гафф.
  
  *****
  
  Возле большого стрельчатого окна, распахнутого по случаю жаркого дня, стоял с бокалом в руках мужчина лет сорока, одетый по последней германской моде в двухцветный бархатный вамс, позволявший видеть батистовую рубашку с воротом в мелкую складку, и украшенные тесьмой плюдерхозе (так назывались невероятно широкие сборчатые штаны, которые сами состояли из продольных лент, перевязанных в нескольких местах и закреплённые у пояса и колен). Поверх вамса был надет застёгнутый на боку фальтрок без рукавов. Одежда ландскнехтов, ставшая невероятно популярной среди купечества и дворян с лёгкой руки почившего ныне императора Максимилиана неплохо смотрелась на мужчине.
  Кстати вместо длинных локонов, спадавших на плечи, стрижен он был так же по последней моде, только-только входящей в обиход: так называемой Kolbe - короткой прямой стрижкой. Подбородок и щеки его обрамляли коротко и прямо подстриженные борода и бакенбарды.
  В общем, было видно, что мужчина внимательно следил за веяниями моды.
  Звали модника Клаус фон Эльцен, и как многие представители рода фон Эльценов до этого, он состоял членом городского магистрата ганзейского города Гданьск. Как и большинство коренных горожан, доставшихся польскому королевству от Ордена, он не принимал введённое поляками новое наименование города, и в неофициальных беседах продолжал звать его по старинке, Данцигом.
  Из центра комнаты к окну неспешно приблизился ещё один человек. Это был высокий, но изрядно полноватый мужчина, одетый в тёмного цвета плотно прилегающую куртку и туго натянутые штаны-чулки. Правда, его длинные штаны-чулки согласно последней моде, в верхней части были обильно украшены декоративными разрезами. Обут он был тоже по старинке в туфли с длинными носами. Звали толстячка Каспар Шиллинг, и он так же был членом городского магистрата Гданьска. Деятельный торговец, Шиллинг был одним из тех членов совета, кто организовывал городских бюргеров на борьбу с врагами короля. Именно стараниями таких как он гданьские каперы терзали ныне торговлю московитов, возомнивших себя равными немецкому купцу. И именно поэтому же Каспар в последнее время был сильно возбуждён и слегка встревожен.
  Глотая рубиновое вино большими глотками, он встал рядом с фон Эльценом и молча окинул взглядом не раз уже виденный пейзаж.
  Из окна особняка открывался великолепнейший вид на Вислу, городской порт, забитый кораблями и Длинный Журавль, который как всегда что-то толи грузил, толи выгружал с пришвартованного рядом с ним судна.
  - И долго мы ещё будем играть в молчанку, судари? - раздался изнутри комнаты раскатистый голос. Его обладателя легко можно было представить на мостике корабля, чем за изысканным столом, за которым он сейчас и восседал.
  Впрочем, Христиану Гильденштерну и впрямь было привычно не только танцевать на городских балах, но и держать в руках абордажный меч. Ведь он был не только купцом и ратманом, но ещё и королевским капером.
  Ныне трое из совета собрались в доме фон Эльцина, чтобы обсудить кой-какие накопившиеся вопросы, ну и согласовать свои взгляды по другим, или хотя бы прощупать позиции других и уяснить для себя, где можно уступить, а где стоит и упереться. Недаром ведь говорят, что большая часть политики вершится кулуарно.
  Однако сегодняшняя встреча была посвящена тем тревожным слухам, что появились на улицах города. Ведь не на пустом же месте они родились. Увы, хорошая идея поживится за счёт слабого неожиданно оказалась не столь и хорошей. И ведь ничто не предвещало подобного развития. Веками Ганза выживала конкурентов с балтийских просторов. И русичи были как раз одними из них. Казалось, им удалось загнать новгородцев за волховские, а псковичей за нарвские пороги, но тут случилось непредвиденное: сначала Новгород, а потом и Псков пали и вместо них с Ганзой ныне говорило могучее государство, которое меньше всего хотело считаться с купеческими интересами. И что самое обидное, оно, в отличие от тех же Дании или Швеции не могло быть покорено с помощью флота, ибо его столица располагалась в глуби территории, среди непроходимых чащоб и принудить тамошнего правителя к покорности у союза просто не оказалось сил.
  А эти лесные наглецы, словно поняв расклад, начали творить что-то неописуемое. Они закрыли ганзейский двор, и тут выяснилось, что Ганзе самой придётся договариваться об его открытии. Да, русские тоже страдали от прерванной торговли, но вместо ганзейцев дорогу к ним протоптали датчане, шведы и те немецкие купцы, что не входили в Ганзу. А следом могли последовать и голландцы, а тут ещё и сами русичи вознамерились выйти в море. И если поодиночке это было не смертельно, то совокупно приводило к тому, что русский рынок для Ганзы был бы потерян. Вот и пришлось ганзейцам, заключая новый договор, не только добиваться своего, но и во многом уступать московскому государю.
  Но это полбеды, а ныне, когда городские каперы по привычке решили навести порядок на море, их ждал ответ совсем не ожидаемый от русских. Сначала они стали собираться в большие конвои и давать отпор, а потом выпустили на гданьских купцов своих ястребов и купцы взвыли. Это во время войны они готовы были терпеть невзгоды, но клятый русский додумался до хитрого хода. Отпуская команды, он каждый раз передавал купцам и магистрату, что действует лишь в отместку и, коли гданьские каперы прекратят грабить русских купцов, он не станет трогать гданьчан.
  Дело дошло до того, что магистрат разделился на две партии, и напряжение между ними готово было прорваться грозой в любой момент. А тут ещё городская чернь принялась выступать против своих же каперов, мотивируя это тем, что она теряет работу. Дошло до того, что на узких улочках толпа подмастерьев начала избивать грозных морских жолнеров, и те вынуждены были ныне ходить по родному городу большими компаниями.
  Да что там простые жолнеры. Недавно дёгтем измазали ворота гильденштерновского дома. То же самое проделали и с домами иных капитанов. Город явно находился на грани бунта, и эти настроения поддерживали те купцы, что несли потери от русского каперства. Да и не только они. В конце концов, сесть в кресло ратмана мечтали многие и готовы были использовать для этого любую возможность.
  - Да, - согласно кивнул фон Эльцин, отходя от окна, - пришла пора поговорить. Кажется, наша авантюра вскоре упадёт на наши головы.
  - Чёрт, - чертыхнулся Шиллинг, - а Дантышек уверял меня, что всё будет хорошо.
  - Его можно понять, - махнул рукой фон Эльцин. - Кто же ожидал от этих лесовиков подобное? А ведь этот князь не просто грабит наших купцов, но он ещё и жалуется в Любек, что Данциг нарушает договор, подписанный Ганзой, и должен отвечать за это. Мол, Ганза обещала чистый путь, а тут не какие-то пираты, а конкретные каперы конкретного города.
  - Да, - стукнул кулаком по столу Гильденшерн, - а ещё он предоставил совету каперские грамоты наших капитанов в качестве доказательств.
  - А недавно в совет пожаловался ещё и Норби, - взвизгнул Шиллинг. - Наш секретарь, Амврозий Шторм, потерял голос, пытаясь в Любеке доказать, что каперские свидетельства выписаны только против русских, а тут такой конфуз. Ну вот кто просил ваших молодцов атаковать датчанина?
  - Что вы визжите, Каспар, - поморщился Гильденшерн. - Вопрос надо задавать не кто, а почему оставили свидетелей? Не будь выживших, никто бы и не узнал об этом инциденте. Море, как известно, умеет хранить тайны. Но вы правы, этот князь действует так, словно он немец, а не дикий лесовик.
  - А ваша попытка его убрать опять закончилась провалом, - с иронией произнёс фон Эльцин. - Как там себя чувствуют сбежавшие капитаны?
  - Ёрничаете, Клаус, - тихий голос Гильденшерна заставил обоих собеседников вздрогнуть. Нрав ратмана был хорошо известен: прежде чем взорваться тот затихал, словно успокаиваясь. - А готовы вы выделить денежки, дабы сравнять боевой потенциал наших кораблей? Знаете, у этого князя, оказывается, стоят на борту большие пушки, приличествующие больше галерам или большим кораблям, а не краерам или орлогам. Может, вы поможете мне вооружиться чем-то подобным? Всего-то двести-триста флоринов за пушку. Три тысячи флоринов и я буду вооружен, как и этот московит, после чего мы ещё посмотрим, кто из нас сильнее на морских просторах.
  - Ну-ну, успокойтесь, Христиан, - примиряюще вступился Каспар Шиллинг. - Клаус вовсе не хотел никого задеть. Да и не стоит нам ссориться сейчас, когда город находится на грани бунта. Мы ведь собрались совсем для другого.
  - Вы правы, Каспар, - мрачно буркнул Гильденшерн, опрокидывая в себя кубок с вином. - Проблема только в том, что королю очень понравилась сама идея. Как бы он не задумал получить флот преданный только ему.
  - Этот вопрос мы решим, - сказал фон Эльцин. - Стоит только намекнуть магнатам, что создавая королевский флот, король получит в руки силу, которую можно будет направить не только в морские просторы, и те сами сделают всё за нас. Ну а коли королю что-то понадобиться, то городская гильдия каперов всегда окажет ему услугу.
  - Несомненно! Так что займитесь этим, Клаус, - ответил Гильденшерн. - А мы подумаем, как нам закончить дело на морях.
  - Может нанести визит прямо в сердце русской торговли? - спросил вдруг Шиллинг.
  - Разграбить и сжечь Норовское и Невское Устье? - вскинулся Христиан. - Точно так, как этот же князь сотворил с Палангой? Знаете, а это отличная идея, Каспар.
  - Главное, чтобы этот сумасшедший князь не пришел, потом, сжечь Данциг.
  - Клаус, раз всё дело в князе, так может, мы просто наймём кое-кого для решения этой проблемы. Только не хмурьтесь, словно чистоплюй или девица, которой в первый раз предстоит возлечь на ложе.
  - Я хмурюсь совсем по другому поводу, дорогой Христиан. О таких вещах не стоит громко кричать, особенно при открытых окнах.
  - Хм, признаюсь, вы правы, - смущение, написанное на лице ратмана, изумило и фон Эльцина и Шиллинга, так как смущался Гильденштерн очень-очень редко. - Обсудим сей вопрос попозже. А с каперством, похоже, всё одно придётся заканчивать. Никто не ожидал от русских такой реакции и теперь мы должны больше думать о себе, а не о королевских выгодах. Впрочем, датская авантюра в Швеции позволит нам выйти из щекотливого положения с честью.
  - Надеетесь, что Христиан сломает голову?
  - По крайней мере, Стуре будут держаться за власть до последнего. И подвоз нужных припасов для них это вопрос жизни и смерти. А датская блокада побережья становится всё непроницаемей. А зачем Данцигу сильная Дания, сожравшая шведов? На кого она нацелится дальше?
  - К тому же в этом вопросе Любек будет с нами, - усмехнулся фон Эльцин. - И это позволит сгладить кой-какие острые углы в наших отношениях.
  - Да, связь Христиана и голландцев не по нутру королеве Ганзы, - вставил и Шиллинг. - И на этом можно будет неплохо сыграть. А русские... Так не сильно-то они нам и конкуренты. Даже наоборот: ведь хлеб в их суровых землях родится не очень. Но сжечь их порты всё же стоит, дабы они не сильно забывались в своём медвежьем углу. Заодно покажем Ревелю, что вполне соблюдаем его интересы.
   - На том и порешим, - подвёл итог фон Эльцин. - И на следующем собрании магистрата посмотрим, что ответят нам почтенные ратманы и бургомистр. А по поводу, кхм, князя, думаю, не стоит сильно торопиться, хотя всесторонне рассмотреть предложение всё же стоит. Надо будет подумать на досуге.
  
  *****
  
  Расстояние от Лабиау до Норовского корабли покрыли в рекордный срок, пользуясь тем, что всю дорогу ветра дули практически в корму. Потому уже на день Никиты Столпника они бросили якорь на русском берегу устья Наровы и Андрей, в сопровождении дружинников, отправился к ивангродскому наместнику, которому и передал всю посольскую переписку.
  Покончив с делами посольскими и понимая, что торговые дела быстро не делаются, князь в рамках операции против гданьского судоходства решил перед тем, как плыть в Любек, совсем немного побезобразничать у мыса Хель. Однако проскочив Моонзундские острова, "Новик" и "Св. Николай" попали в шторм и, боясь берега больше, чем волн, ушли штормовать подальше в море.
  Почти сутки свинцовые валы кидали шхуну как игрушку, но сработанный на совесть, корабль выдержал испытание погодой, хотя кое-где и появились незапланированные течи. А едва шторм утих, "Новик" продолжил прерванный непогодой поиск вражеских торговцев. Но только спустя сутки зоркий вперёдсмотрящий засёк чужие паруса. И шхуна, как почуявший добычу хищник, стремительно бросился на сближение.
  Погода была свежая: дул 4-балльный юго-восточный ветер, раздувая сильную зыбь, видимость быстро ухудшалась. Пройдя вокруг обнаруженного судна, Андрей убедился, что это очень жирный гусь под гданьским флагом. Ведь он шёл из Европы, а значит, был гружён не зерном или пенькой, а очень даже востребованным товаром. Ветер препятствовал торговцу, что не могло не сказаться на его скорости.
  На "Новике" изготовились к бою, но тут случилось неожиданное. После предупредительного выстрела под нос судно послушно легло в дрейф, хотя волнение было приличное, а его экипаж на шлюпках спешно покинул корабль.
  Пожав плечами и махнув рукой на удирающих моряков, Андрей велел призовой команде высаживаться на трофей. Что ж, рейд начинался просто великолепно: доход от пряностей и дорогих тканей неплохо пополнит его оскудевшую казну. Причём пряности решено было сбыть сразу же в Любеке и желательно за звонкое серебро.
  
  Следующие два дня вылились в пустое крейсирование. Нет, им попадались, конечно, корабли, но шли они не под гданьским флагом, и нападать на них Андрей не решился. Ведь тогда придётся убить всех, дабы не оставлять ненужных свидетелей его пиратской выходки. А резать просто так простых моряков как-то коробило. Хотя, положа руку на сердце, стоило признать, что знай он точно, что в трюме подобного нейтрала лежит золото или серебро, отдал бы приказ на атаку, не задумываясь. Но поскольку таких сведений у него не было, то и портить отношения на пустом месте не стоило.
  Хорошо хоть потерявшийся в шторм краер, нашёлся.
  Зато на третий день им вновь повезло. На рассвете наблюдатель засёк паруса сразу трёх посудин. Причём "Новик", как раз возвращавшийся к оконечности хельской косы, неожиданно оказался западнее торговцев, то есть оставался для них в ночной тени. Выдернутый из койки Андрей очень надеялся, что не зря прервал свой сон и это те, кого он ждал.
  Вскоре оптика позволила разглядеть флаг концевого холька. Что ж, красный флаг с белыми крестами развеял все сомнения. Планируя атаку, князь заблаговременно обговорил с главартом порядок действий. Главной задачей было вначале обездвижить торговцев. А как это сделать на парусных судах? Разумеется, порвав им паруса. Поставить запасные дело не пары минут и им хватит, чтобы довершить работу канониров абордажем всех купчин.
  На краер просигналили, чтобы в бой не лезли и были готовы перехватить самого резвого из купцов, если "Новику" не удастся обездвижить всех.
  Однако прошло больше четверти часа, прежде чем шхуна догнала первого купца и работа, наконец, закипела.
  Пройдя перед торговцами с запада на восток, "Новик" обстрелял их правым бортом, перемежая цепные ядра и дальнюю картечь. Потом развернулся на 180 градусов и вновь обстрелял всех троих, качественно лишив их хода. Правда, к тому моменту торговцев уже достаточно далеко разнесло друг от друга, ведь каждый из них, заслышав выстрелы, попытался порскнуть в сторону. Но не медлительному хольку тягаться со шхуной.
  А дальше начался грабёж.
  "Новик" подплывал к купцу, и абордажная команда перелетала на чужой борт. Особого сопротивления они не встречали и, убедившись, что купец взят ими под своё управление, шхуна стремительно летела к другому хольку, где всё повторялось по новой.
  После того, как все три корабля были захвачены, небольшая эскадра нагло приблизилась в песчаному побережью хельской косы и встала на якорь. Пришла пора подсчитывать успех. Заодно вся добыча делилась сразу на три части: одна треть шла государю, одна треть в пользу Компании (читай княжеский карман) и треть делилась на доли, из которых и начислялись призовые команде. Идти по принципу Карстена Роде и Ивана Грозного, платившего своим корсарам лишь повышенную зарплату, он не стал, хоть и хотелось. Остановился на петровском варианте, который 62% добычи определял в пользу казны, лишь слегка переделав его под себя. Потому как отказываться от трети добычи Андрей не собирался. Он ведь занимался первичным накоплением капитала, чёрт возьми, а не спонсированием горожан. Однако жалование мореходов на конвойных судах было всё же выше, чем у обычных торговцев. Плата за риск, так сказать.
  Первый хольк был набит всё теми же пряностями, тканями, вином и оливковым маслом. Добыча второго оказалась более существенной: кроме всего прочего, он вёз свинец в чушках, и олово. А поскольку своего олова на Руси покамест не водилось, то стоило сказать полякам спасибо: и самому дешевле пушки выйдут и казна купит по приемлемой цене.
   Но ценнее всех оказался третий хольк. По терминологии будущих веков его больше пристало бы назвать кораблём снабжения. В его тёмном трюме, спрятанными от солнца, лежали стволы бронзовых пушек, купленных для нужд польского королевства в германских землях. И это был воистину ценный приз. Ведь стоимость отливки пушек на Руси из-за привозного сырья разнился в два - два с половиной раза от их стоимости на Западе. Так, 80-фунтовая бомбарда весом 200 пудов стоила в империи 1352 флорина или 407 рублей, на Руси же её отливка превысила бы 1000 рублей. А потому груз орудий, захваченный князем, обещал неплохие дивиденды, а возможно и государеву благосклонность, ведь не одну тысячу он ему своей добычей сэкономит.
  А ведь кроме пушек, в трюмах холька нашлись и порох, и ядра для перевозимых орудий и даже селитра с серой. Последние тут же были заныканы в долю компании, ведь андреев порох получался куда лучше местного, так зачем же тратится на сырьё, если его столь любезно предоставили. А обходить государевых скупщиков его люди уже давно научились.
  Пока же шёл подсчёт добычи, плотники занялись более вдумчивым ремонтом шхуны. Из-за него, кстати, пропустили пару парусов, мелькнувших на горизонте, зато "Новик" теперь был почти как новенький. Абордажники тоже не сидели без дела, а немного пошалили по окрестностям, пограбив местных рыбаков. Уха из свежей рыбы, и жаренное тюленье мясо пришлись очень даже ко двору.
  Наконец ремонт был окончен и небольшой караван двинулся в сторону Финского залива, потому как людей на призовые команды у Андрея оставалось мизер, а лето только входило в зенит.
  Захваченные корабли собирались оставить на Тютерсе, который уже давно считался островом компании, даже если кто-то иной и мыслил по-другому. По крайней мере, всего раза хватило, чтобы ливонские рыбаки перестали высаживаться на его берег, а уж тем более пытаться что-то построить. Теперь тут возле мыса Эскола, там, где в более поздние времена возникнет финская рыбачья деревушка, вовсю отстраивалась деревенька русская, для защиты которой были сняты с захваченных судов небольшие железные пушки. А так же строился довольно приличный деревянный пирс. Ещё Андрей собирался сделать тут каменный волнолом и углубить дно, для чего в германских землях ныне искали мастеров. Ведь рано или поздно, но государь созреет до нормального русского порта, так почему бы уже сейчас не подготовить умельцев, дабы потом поживится на государственном заказе?
  Однако вместо спокойной стоянки возле острова их ожидал довольно неприятный сюрприз. Два гданьских капера решили предвосхитить своих потомков и превратить Тютерс в свою маневренную базу, откуда так удобно было бы выходить на перехват судов идущих в Нарву. А может и не предвосхитить, ведь во времена Василия Ивановича не было своего Карстена Роде и проверить, кто первый превратил остров в опорную точку для прерывания нарвского плавания, не было никакой возможности.
  В общем оба ляха радостно потирая руки, высадились на остров, где уже были, как на заказ построены и причалы, и дома для отдыха и даже склады, причём отнюдь не пустые. Разумеется, работники компании попытались дать им отпор, но, поняв, что силы не равны, просто отошли вглубь острова, где уже была оборудована лесная база именно на такой случай. Как потом выяснилось, каперы попробовали туда сунуться, но понеся потери, быстро вернулись на побережье, тем более, что их добыча шла мимо острова, а не гуляла по его лесам.
  Появление на горизонте нескольких кораблей было ими отслежено своевременно, и теперь они оба на всех парусах спешили навстречу. А вот навстречу чему предстояло ещё уточниться. Ведь "Новик" и "Святой Николай" вовсе не собирались быть зрителями в предстоящем спектакле. И если "Николай" своими казнозарядными фальконетами лишь больше действовал пиратам на нервы, чем наносил существенный урон, то громогласный рык новиковских единорогов наоборот, больше сеял смерть в рядах изготовившихся к абордажу гданьчан.
  Винсент Столле, названный так в честь деда, бывшего одним из командиров данцингского флота в бою в Висленском заливе ещё во времена Тринадцатилетней войны, давно хотел встретиться с неуловимым русским князем, что в последнее время принёс столько бед семье судовладельцев Столле. Из семи коггов и галар, имевшихся у них, четыре судна уже стали его добычей. Именно потому Винсент, не входивший в гильдию каперов, и принял королевский патент, на семейные деньги снарядив большую каравеллу. Его успешные действия позволили семье частично поправить дела, однако до полного восстановления было ещё далеко.
  Быстро сообразив, кто попался ему навстречу, Столле лишь велел добавить парусов, дабы побыстрее проскочить разделяющее его каравеллу и вражеское судно расстояние. Наслушавшись чужих рассказов, он давно уже понял, что тягаться с русским в артиллерийском бою - это заранее признать себя побеждённым. Единственное, что можно было ему противопоставить, это стремительное сближение и мгновенный абордаж, когда преимущество русского в огнестрельном бою будет компенсировано схваткой лицом к лицу.
  И вот теперь, казалось, сбывались все его самые смелые мечты и чаяния. Ветер, ещё вчера дувший в сторону Нарвы, сегодня как по заказу переменился и теперь наполнял паруса его каравеллы, заставляя русских постоянно лавировать. Вот и сейчас они шли в правый бейдевинд, загоняя его каравеллу под прицел пушек левого борта. Но набравший приличный ход "Гданьский лебедь" бесстрашно шёл к своей цели, а одевший кирасу Винсент молча стоял возле рулевого, держась за румпель, дабы не позволить никому сбить корабль с курса.
  Он не пытался маневрировать, прекрасно понимая, что избежать чужого залпа он не сможет, а вот потерять скорость вполне. А скорость теперь была главным залогом успеха. И оставалось только молиться, что ядра русского не снесут ему фок-мачту, как на "Цмоке", а сам русский не отвернёт в сторону, вовремя сообразив, на что надеется его противник.
  Первый залп русского был страшен. Он буквально снёс всё на баке, превратив собравшихся там лучников в фарш. Что-то со ужасным свистом пронеслось недалеко от головы Столле, и потому как дёрнулся в его руках румпель, он понял, что рулевой уже не держит его. Однако капитан не зря стоял рядом. Лишь краем глаза он глянул на плававшего в луже крови матроса, а потом всё его внимание сосредоточилось на чужом корабле.
  "Гданьский лебедь" продолжил упорно идти вперёд и русский подумал, что тот просто рвётся к купцам, а потому, совершив поворот оверштаг, постарался оказаться у него на пути, и ударил из всех орудий теперь правого борта.
   Корпус каравеллы вновь задрожал от попаданий, потому как расстояние было уже совсем мизерное. Пороховой дым окутал чужое судно, уносясь за корму, и Винсент поспешил довернуть, сближаясь ещё ближе, так как русский явно собирался уйти в сторону, чтобы встать к каравелле опять левым, уже видимо зарядившимся, бортом.
  Затявкали пушки с "Лебедя", посылая на русского небольшие, величиной с куриное яйцо, ядра. Но если русские стреляли из своих пушек и по парусам и по корпусу, то гданьчане стреляли именно по парусам, стремясь сбить ход противнику. "Гданьский лебедь" продолжал двигаться, хотя носовая часть его была изуродована ядрами русских пушек и Винсент начал бояться, что корабль затонет раньше, чем сблизиться с русским на дистанцию броска кошки.
  - Приготовиться к абордажу! Боцман, крюки на изготовку!
  Повинуясь команде, из-под палубы полезли наверх абордажные команды. Изначально готовясь к рукопашной, Винсент ещё в Гданьске набрал удвоенное количество бойцов, которые до времени укрывались внутри корабля. Приближался самый рискованный момент. Набрав большую скорость, каравелла быстро сближалась с русским капером, который в свою очередь, уже закладывал циркуляцию, готовясь уйти в сторону. Столле ясно видел, как перекинулись у того паруса, и молился, чтобы внезапный порыв ветра не помог русским.
  Отдав румпель подбежавшему матросу, он широким шагом направился на бак, где специально тренированные боцманом люди готовились бросать крюки с привязанными к ним канатами. Вот они взмыли вверх и, описав небольшую дугу, один за другим упали вниз. Некоторые промахнулись и со шлепками ушли в воду, но несколько всё же вцепились в дерево чужого борта. С криком и матом люди хватались за свободные места у канатов и тянули их изо всех сил к себе, чтобы сблизить корабли. Чудом уцелевшие лучники бросились вперёд, и над головами абордажников, засвистели стрелы. В ответ грохнули залпы из ружей и горячая картечь начала косить ряды гданьчан.
  Но корабли уже ударились друг о друга с резким стуком, и жаждущая крови толпа повалила на палубу русского судна, оставив на "Лебеде" лишь немногочисленных лучников. Их натиск был столь неудержим, что они разом завладели шкафутом, разделив обороняющихся на два отдельных отряда. Несколько человек с ловкостью обезьяны полезли было наверх, к вороньему гнезду, но картечные выстрелы оттуда быстро сбросили их вниз, заодно охладив головы тем, кто хотел последовать их примеру. И всё же, казалось, победа неумолимо клонилась в сторону поляков, просто нужно совсем немного ещё чуть-чуть дожать и Столле, дико взревев и размахивая мечом, повёл своих людей на последний штурм. Следуя примеру своего капитана, те с удвоенным жаром накинулись на русских. Однако последние, словно по команде, разом отхлынули на корму, оставив перед собой жидкий ряд бойцов, державших в руках короткие мушкеты с расширенным на конце дулом и дымящимися фитилями у запального отверстия. И прежде чем толпа каперов накрыла их, грянул дружный залп. Картечью! В упор! А следом жахнули вертлюжные фальконеты, так же повёрнутые в сторону поляков.
  И теперь уже русские кинулись в атаку. И их напор ошеломляюще подействовал на гданьчан, только что ликовавших по случаю близкой победы. И всё же бой ещё далеко не кончился. Поляки упорно сопротивлялись, прекрасно видя, что они численно превосходят противника, а у русских просто не было времени быстро перезарядить их дьявольские ружья. Теперь всё решала сталь и умение бойцов действовать сообща, ведь любая схватка это не благородный поединок один на один и тут, пока ты готовишься ударить одного, двое других могут вполне успеть проткнуть тебя самого.
  Обе команды дрались с безумной храбростью людей, знающих, что им некуда отступать и что они должны либо победить, либо погибнуть.
  Неожиданно абордажники, что сражались на баке "Новика", стали с криком перескакивать на носовую часть "Гданьского лебедя". Поначалу Столле подумал, что так те собираются просто избежать смерти от его людей, но потом вдруг сообразил, что там, на баке, были размещены такие же вертлюжные пушки, что и на этом проклятом русском капере. Причём заряженные пушки, возле которых никого не было. Лучники, взяв свою долю смертей, теперь быстро изрубались русскими, часть из которых кинулась наводить орудия на его людей. Проклятье! Пусть там не картечь, но Винсент нутром чувствовал, что бой завис в неустойчивом равновесии и любое действие может толкнуть чашу весов на любую сторону. Нет, его люди, руководимые помощником, уже мчались следом за русскими, но те, встав грудью на их пути, упорно не пускали их к тем, кто занимался пушками. А потом грянул залп...
  Но прозвучал он не с бака, а сверху. Это тамошние стрелки, воспользовавшись тем, что лучникам стало не до них, перезарядили свои железяки, и вот теперь горячая картечь с противным чмоканьем вспорола палубный настил и тела тех, кому не повезло оказаться у неё на пути. И только потом бухнули пушки с бака его собственного судна. Однако их залп просто затерялся в том уроне, что причинила до того картечь. Похоже, он ошибся с моментом, и теперь бой стремительно катился к его поражению. Его людей теснили повсюду, и даже отступление на свой корабль вряд ли уже поможет. Что ж, осталось показать, как умеют помирать истинные католики!
  
  Да, давненько у людей князя не было столь славной и столь долгой битвы. И ведь даже когда сама рубка окончилась, бой ещё продолжался. Чуть в стороне сцепились в смертельных объятиях "Святой Николай" и "Морская невеста" и люди Гриди жертвуя собой не дали чужакам прийти на помощь тем, кто рубился на палубе "Новика". Так что теперь уже "Новику" предстояло вернуть долг товарищества. А потому, пока мореходы занимались парусами и распутывали снасти, Андрей приказал воинам вытащить или обрубить все крюки, чтобы освободить шхуну от захваченного корабля.
  
  На помощь они прибыли очень вовремя. К тому времени, как абордажные крючья полетели на "Морскую невесту", лишь небольшая кучка русичей всё ещё оборонялась на корме "Святого Николая", готовясь задорого продать свои жизни. Однако картечь из вертлюжных фальконетов и мушкетонов, и последующий слитный удар десятков клинков быстро расставили всё по своим местам.
  И этот бой остался за ними, но как же дорого он дался...
  
  Когда подсчитали потери, Андрей был готов утопиться с тоски. И утопился... в вине. Потому как из шести десятков бойцов у него осталось два, причём не раненых можно было пересчитать по пальцам. Но самые главные потери были среди командного состава и пушкарей. Потому как это были те самые кадры, которые быстро восполнить не было никакой возможности. Тяжёлое ранение получил Гридя, щеголял свежей повязкой на голове главный канонир Охрим. Да и сам Андрей был туго перебинтован, потому как получил трещину в рёбрах (а может и перелом, кто это без рентгена скажет). Корабельные знахари с ног валились, стараясь помочь всем пострадавшим. Как не хватало сейчас его Мишука, но тот оставлен был в вотчине, приглядеть за здоровьем жены и дочери.
  
  Больше всего Андрей злился на себя. Что сказать: расслабился ты князинька. Забылся, или бессмертным себя почувствовал, что, впрочем, одно и то же. Хорошо удар пришёлся по грудным пластинам. А долбанули бы по пустой голове и всё, кончилось бы твоё прогрессорство, княже, совместно с жизнью. Не в игре ведь находишься, и функции сохранения тут нет. Да, без риска многое просто не сделать, но думать-то надо иногда, да и думать до, а не после. Вот какого, спрашивается, чёрта он на этот абордаж попёрся? Да расстрелять надо было, как в прошлом бою и вся недолга. Ведь понятно было, что не купец наперерез летит. Так нет, взыграло в одном месте. Или это от долгого воздержания так гормоны подействовали, что мозги расплавились? Всё же это разумом он сорокалетний мужик, а тело то юноши. Так вроде из пубертанного периода вышел. 22 года дураку стукнуло. А главное, что теперь делать? С поломанными рёбрами ходить, конечно, можно, но нужно ли? А время-то идёт. Скоро торговый караван назад отправится, а он ещё даже до Любека не добрался. Нет! Отныне никаких абордажей с каперами. Только купцы, а всех прочих топить быстро и без затей. Понятно, что на них может быть хорошая добыча. Даже на нынешних корсарах трюмы оказались отнюдь не пусты, причём добро из островных амбаров поляки пока даже не тронули и не перегрузили к себе. То есть взяли кого-то в море. А если учесть ассортимент, то вовсе даже не русских купцов попотрошили. Но жизнь дороже, хотя бы тем, что она одна, а ему и без того приходится рисковать. Так зачем лезть на рожон там, где не надо?
  
  Всю неделю, что он провёл лёжа на перинах (прихваченных по случаю с какого-то купца), Андрей то корил себя за несдержанность, то строил планы по дальнейшему развитию ситуации. А его люди наводили порядок в поселении и на кораблях. Вот, кстати, тоже вырисовалась проблема. Похоже, Андреевское (ну так по скромному обозвали деревеньку на самочинно захваченном острове) требовалось укреплять куда основательнее, чем делали до того. Форт что ли поставить вместо нынешнего палисада, да и пушки покрупнее подвезти. Ну и людей, конечно. С последним, кстати, потихоньку начинались проблемы. Рабочих рук всё больше не хватало, хотя Русь ещё не подверглась напасти Малого ледникового периода середины-конца 16 столетия, и была куда многолюднее, чем даже в конце правления династии рюриковичей. Но кадровый голод ощущался уже сейчас и чем больше росли аппетиты князя, тем меньше было людей. А потому даже давно продуманный вертикально интегрированный судостроительный холдинг всё никак не складывался до конца. Да, приобрели уже небольшую канатную мастерскую, но до превращения её в канатную мануфактуру, что позволило бы со временем резко сбить цены на корабельные канаты и захватить для начала свой рынок, было ещё очень далеко. И так во всём.
  Вот и по островному поселению. Да, воспользовавшись тем, что от избытка влаги прошлый год выдался голодным, его вербовщики, носившиеся по всей Руси, сумели подрядить почти сотню мужиков. Вот только практически все они были направленны в его камскую вочтину, развитию которой придавалось самое большое внимание. И небольшая часть была посажена в романовских владениях, под строгий надзор жены. А ведь у него из-за войны буквально простаивали смоленские наделы, "честно проданные" ему Ходыкиным. А они могли стать главным поставщиком пеньки для той же канатной мастерской. Так до острова ли тут? Да и снабжение островитян при увеличении населения может вылететь для него в копеечку. Потому как земли те де-юре не российские, а бесхозные и Андреем самозахваченные (никто ведь так на остров прямых прав и не предъявил, а население ещё буквально недавно жило на нём лишь наездами, да и были это, в основном, рыбаки с финского берега). Свои-то там только рыба да грибы с ягодами. Ну и то, что жители на огородиках посадить успели. Ах да, были ещё овцы, снабжавшие островитян молоком. Но то, что хорошо для нескольких десятков, явно недостаточно для нескольких сотен.
  Да, идущая война сильно уронила цены на холопов и этим тоже активно пользовались, но заселять холопами остров не хотелось: слишком близко тут было до чужих берегов. Это с Камы-реки бежать далеко, а тут взял лодочку и всё...
  Ну и увлечение рабами может привести к обратному результату, ведь как учили его ещё в школе переизбыток дешёвого рабского труда дестимулирует технический прогресс. Имея возможность привлекать дешёвую рабочую силу, их хозяева теряют стимулы к техническому перевооружению и созданию высокотехнологичных производств. А оно ему надо? Нет, конечно, дешёвые рабочие руки лишними никогда не будут, а потому холопами пользовались, пользуются и пользоваться будут. Но уже сейчас Андрей подумывал, как бы сделать так, чтобы со временем его холопы стали лично свободными и при этом не разбежались кто, куда на законном основании. Ведь в основе его производств должен лежать прогресс.
  
  Подводя итог недельному лежанию, Андрей криво усмехнулся: воистину, за одного битого двух не битых дают. К тому же боль в груди постоянно напоминала о свершённой глупости, а перекраивание команд вызывало зубовный скрежет. В результате "Святой Николай" был оставлен вместе с призовыми судами на острове, а остатки его команды влились в команду "Новика", доведя её до штатного числа. Правда абордажной команды осталось всего двадцать семь человек, но для купцов это было с лихвой, а для каперов у него были теперь пушки и только пушки. Нет, понятно, что в бою бывает всякое, но, по возможности, топить их всех и вся недолга!
  
  Наконец во вторник, на день Елисея Гречкосея, оставив всех раненных выздоравливать, шхуна вновь вышла на морской простор!
  
  Глава 4
  
  Любек встретил шхуну тёплым дождичком. Но даже непогода не могла нарушить деловой уклад вольного ганзейского города: всё так же сновали по Траве парусные и гребные суда, баржи и лодки; перекрикивались на пристани грузчики, скрипели колёсами груженые телеги. И над всем этим с криком носились чайки, ища, чем бы подкормиться.
  Как обычно, места у городских причалов было мало и "Новик", стыдливо прикрыв пушки рогожей, еле втиснулся на отведённое ему место. Команда, разбитая на три смены и оставив одну на борту, была отпущена в город. Сам же Андрей остался на корабле, занятый делами. Сильвестр Малой уже несколько дней был в сильном волнении, ведь прошли уже все оговоренные сроки, а корабль князя так и не появился. А потому он был чуть ли не первым, кто поднялся на борт, едва спустили сходни. Из его отчёта выходило, что торговля прошла успешно и корабли компании готовы были выйти в море хоть завтра. Остальные вопросы были так же предварительно обговорены с нужными людьми. А небольшая печатня уже отпечатала первые экземпляры "писем русского наёмника", копии которого были даны Малому ещё в Норовском. Так что Андрею оставалось лишь нанести кой-кому визит, и русский караван мог выдвигаться домой.
  
  Когда князь вошел в гостиную, он увидел купца Мюлиха, сидящего в кресле у камина и мирно беседующем с каким-то мужчиной, знакомство с которым Андрей не имел. Зато купец встретил его словно старого друга, встав с кресла и сделав несколько шагов навстречу
  - И кто посетил моё скромное жилище? Тихий торговец или русский герцог, прославившийся как гроза данцингских моряков?
  - А разве это не одно и то же? - принял игру Андрей. - Мне казалось, что человек вполне может совмещать обе ипостаси.
  - Ну, одно дело брат-купец, а другое - тут Матиас изящно склонился, - влиятельный вельможа. Воистину, вы смогли меня удивить.
  - И это говорит мне человек, который финансирует короля Кристиана, и является поставщиком двора герцога Шлезвиг и Гольштейна Фридриха? А не вы ли отвечали за финансовую реализацию двойной свадьбы между датским королевским домом и курфюршеством Бранденбургским, когда герцог Фридрих женился на Анне Бранденбургской, а одновременно за её брата Иоахима выходила датская принцесса Елизавета?
  - Кхм, а вы времени зря не теряли.
  - Бросьте, мы оба наводили справки друг о друге. И это правильно, ведь деньги не любят случайных людей. Главное, чтобы от этого не пострадали наши деловые отношения, герр Матиас. У меня, знаете ли, много желаний на этот счёт.
  - Это весьма похвально, но позвольте представить вас моему старому знакомому. Беренд Бомховер, член магистрата и адмирал флота вольного города Любек. Герой захвата Борнхольма в последней войне с королём Дании. А тебе, Беренд, позволь представить русского герцога Андре Барбашина. Он, как и ты, любит море и пушки, так что у вас найдётся много общих тем.
  Князь и адмирал вежливо раскланялись. После чего купцы, попросив прощения у князя, вернулись к прерванному его приходом разговору. Как он разобрал, они говорили о загородном землевладении и рентных сделках и уже практически заканчивали. После чего дальнейший разговор зашёл о море и прошедшей войне. Тут у Андрея накопилось множество вопросов, ведь как ведётся нынешняя морская война, он знал постольку поскольку, а ведь в любом деле есть нюансы, не учитывать которые бывает весьма вредно для здоровья. Понятно, что всех секретов ему не расскажут, но задавая правильные вопросы можно получить куда больше информации, чем думал выдать ваш собеседник. Он, конечно, не профи, но кое-чему его обучили, когда в части он исполнял должность дознавателя. Однако долго игнорировать хозяина, которому подобная тема была малоинтересна, было невежливо, и вскоре Бомховер поднялся и покинул комнату, предварительно пригласив Андрея заглянуть к нему в гости, уточнив, что живёт он на улице Рыбная. Проводив адмирала до выхода, Матиас переключил всё своё внимание на нового гостя.
  - Итак, вернёмся к нашим делам. Хотите открыть в Любеке торговый двор для своего человека?
  - И это тоже, хотя и не только это.
  - Остальное тоже не трудно угадать, - усмехнулся купец. - Вам нужны мастера и рынок сбыта. Я, конечно, мало знаю Руссию, но кое-какие справки наводил и уверен, что не всё вы можете реализовать у себя. А ведь ваше каперское свидетельство в Любеке могут и не признать, что разом повлечёт за собой определённые трудности.
  - Ну, это было не трудно понять, подобные бумаги признают только когда имеют от этого выгоду, а если издержки превысят доход, то цена им меньше, чем ломаный медный грош. Впрочем, ведь вы уже помогали моему человеку избавиться от лишних кораблей и товаров, а значит, считаете, что игра стоит свеч.
  - Да, неплохая получилась сделка.
  - Ну, вот видите. А что касается остального, я и впрямь был бы не против иной раз скинуть горящий товар через вашего человека. Разумеется, не по рыночной цене, но и сильно рушить цену я тоже не собираюсь.
  - Похвально, князь. Чувствуется деловая хватка. А это ваше обвинение в суде Ганзы, где вы представили каперские свидетельства Сигизмунда и потребовали вернуть или оплатить захваченный товар. Давно Совет так не лихорадило. Впрочем, это всё мелочи...
  - Но именно мелочи и влияют на конечный результат, - позволил себе не согласиться Андрей.
  - Хм, ну да, бывает и такое. Так что же вы хотели, князь, кроме того, о чём я уже догадался.
  - Того на чём вы специализируетесь. Торговле медью и серебром. Кстати, примите мои поздравления.
  - С чем? - вскинул брови купец.
  - С открытием медеплавильни в Ольдесло, конечно. Да-да, я знаю, что это было несколько лет назад, но до сих пор это обсуждают в любекских тавернах. Надеюсь, цех кузнецов не сможет сотворить с вами тоже, что и с прошлым владельцем. Им ведь такая ваша деятельность как нож по одному месту.
  - Ничего, я им не Хакелькен. Да и не их это дело.
  - И верно. Хорошо когда король, не имеющий серебра, всё же отдаёт долги хотя бы через пожалование землёй? Кстати, о серебре. Я с удивлением узнал, что вы монополист по поставке его на монетный двор Любека. Воистину, я восхищён вашими талантами!
  - Хотите вернуться к вопросу продажи серебра вам?
  - Вообще-то да. И ещё одна маленькая просьба.
  - Какая?
  - Скажем, свести меня ещё кое с кем. Я, правда, не знаю, достиг ли он уже вашего благословенного города, но надеюсь, что вы устроите мне встречу.
  - И кто же сей таинственный человек?
  - Некий шведский дворянин Густав Ваза.
  - Хм, не слыхал о таком, - сказал Матиас, после небольшой паузы.
  - Значит он ещё в пути. Что ж, буду очень вам благодарен, если вы не забудете о моей маленькой просьбе. А теперь давайте вернёмся к более приземлённым вещам...
  Уходил от купца князь в приподнятом настроении. Поскольку старый император не препятствовал русскому найму мастеров, а новый этой темы ещё даже не касался, то договориться удалось по многим вопросам. Да не выгорело с подворьем, но зато Мюлих за скромную плату обещал найти людей разных профессий, из которых Андрей или его представитель смогут произвести найм специалистов уже для себя. Впрочем, компанейцы и так ещё ни разу не уходили из Любека с пустыми руками, вот и сейчас нашлось несколько умельцев из разорившихся вольных мастеров, что не смогли выдержать конкуренцию у цеховиков. Но это были единицы, а Мюллих предлагал массовый найм.
  Что же касалось будущего шведского короля, то тут Андрей лишь помнил, что тот, прежде чем высадиться в Швеции, долгое время провёл в Любеке. Но когда он там оказался, князь не помнил, вот и закинул удочку через того, с кем оный Ваза точно будет иметь контакты. Ведь Матиас Мюлих был женат первым браком на дочери бывшего любекского бургомистра Хартвига фон Штитена, а совсем недавно был принят в патрицианское общество Циркельгезельшафт. А ведь именно они - патриции - и будут решать судьбу претендента на корону. И уж очно среди них будет тот же Бомховер.
  Правда, что делать с Вазой, Андрей ещё не решил. Убрать его можно, но свято место пусто не бывает. Любеку нужен противовес Кристиану и не будет Вазы, будет кто-то другой. А вот если Ваза всё же сядет на трон, то можно будет с честной совестью оттяпать у него те земли, что де-юре были русскими, а де-факто, давно уже пользовались шведскими наместниками. В общем, тут надо думать и думать, что лучше. А пока можно было сворачивать свои дела и вести караван домой.
  Впрочем, в Любеке пришлось задержаться ещё на пару дней, ведь нельзя же не навести визит вежливости адмиралу и члену магистрата. И лишь, после этого корабли и суда Компании покинули, наконец, гостеприимную гавань и тронулись в путь.
  
  Как это ни странно, но за всю дорогу никто не пытался напасть на них, словно в море не было никаких разбойников. Нет, им часто попадались иные суда, но агрессию не проявил никто. Поэтому, дождавшись, когда последний торговец втянется в устье Наровы, "Новик" и "Пенитель морей", отсалютовав флагами, резко отвернули в море и отправились на охоту.
  Вдвоём потому что только они могли двигаться и маневрировать примерно одинаково, да и вооружены были лучше всех. Зато теперь за счёт собратьев, они имели на борту почти тройной экипаж, что позволяло неплохо порезвиться на морских дорогах.
  За три дня они легко добежали до Гданьской бухты и нагло легли в дрейф недалеко от песчаного и низменного мыса Хель. Теперь предстояла самая трудная часть пиратского промысла: ждать добычу. Команда получила незапланированный отдых. Кто-то отсыпался, кто-то рыбачил с борта, и только дозорные из бочек, на самых верхушках мачт, прилежно всматривались в пустынный горизонт.
  
  Утро было тихое. Дул ровный северо-западный ветерок. Тихо плескала вода за бортом, лениво покачивая стоящее на якоре судно, да поскрипывали снасти. На востоке загоралась заря, предвещая скорое появление светила. И именно в этот предрассветный час раздался с наблюдательной площадки фок-мачты звонкий крик зуйка:
  - Эй, внизу! Парус с наветренной стороны!
  Нёсший утреннюю вахту Анисим бросился к вантам и, вскарабкавшись повыше, приложил к глазу трубу, чтобы лучше рассмотреть чужой парус. Однако расстояние было ещё велико, и разобрать, кто идёт, не было никакой возможности. Велев вахте наблюдать за чужаком, парень спустился на палубу и вернулся к скучным обязанностям.
  Спустя час парусник приблизился настолько, что стал виден и без помощи оптики, хотя разглядеть его флаг было всё ещё невозможно. Но кем бы он ни был, он приближался, и Анисим отправил морехода будить капитана. Андрей появился на юте в одной рубашке и теперь стоял у борта, ёжась от холодного утреннего ветра, и рассматривал неизвестное судно.
  - Командуйте, приготовление, - коротко бросил он и отправился в каюту, одеваться.
  А на "Новике" закипела работа. Команда принялась открывать порты и выкатывать пушки, подносить к ним ядра и мешочки с заранее отмеренной долей пороха, разбирать оружие для рукопашного боя. Примерно через час стали уже явственно видны три высокие мачты и приподнятые нос и корма большого судна. Увенчанный пышной громадой белоснежных парусов, округлившихся под свежим попутным ветром, он являл собой великолепное зрелище.
  - Каракка, - со знанием дела произнёс Анисим, разглядывая судно. - Большая, тыщь двадцать пудов и человек шестьдесят точно имеет.
  - И вряд ли гданьская, - вздохнул Андрей. - Ладно, пойдём, посмотрим, кого бог послал. Коли нейтрал, просто помашем флагом, приветствуя. Только держись подальше, чтоб не напугать купчину.
  Шхуна и лодья неспешно двинулись в сторону гостя.
  Каракка продолжала надменно и невозмутимо двигаться среди волн, словно такая мелочь, как два небольших по сравнению с ней судёнышка, была недостойна её внимания. Хотя и без оптики было видно, что на купце всё готово к сражению.
  - Ладно, махните ему чем-нибудь и пойдём своей дорогой, - вздохнул Андрей, разглядев, наконец, под чьим флагом шло чужое судно. Заметив капитана, что в напряжении застыл на ахтердеке, князь поднял свою отороченную бобром шапку и учтиво поклонился. Капитан на секунду нахмурился, а потом старательно ответил ему тем же. Почему бы и не побыть учтивым, коли боя не предвидится?
  Так они и разошлись: одни огорчённые тем, что добычи не будет, а другие довольные, что не случилось драки.
  
  Понимая, что как только капитан каракки расскажет об утренней встречи, сюда вскоре примчится вся морская стража Гданьска, Андрей решил спуститься прямо к устью Вислы, обойдя "стражей закона" по дуге. А чтобы охватить как можно больше пространства, "Новик" и "Пенитель морей" стали двигаться этаким маятником, то сходясь, то расходясь друг от друга.
  Первым повезло именно "Пенителю". Отбежав от "Новика", он уже собирался возвращаться, как заметил вдали небольшой парус. Заинтересовавшись, Игнат продолжил бег и вскоре разглядел небольшую плоскодонную шкуту. Такие судёнышки были весьма распространены в этих водах, так как Пуцкий залив был очень мелководен, а небольшая осадка шкут позволяла им беспрепятственно ходить между Пуцком и Гданьском.
  Разумеется, кораблик был тут же перехвачен, хотя весь груз его состоял лишь из выделанных шкур и небольшого количества засоленного тюленьего мяса. Заставив мужичков потрудится, перегружая его в трюмы "Пенителя", Игнат с чистым сердцем отпустил пустую шкуту и направил лодью обратно на соединение к "Новику".
  "Новик" к этому времени так же сумел перехватить небольшой, тонн на тридцать краер, идущий в Гданьск из орденского Кнайпхофа. На нём, кроме привычных орденских товаров (поташа, смолы и зерна) находился и очень дорогой груз. А именно несколько бочек янтаря. Гданьскому цеху янтарных мастеров требовалось очень много солнечного камня, и их потребность не могла покрыть даже привилегия на свободное собирание и выкапывание янтаря для северо-западных земель Польши, а потому его по-прежнему продолжали покупать у Ордена. Что ж, очередному купцу из Гданьска с интересной фамилией Яски очень не повезло. Зато повезло Андрею, тем более теперь он не собирался продавать его в Любеке, как в прошлый раз, а думал отправить на рынки востока, где тот ценился куда дороже. Ну а как беспошлинно довезти его до переволоки на Дон он уже давно разузнал.
  Вообще судоходство у устья Вислы было более развито и целей попадалось очень много. Вот только это были всё те же небольшие шкуты, краеры и баржи, везущие небольшое количество в основном местного товара. Ну и рыбаки. Больших доходов с такого каперства не насобираешь.
  Очередной рыбацкий баркас попался далеко за полдень, однако на этот раз рыбакам повезло: они смогли убраться в реку целыми и с уловом. Просто потому что одновременно с ними был замечен большой купец, идущий со стороны Гданьска. Это вновь была каракка, но на этот раз над нею реял красный флаг с белыми крестами. "Новик" быстро перекинул паруса и резко завалился налево, идя наперерез купцу. Даже если он доверху забит одним зерном это был неплохой куш.
  Ухнула одна из носовых вертлюжных пушек, предлагая гданьчанину лечь в дрейф. Андрей всё же надеялся обойтись без боя, ведь даже обычный экипаж каракки был весьма многочисленнен. Однако купец попался неробкого десятка. В подзорную трубу было хорошо видно, как заблестела сталь доспехов, спешно одеваемая его людьми.
  - Что ж, если враг не сдаётся, его уничтожают! - вынес князь своё резюме и дал отмашку канонирам и рулевому.
  Последний решительно положил колдершток на правый борт, предоставляя возможность канонирам сделать прицельные выстрелы. Один за другим единороги выплюнули в сторону каракки языки пламени, окутав шхуну серо-белым дымом, тут же, правда, снесённого ветром за противоположный борт. Залп оказался удачным, от купца во все стороны полетели осколки дерева и обрывки снастей. Но самым главным было то, что корабль на время потерял управление, так как рулевой был или убит или ранен, и выпустил румпель из рук.
  В результате каракка рыскнула в сторону и потеряла ветер. Прямые паруса на обеих её мачтах обстенились - плотно облепили такелаж, а косая бизань затрепыхала, ловя воздушный поток. Судно стало заметно терять скорость, чем не преминул воспользоваться Андрей.
  Нет, идти на абордаж он не стал, и без трубы было прекрасно видно, что в больших марсовых корзинах на мачтах было полно изготовившихся к бою стрелков из луков и арбалетов. По ним уже палили его марсовые, но большого урона пока не нанесли. Так и зачем подставляться?
  - По рангоуту, залпом, пали! - скомандовал он, и вскоре "Новик" вновь содрогнулся всем корпусом.
  Шхуна плясала вокруг потерявшей ход каракки словно охотничья собака вокруг добычи, каждый раз нанося укус и отбегая в сторону. К сожалению, высокий борт каракки не позволял эффективно выкашивать её экипаж картечью из бортовых орудий, но зато марсовые пушечки старались вовсю. Единороги же палили цепными ядрами и на пятом залпе им, наконец, повезло. С громким треском грот-мачта повалилась в строну, одним за другим обрывая ванты и снасти и с плеском рухнула в море. А вместе с ней упала и самая большая марсовая корзина, заодно предоставив набившимся в неё людям возможность не утонуть в морской пучине, куда их сразу потянули тяжёлые доспехи.
  - К абордажу!
  "Новик" резко взял в сторону и быстро развернувшись, оказался прямо под кормовым подзором каракки, оказавшейся совсем уж неповоротливой с таким плавучим якорем, как рухнувшая мачта. Вверх полетели абордажные крючья стараясь зацепиться за высокую корму. Первые смельчаки, заранее облепившие ванты шхуны, уже прыгали на чужое судно, паля по его защитникам из мушкетонов. Вслед за ними начали бешено карабкаться на борт корабля и остальные бойцы.
  С криком и матом, корсары щедро сеяли смерть на широкой и залитой солнцем палубе. Как бы не были умелы купеческие охранники и простые матросы, но противостоять одетым в железо воинам они долго не могли. Абордажники пронеслись по палубе, словно раскалённый нож сквозь масло, оставив после себя неподвижные или корчащиеся тела, чья кровь от качки растекалась по палубе.
  Дольше всех продержались стрелки в корзинах, но и они не хотели умирать, а потому хоть и последними, но сдались на милость победителя. И оказались самыми многочисленными из выживших.
  - Ну и какого чёрта вы сопротивлялись, придурки, - выругался Андрей, с нетерпением ожидая доклада о потерях. Однако он оказался куда лучше, чем тот думал. Торопливый подсчёт показал, что только один дружинник был убит стрелой попавшей в горло, а ещё пара лишь слегка ранены, но остались в строю.
  Это было просто великолепно, ведь на каракке, как выяснилось, было почти шесть десятков человек, выжило из которых едва два десятка. Капитан погиб одним из первых, а вот купцы оказались вполне себе живы. Их со смехом и зуботычинами вытаскивали из всех корабельных закоулков и сгоняли на корму, где устало облокотившись о фальшборт, стояла мрачная фигура князя.
  Оглядев исподлобья порядком струхнувших купчиков, Андрей перегнулся через планширь и громко крикнул вниз:
  - Вахтенный! Корабли расцепить и привести по ветру.
  А потом вновь оглядел согнанных в кучу людей.
  - Вы прекрасно видели мой флаг, но не отговорили капитана. На что вы рассчитывали? Молчите? Ну-ну. Думаете легко отделаться? Увы, господа коммерсанты. Открыв огонь по моему кораблю, вы подписали себе приговор. Теперь я не отпущу вас, как тех, кто покорно спускал предо мною паруса. Теперь вы все должны мне денег. И сейчас получите бумагу и чернила и начнёте писать письма родным.
  - А если я откажусь, - вдруг подал голос рыжий средних лет, купец. - Утопишь?
  - Зачем? - искренне удивился Андрей. - Знаешь, как мне не хватает рабочих рук. Да тот же лес валить нужно постоянно. Думаю, провести остаток жизни рабом-лесорубом тебя больше прельстит, чем платить мне деньги за выкуп. Как видите, я вполне демократичен и предоставляю вам самим выбрать свою судьбу, - добавил он с кривой усмешкой.
  Купцы поняли всё правильно, и отказываться чиркнуть пару строк не стал никто.
  Оставив их заниматься чистописанием, Андрей направился в сторону боцмана, который давно уже мялся в сторонке, остановленный властным жестом командира.
  - Ну что?
  - Это просто кладезь, командир! Бочки с золой и поташем на 30 лаштов, 3 сотни досок, бочки с дёгтем на 10 лаштов, 50 лаштов зерна, 20 пудов свинца и 125 пудов меди. Хорошо купчишки поторговали.
  - Очень хорошо, - задумчиво согласился князь.
  
  Теперь им предстояло срочно подготовить каракку к плаванию, потому как экспресс-опросом выживших выяснили, что корабли морской стражи ушли таки к Хелю и, если они там задержались, то вполне могли расслышать пушечную канонаду. А ходу им оттуда до устья три-четыре часа. Да и с крепости, чья высокая башня хорошо была видна отсюда, давно уже послали гонца в город. И если там ещё кто-то остался, то гостей, возможно, стоит ждать и пораньше.
  Однако первым всё же появился "Пенитель морей". Ему тут же отсигналили, чтобы находился рядом. Вдвоём уже можно было и повоевать с любым, кто захочет отобрать у корсаров их приз.
  Но таких желающих не нашлось. Видимо корабли морской стражи решили пробежаться вдоль косы и тем самым позволили двум волкам уйти самим и увести свою добычу.
  
  Однако аппетит, как известно, растёт во время еды. А ведь приближалось время ежегодной ярмарки и количество кораблей, идущих в Гданьск, скоро должно было возрасти в разы. Следующие несколько дней экипажи каперов матерясь перегружали товары с одних призов на другие. То, что было необходимо самим или котировалось на родном рынке, отправляли под конвоем "Пенителя морей" домой. А всё остальное постарались по максимуму запихать на каракку и один из больших хольков, которые Андрей под охраной "Новика" и повёл в Любек.
  
  На этот раз в Траве он заходил на небольшой пинассе, которая нашлась на каракке, оставив корабли на рейде недалеко от устья реки. Поставив парус в помощь гребцам, пинасса довольно ходко шла против течения, преодолев путь от Травемюнде до Любека за каких-то восемь часов. Несмотря на предварительные договорённости, Андрей всё же не был совсем уверен, что купец сдержит слово. Да, он помнил высказывание про триста процентов прибыли, да и из истории знал, что банальной скупкой пиратской добычи занимались даже короли. Деньги, как говорится, не пахнут. Но ведь всегда может найтись какое-нибудь "но".
   Однако немец не подвёл и уже через сутки каракку и хольк ввели в реку и, не доходя до Любека, привязали у небольшого деревянного пирса на одном из многочисленных участков, приобретённых за последнее время Мюлихом.
  Вообще купец на сделке неплохо заработал, ведь часть товара он, как крупнейший в Любеке торговец медью, оплатил именно металлом, причём если пиратскую добычу он брал со скидкой, то медь продавал вполне по любекским ценам - одна любекская марка за лисфунд - фиксируя её как вполне честную сделку. Но Андрей не возмущался, всё одно каждый пуд на Руси принесёт ему прибыли минимум в 50 новгородок, что с учётом перевозки и таможен давало князю не менее 30% прибыли. А если учесть, что ему медь только для собственных нужд требовалась в огромнейших количествах, то такое решение вполне устроило обе договаривающиеся стороны.
  Остальную часть Мюлих оплатил серебром: шиллингами, зекслингами и дешёвыми виттенами из низкопробного серебра в 5,5 лотовой пробы, что было тоже неплохо, учитывая тот серебряный голод, что царил на Руси. За небольшой процент на любом монетном дворе эти деньги легко можно было обратить в московки и новгородки, дабы оплачивать труд его людей и наёмных рабочих. Или использовать их для закупки наиболее ценных товаров, благо любекские деньги принимали в любых городах балтийского побережья.
  В результате, погрузив всё на "Новик", князь покинул гостеприимный город и в очередной раз взял курс к мысу Хель.
  
  *****
  
  Близился рассвет, а вместе с ним на море медленно наползал туман. Боцман "Морской феи" - крутобокого холька, построенного на верфях Гданьска всего пару лет назад - Клаус Вигбольд проснулся от тишины и какого-то неприятного предчувствия. Всё же не стоило, наверное, бросать якорь на рейде, но что делать, если их судно не успело засветло войти в реку? А виноват был во всём этот русский разбойник, что повадился грабить корабли прямо под носом у морской стражи. Капитан решил обойти Хель, где тот часто поджидал свою добычу, по широкой дуге и слегка не подрассчитал. В результате лишь огонь, зажжённый на башне крепости Вислоустье, показал им, где находится берег. Но входить в сгущающихся сумерках в Вислу ни капитан, ни лоцман не решились. Тем более, что дневной бриз уже сменился ночным. Так что лоцман так и убыл на лодке обратно на берег, а хольк бросил якорь и стал ждать утра и попутного ветра. Впрочем, он такой был не один: на рейде мирно ночевало ещё пятеро торговцев и корабль морской стражи.
  Клаус откинул стёганное одеяло и тяжело спустился с лежака. Хоть хольк и был новеньким, но матросы всё так же ютились в низком кубрике, в носовой части судна и спали на голой палубе, лишь изредка подстелив что-то типа матраса. Это лишь у него, согласно чина, была своя отдельная лежанка, намертво прибитая к носовой переборке. Что ж, он привык к подобному неустройству корабельной жизни, а за долгую практику знавал корабли, на которых матросы даже крыши не имели над головой и спали под открытым небом. Зато кормили на "Фее" неплохо, да и платили, надо сказать, вовремя и вполне изрядно, так что грех было жаловаться. А небольшое неустройство в походе и перетерпеть можно.
  
  Их судно вернулось с товарами из самого Брюгге и матросы с нетерпением ожидали возвращения домой и возможность обнять жену или облапать подружку в ближайшей таверне. Потому неожиданную ночёвку они встретили глухим ворчанием и под вечер, тайком от начальства, раздавили припрятанное ещё с последнего порта винцо. Клаус, которому матросы поднесли большую кружку, закрыл на всё глаза. В конце концов, до свинячьего визга никто напиваться не стал, а так хоть порадовали себя, вон и ворчать перестали. Да и на корме, где располагались каюты капитана, навигатора и пассажиров тоже вряд ли сидели в трезвости. В общем, все всё понимали и просто делали вид, что ничего не замечают.
  А под утро старого моряка словно кольнуло что-то. Не понимая, что тому было причиной, Клаус решил прогуляться по палубе. А заодно и вахту проверить. Вдруг уснул кто, чёртовы дети!
  Накинув куртку, он не спеша вышел на палубу и огляделся. Всё окрест было плотно окутано влажным и непроницаемо белым дымом тумана. Где-то совсем рядом смутно просматривались кормовые огни какого-то судна. И тишина! Лишь равномерный плеск волны о борт прерывал её.
  Клаус медленно обошёл весь корабль, поверив всех и выдав люлей задремавшему возле румпеля ютовому. А нечего дрыхнуть на вахте! Потом, поёживаясь от холода, остался на палубе ждать появления солнца. Которое, видимо, уже поднялось из-за горизонта, ведь на востоке сквозь туман уже проступала еле различимая розоватость. Через некоторое время подул береговой ветер, и стало заметно светлее. Туман исчезал как-то неприметно, хотя очертания большого корабля стоящего на якоре, стали более явственными.
  И тут идиллию туманного рассвета разорвали пушечные залпы, заставив старого боцмана подскочить от неожиданности.
  Вдруг из серых клубов тумана, словно призрак появился корабль. Молчаливо он проплыл мимо "Феи", нагоняя ужас на суеверных матросов, и вдруг резко довернув, с глухим стуком ударился о борт соседней карраки. И с него на борт обречённого купца горохом посыпались толи люди, толи призраки. Где-то в тумане вновь прогрохотали залпы и тут Клаус опомнился:
  - К бою, чёртовы дети! Не стоять! Герхард, бери людей и ставьте паруса. Живее, мать вашу!
  - Клаус, ты хочешь сражаться с призраками? - в глазах Герхарда плескался ужас.
  - Тупица! Призракам не нужны пушки! Это тот русский пришёл по наши души!
  Тут боцман увидал капитана, что выскочил на палубу, разбуженный грохотом залпов.
  - Герр капитан, - бросился боцман к нему. - Велите рубить якорь и ставить паруса. Мы ещё можем спастись.
  - Да-да, капитан, - в расширенных от страха и непонимания глазах выскочившего вслед за капитаном купца, бывшего одновременно и хозяином холька, проступило здравомыслие. - Командуйте!
  Вот только капитану - старому морскому волку, исходившему множество морей вплоть до испанского побережья - приказывать было не нужно. Он уже и сам разобрался в ситуации и теперь его зычный голос погнал матросов по местам.
  - Боцман, руби канат, - рявкнул он на Клауса и тот бегом бросился к шпилю. Всё верно: времени, чтобы вытягивать якорь, просто не было. Подхватив принесённый кем-то топор, он несколькими ударами обрубил пеньковый канат и хольк начал медленно дрейфовать по рейду. Но тут матросы, подгоняемые Герхардом, распустили парус на фок-мачте, и тот обвис, покрывая мачту огромным полотнищем с множеством складок. Однако это продолжалось недолго и вскоре, поймав воздушный поток, парус сначала затрепыхался, а потом выгнулся, распрямляясь.
  Так и стоя с топором возле шпиля, боцман обернулся. Пират уже закончил с караккой и теперь спешно освобождался от спутавшихся снастей. Оценив его изящные обводы, Клаус понял, что их медлительной "Феи" от такого не уйти, если он обратит на них внимание. А ведь где-то в тумане, стремительно редеющем, скрывался ещё один пират.
  Однако им повезло. Русские, ну а кто ещё так нагло мог нападать на гданьские корабли в водах города, не стали гнаться за хольком, и тот спокойно смог уйти. Как потом выяснилось, из всех, кто ночевал в ту злополучную ночь на рейде, смогли спастись лишь они и большая каракка под флагом Висмара, которую пираты не тронули.
  Корабль же морской стражи был ими потоплен ещё в самом начале боя. Воспользовавшись туманом, один из русских кораблей приблизился к нему вплотную и вступил в бой. Увы, "Морской рысак" не смог оказать каперу достойного сопротивления, и был потоплен, даже не успев дать ни одного залпа в ответ. И это именно его расстрел и всполошил весь рейд.
  Когда хольк наконец-то ошвартовался в гданьском порту, Клаус и большая часть команды прямиком с борта направились в ближайший костёл, дабы возблагодарить господа за чудесное спасение и лишь только потом старый боцман пошагал до дому, где его ждали жена, дети и первый внук.
  
  *****
  
  Когда корабли с призами вновь оказались возле Тютерса, вся прошлая добыча уже была пристроена и островные склады изрядно опустели. Деятельный Малой, приплывший из Норовского, тут же принялся сортировать полученную добычу, делая сразу и примерную оценку захваченного.
  Когда он озвучил, сколько Компания заработала на каперстве, у Андрея чуть глаза на лоб не вылезли. Пятьдесят тысяч! Правда треть в государеву казну отошла, но всё одно это очень много. Если кому не ясно, то государь всея Руси Василий III Иванович собирал налогами триста тысяч рублей. А тут казначей доведёт, сколько ему один подданный денег отвалил. И как бы последнему не восхотелось прибрать к рукам столь прибыльный бизнес. В истории и за меньшее врагом делали. А на Руси, как известно, Бастилий не водилось!
  А ещё из оставшихся средств Малому на торговлю отложить требовалось. Потому как дело Русско-Балтийской торговой компании росло и требовало дополнительных инвестиций. Вытянутый из небытия бывший студент оказался великолепным организатором, тянущим на своих плечах всю торговую составляющую его балтийской аферы. Подумать только, и такого человека после смерти архиепископа Геннадия просто задвинули, словно ненужную вещь, да ещё и костром грозились. Ох, в сотый раз стоило мысленно сказать спасибо дяде, что в своё время похвалился наличием дипломированного дьячка.
  А ведь ещё и родне подарков набрать стоило. Да поднести с вежеством, не мелочась. Потому как случись что, кто будет его бедную шкурку спасть? Пушкин? Так его предки ещё по Африке голышом бегают. Нет, именно родичи встанут между опальным родственником и государем, вымаливая тому прощение. И ведь вымолят, коль сразу не казнят: сколь раз такое бывало. А уж от другого клана и вовсе иной защиты не найти. Так что эти траты и не траты вовсе получаются, а инвестирование в себя любимого.
  Но всё одно тысяч пятнадцать-двадцать вполне себе оставались в его распоряжении. А имея столько денег, сколько дел можно сотворить! Имея дико низкие цены на холопском рынке из-за переизбытка полона, можно было заселить все вотчины и тем самым на первых порах поднять их доходность экстенсивным путём. Потому как промышленному развитию той же камской вотчины мешало отсутствие приличной кормовой базы. С учётом урожайности, для содержания одного рабочего нужно было пять-шесть крестьян с крепким хозяйством. А ведь только на одном медеплавильном заводе у него было 50 ровщиков (шахтёров, что добывали медь) и 5 мастеров-литейщиков. Вот и считайте, сколько крестьян только на них надобно. А помощники да ученики литейщиков? А углежоги? А солевары? А школа? Ведь кормить-то нужно всех!
  В общем, оставалось только за голову хвататься, словно и без того проблем было мало.
  
  Вот чтобы не ломать сей весьма нужный предмет, Андрей решительно отбросил все мысли и решил сосредоточиться на ближайшем деле. А оно было двоякое. С одной стороны - государево, а с другой - лично дядево. Просто Немой пожалился как-то, что свеи в очередной раз побили сборщиков налогов, что отправились вглубь Корельского уезда Водской пятины. Андрей поначалу не понял, в чём тут дело. Там, в 21 веке все как-то привыкли, что Финляндия это Финляндия и граница с нею всегда проходила примерно в одних и тех же местах. Вот только всё оказалось отнюдь не так просто.
  Когда-то финские земли входили в Водскую пятину Великого Новгорода, где предприимчивые купцы собирали дань мехами и железом. А потом на эти земли пришли шведы. Воспользовавшись тяжёлым периодом, они к 1293 году захватили три новгородских карельских погоста, а также заложил Выборгский замок. В 1295 году захватили Корелу, а в 1300 году заложили крепость Ландскрону в том месте, где Охта впадает в Неву.
  Поняв, что своих сил им не хватает, новгородцы обратились к московскому князю Юрию, старшему брату Ивана, ещё не ставшего Калитой. В результате, после многочисленных стычек, 12 августа 1323 года в крепости Орешек встретились два посольства и князь Юрий Московский от имени Новгорода и Маттиас Кеттильмундсон от имени малолетнего шведского короля Магнуса IV, заключили мирное соглашение, оставшееся в истории как Ореховецкое. Согласно ему к шведам отошли три погоста, отданные князем Юрием "по любви" (потому как отбить их обратно сил у Новгорода не было), и была установлена первая в истории русско-шведская граница. Карельский перешеек разделялся надвое, - западная часть отошла к Швеции, восточная - к Новгороду. Граница проходила по реке Сестра, от её истока к северу по болотам, затем проходила почти полностью по Вуоксе с незначительными отклонениями в пользу Швеции; доходила до озера Сайма, а затем граница шла почти по прямой линии до берега Ботнического залива у впадения в него современной реки Пюхяйоки. Таким образом, Новгородская республика получила довольно широкий выход к Ботническому заливу, вот только воспользоваться этими приобретениями по уму новгородские олигархи так и не смогли.
  Земли те были слабо заселены и недостаточно освоены, и Новгород выходом в залив не воспользовался. Мужи новгородские мыслили всё так же категориями раннего Средневековья и отставали от европейцев в этом вопросе на пару столетий, если не больше. Брать дань с чухонцев - да не вопрос, это завсегда готовы! Совершать грабительские походы - да аналогично! Но вот массовое крещение и закрепление территории за собой? А вот этого не было.
  Зато данным обстоятельством неплохо воспользовалась Швеция, постепенно, без крупного военного конфликта, освоив земли Эстерботнии, и таким образом лишив Новгородскую республику этой территории. Шведы всерьёз взялись за дело колонизации тамошних земель и аборигенов - замки и торговые поселения, поток переселенцев (пусть небольшой, но всё же), крещение туземцев в истинную веру. В общем, шведы обживались здесь всерьёз и надолго.
  Причём временами действовали даже дерзко, вовсе без оглядки на заключённый договор. Тот же Олафсборг был ими поставлен по своему хотению, хотя по Ореховскому миру запрещалась строить замки и крепости рядом с границей. Так ведь мало того, шведы не просто построили укрепление, они ещё и залезли вглубь новгородской территории на пять километров, потому как именно там место было очень удобное. Крепость встала так, что контролировала все окрестные водные просторы. Зато навести мосты к ней было не так-то просто, ведь рядом с замком было достаточно сильное течение. А чтобы оправдать такую наглость, шведы и вовсе изготовили подложный договор, в котором описывалась выгодная для них граница.
  Московские государи, конечно, были возмущены подобным нарушением договора и несколько раз воевали со шведами, восстанавливая статус-кво, вот только граница так и продолжала существовать в рамках, установленных Ореховским договором лишь юридически, а в реальности сил и желания на освоение тех земель у Руси не было. Но иногда новгородские наместники всё же вспоминали о тех территориях и даже пытались взять с них дань, однако эти попытки чаще всего оканчивались кровью. Шведы на эти земли не пускали не только сборщиков дани, но и купцов, что уж совсем не лезло ни в какие ворота и прямо противоречило условиям договора.
  В общем, дядя, получив подобный щелчок по носу и заваленный жалобами купцов на разбойные действия шведов, попросил глянуть, а что там, на морском бережку твориться. И Андрей пообещал глянуть.
  
  И вот теперь, выполняя обещание, два русских корабля покинули нарвский берег и прямым ходом двинулись в сторону Аландских островов. Нет, в Кастельхольм, которым несколько лет управлял отец будущего шведского короля, они заходить не стали. Не с руки, так сказать. Они просто обошли архипелаг по глубоководному проливу Сёдра-Кваркен, счастливо избегнув встречи, что с блокадным флотом датчан, что со шведскими и ганзейскими прорывателями сей блокады, и углубились в Ботнический залив, более известный на Руси, как Каяно море.
  Следующие двое суток они стремительно неслись по заливу, распугивая рыбаков и небольшие купеческие суда, пока не миновали пролив Норра-Кваркен, а уже оттуда повернули в сторону будущего городка Оулу. Почему туда? Так понятное дело! В договоре-то пограничной рекой некая Патеоки указана. А где её искать? Нет, может, кто из стариков новгородских и знает, вот только пока их отыщешь. И это ещё при условии, что не выселили такого знатока в своё время куда-нибудь в низовые земли. А вот Оулу в Новгороде помнили. Ещё бы, ведь наиболее важной из рек русской Приботнии была река Оулу (Овла по-русски), связанная старинным водным путём через систему озера Пиелисьярви с Беломорской Карелией и с карельским Приладожьем. Именно по ней новгородцы и попадали в Приботнию, и по ней же происходили торговые сношения Приботнии с Новгородом. Экономические и политические связи новгородцев с морским приботническим побережьем и с населением других рек Приботнии, также впадавших в Ботнический залив, тоже проще всего было осуществлять из устья этой реки.
  Потому и шведы свою первую крепость в тех местах поставили именно там, как в месте наиболее значимом в стратегическом и экономическом отношении. И не спроста именно там, в следующем веке появилась шведская военно-морская база Улеаборг. Да и люди, что сумели добраться до тех краёв в недавнем времени имелись в Новгороде. Один из них - купец Мишук Онисим сын по прозванью Хват - находился сейчас на "Новике". Вон он, стоит на баке и внимательно вглядывается в морской простор. А лет пятнадцать назад тогда ещё молодой и бедовый, сумел он проскочить вглубь Водской пятины и набрать мехов, смолы да железа у местных жителей. Но тут удача отвернулась от купца: налетели на него чужие воины, обоз пограбили, людей побили, а самому Мишуку с парой возниц едва удалось в лесу укрыться. Сколь они бродили по тем местам, он и сам не помнил, но на Овлу-реку вышли. Спустились вниз по течению и увидали, как в устье речном поднялся небольшой торгово-рыболовецкий посёлок защищённый деревянной крепостицей. Уж сколь раз на него новгородцы хаживали, а искоренить сей посёлок так и не смогли.
  
  Тогда он смог вернуться обратно на Русь и даже сумел отбить потерянное, но зло на шведов затаил немалое. И вот теперь купец плыл в те места, чтобы точно опознать селение и тем самым дать князю точку отсчёта. А заодно на месте разобраться, чем живёт поселение и сможет ли он там развернуться во всю ширь своей души.
  
  Подгоняемые попутным течением и крепким ветром, дующим в галфинд, корсарские корабли за два дня проскочили расстояние от острова Вайлгрунд до острова Хайлуто, что высился в море в двадцати пяти верстах от устья Овлы-реки, где и бросили якорь. Входить сразу в устье реки, не зная фарватера, Андрей посчитал большой глупостью. Так что великолепные пляжи западного побережья Хайлуто неожиданно превратились в место отдыха экипажей и абордажников. Погода стояла великолепная, и не скажешь что отсюда до Полярного круга всего-то двести километров. Да, суровая северная природа бедна яркими красками, но от этого места вокруг не становились хуже. А если учесть, что Финляндия, как и Карелия, весьма богата на различные месторождения, то приличных слов для описания умственных способностей новгородцев у князя не находилось.
  Пока основная часть людей отдыхала, как могла: жарила мясо, загорала под тёплым солнышком, а наиболее смелые даже умудрялись купаться - вахта бдительно несла службу и появление одинокого паруса не проворонила. Тотчас от борта "Новика" отошла пинасса, понравившаяся Андрею и оставленная им для себя, и, подгоняемая могучими гребками, стремительно понеслась наперехват.
  Простые рыбаки, возвращавшиеся с уловом домой, даже если б и захотели, не смогли бы ни убежать, ни сопротивляться тем, кто встал на их пути. Полные самых плохих предчувствий, они покорно перешли на борт пинассы, а их небольшое судёнышко было надёжно привязано за кормой.
  Через час после того, как наблюдатель рассмотрел чужой парус, рыбаки предстали перед князем, сидевшим в окружении своих офицеров и купца Хвата, который выступал и как переводчик. Чтобы получить максимум возможной информации, карелов подводили по одному, а зуёк старательно записывал их ответы. Князя интересовало многое, и потому опрос затянулся надолго. Зато и информации получили немало.
  То, что рыбаки оказались членами одной семьи мало кого удивило. Зато рыбаки практически сразу рассказали про одно из главных богатств местных земель. Точнее вод. Лосось! И ведь не скажешь, что про него совсем не знали: когда-то новгородцы на своих ушкуях приходили за ним сюда. Но с тех времён много воды утекло, давно перестали русичи посещать сии места, и об этом богатстве почти забылось в далёком купеческом городе. Зато про него хорошо помнили ганзейские купцы, что продолжали поставлять сюда соль, с помощью которой лосось консервировали и потом те же купцы продавали его богатым людям и в королевские дворы по всей Европе.
  Те же ганзейцы и присоединившиеся к ним местные торговцы кроме рыбы вывозили из этих мест ещё и смолу, дёготь и, разумеется, лес. Если верить рыбакам, то летом гавань и рыночная площадь посёлка буквально бурлили жизнью. Глядя в заблестевшие глаза Хвата, Андрей с усмешкой понял, что одного жителя для будущей колонии он уже нашёл. С другой стороны, нельзя объять необъятное и пусть Мишук впрягается в работу, неся заодно сюда и свои деньги. Нет, разумеется, Руссо-Балт (ага, вот так простенько и со вкусом, а с другой стороны - чего голову ломать, коли до нас уже давно всё придумали) не бросит эти места на произвол судьбы и откроет здесь своё отделение. Но зачем же одному горбатиться?
  А то, что отсюда можно было многое поиметь, Андрей знал из истории. Шведы ведь не дураки были. Так что пора вспоминать, что земли эти русские, а шведы тут интервенты чистой воды. Но тут возникала одна трудность. Василий Иванович, конечно, до своего сильно зол был, но и чистый беспредел мог не потерпеть. Да, земли эти русские, и договором со шведами от 1510 года подтверждённые, но шведы скоро станут подданными Кристиана, который числился ближайшим союзником (и даже вполне себе неплохо помогал в трудные годы). И вот как бы политическая целесообразность не вытеснила всё иное. А то взъерепенится государь за побитие союзных подданных, упрётся в то, что, мол, полюбовно всё решить было можно и не докажешь ему ничего. Ведь вполне может и такое быть - границы Ореховецкого договора датский король тоже признавал. И вполне мог устроить вывод своих людей и передачу поселения русским. Хотя мог и не устроить, кто их, королей этих знает. Но вот то, что править Швецией Кристиану предстояло всего два года, так про то только Андрей и знал. С другой стороны, отчего бы и не подождать эти годы? Подкопить людишек, дабы было кого селить, поговорить с церковными иерархами, чтобы не допустили ошибок прошлого, уговорить государя взять ту землю под свою крепкую руку, заодно и демаркацию границы проведя, а как смута наступит - отхватить всё разом и поставить Вазу пред свершившимся фактом. Тоже ведь вариант. Так что наскоком тут решать не стоит, а вот информацию собрать нужно.
  Так что за рыбаков взялись всерьёз и те показали, что у реки стоит деревянная крепость, которая служит для защиты поселения от набегов. Впрочем, самих набегов давно уже не было, так как местные племена ему давно находятся под окормлением шведских церковников, что несут веру в Христа диким язычникам, а схизматикам-новгородцам хватило одного раза, чтобы забыть дорогу сюда. Ныне управляет крепостью и округой шведский рыцарь Ивор Лоде и у него довольно много воинов. Сколько точно, рыбаки сказать не могли или не хотели, а пытать их Андрей не собирался. Уточнив кое-какие детали, он взял с собой старшего из рыбаков и полтора десятка людей, дабы совершить рекогносцировку на местности. Остальные рыбаки оставались в лагере в качестве заложников, но князь пообещал старику, что если всё пройдёт успешно, он всех отпустит и даже выкупит улов, который был уже изрядно распотрошён его людьми
  Вот так князь Андрей и появился впервые в Овле-городке, одетый в непонятное рубище и на пропахшем рыбой и морем старом баркасе.
  
  Устье реки было изрезано островами, организовав на которых артиллерийские батареи можно было надёжно перекрыть вход в гавань любому флоту. Однако пока что все острова стояли безлюдные и поросшие густым лесом.
  Миновав низменный Ольюсаари, делящий реку на две протоки, рыбацкий чёлн вошёл в широкую излучину Овлы. Андрей, внимательно осматривая окрестности, не забывал поглядывать и на гардемаринов, что наскоро делали кроки-наброски. До настоящей лоции этим рисункам было, конечно, далеко, но хоть какое-то представление о корабельном ходе они давали. Пресловутая крепость открылась взору, едва чёлн вошёл в протоку между очередными островами, хотя сам фарватер уходил значительно левее. Но князю куда важнее было рассмотреть укрепления. Что сказать? Поднявшаяся на левом берегу Овлы-реки, крепость представляла из себя небольшой четырёхугольный деревянный замок с пятью высокими башнями, окруженный земляными валами. И на неприступную, которую русские воины безуспешно пытались завоевать, как о том упоминается в новгородских летописях, вовсе не походила. Хотя помучиться на её высоких насыпях при штурме всё же придётся. А если там ещё и крепкий гарнизон с пушками, то крови прольётся немало. Впрочем, как справляться с деревянными стенами у него уже опыт имелся, да и просто так класть своих людей на бесплодные штурмы он не собирался при любом раскладе.
  Близко к крепости подходить не стали, обойдя её по дуге, но и далеко вглубь пройти тоже не удалось. Как и предупреждал рыбак, чуть дальше за крепостью начинались пороги, преграждавшие путь, отчего спускавшиеся сверху лодки предпочитали разгружаться перед ними.
  Сам посёлок вырос прямо напротив крепостицы на другом берегу реки. Вполне обычный для этих мест. Бревенчатые избы, возведённые на небольшом каменном фундаменте и рубленные в "лапу" были крыты тесом, древесной корой или дерном. Влияние же северной Швеции сказывалось в характерном множестве хозяйственных построек, важнейшие из которых составляли вместе с домом замыкающий двор четырехугольник, а остальные были расположены свободно за пределами этого двора.
  Широкие бревенчатые пирсы были практически пусты, если не считать пару коггов. Как объяснил рыбак, это купцы ожидали прихода каравана из верховьев Овлы. Выслушав его, Андрей лишь зло хмыкнул. Нетрудно было догадаться, что привезут на речных судах. Спрос на лес и смолу рос с каждым годом, а где, как не в Приботнии, имевшей большие массивы хвойных лесов, необходимых для смоляного производства её производить. Ведь не секрет, что три четверти смолы, которую будет производить в следующем веке Швеция, приходилось именно на финские провинции, и две третьих её шло на экспорт, пополняя казну бедного, в общем-то, королевства. Но корни тех событий произрастали здесь и сейчас. Шведам явно было плевать на договор, они пришли сюда всерьёз и надолго и теперь неторопливо укреплялись на дважды чужой для них земле.
  Рассмотрев всё, что ему было нужно, князь велел рыбаку поворачивать обратно и спустя пару часов вновь оказался на месте якорной стоянки. Пора было решать что делать. А пока рыбаков закрыли под замок, а их улов пустили на уху.
  
  Утром старый рыбак с удивлением сжал в мозолистой ладони тугой кошель с платой "за рыбу и работу", хотя сам давно свыкся с мыслью, что жизнь его и родных закончена. Он нисколько не обольщался на этот счёт, ибо давно понял, что пришедшие корабли под флагом никогда ранее им не видимым были кем угодно, только не торговыми. Да и не таким уж тупым деревенщиной был старик, в молодости ему посчастливилось немало походить на купеческих посудинах и он вполне смог опознать язык незваных гостей. Это были русские, и это говорило о том, что времена спокойной жизни в Улеборге заканчиваются. В преданиях стариков ещё живы были рассказы о походах новгородцев, желавших забрать эти места под свою руку. Но те всегда приходили из внутренних земель, и об их приходе в селении узнавали заранее. А эти пришли с моря, неожиданно. Вызнали все, что им надо и собирались просто уйти. Вот только не смешите старого рыбака про простое любопытство. Это явно была разведка. А если на простую разведку присылают два больших корабля, то кто придёт завоёвывать? У этого начальника людей если и было меньше, чем у коменданта крепости, то явно не на много. И пушки были куда крупнее тех, что стояли в крепости, уж он-то знал, ведь часто завозил свежую рыбу для гарнизона. И раз русский ушел, не причинив вреда ни селению, ни крепости, то это значит, что вскоре он вернётся с куда большими силами и тогда Улеборгу ни спасёт уже ничто.
  
  Разложив перед собой чистый лист, Ивор Лоде крепко задумался. В отличие от простого рыбака, он прекрасно знал на чьих землях стоит Улеборг. И ему сильно не нравилось известие об интересе русских к его крепости. Ведь сюда он попал по протекции, и это был его шанс сделать карьеру. Род Лоде принадлежал к тем аристократическим семействам, что имели лёны в разных странах. Однако в знаменитом Брункенбергском сражении его отец встал на сторону союза Стуре и Аксельссонов, что, возможно, было ошибкой и не принесло им богатства. Практически весь шведский лён был либо утерян в годы безвластия в борьбе с сильными соседями, либо давно заложен или вообще продан. А последние владения в Дании, как и у других шведских дворян поддержавших регента, были конфискованы королём Гансом I. И даже признание Стеном Стуре принца Кристиана наследником шведской короны не вернуло их. Так что Ивор нисколько не завидовал своему старшему брату Нильсу, которому на условиях майората достался старый и обветшавший замок отца и немного пахотной земли, сдаваемой бондам в аренду. Впрочем, ни для кого не было секретам, что большинство фрельсов Швеции было бедно и мало отличалось от верхушки зажиточного крестьянства. Вот только Ивору такая жизнь была не по нутру. Ему посчастливилось однажды побывать в Дании, и он хорошо насмотрелся на жизнь тамошних дворян и наслушался рассказов путешественников, приехавших из имперских земель.
  Впрочем, как второму сыну, ему мало что светило, а потому он рано начал оббивать пороги более удачливых родственников и со временем добился своего. Да, его засунули сюда, в финскую глушь, дабы просто избавиться от бедного, но настойчивого просителя, но получилось так, что тем самым он вытянул свой счастливый билет. Будучи комендантом заштатной крепостицы, молодой Лоде, разобравшись в хитросплетениях местной деловой жизни, смог неплохо обогатить свой карман, и был ныне куда богаче, чем братец Нильс.
  И вот теперь над всем его благополучием нависла нешуточная опасность. А что самое плохое - русские удачно подгадали со временем. Швецию давно раздирала смута. Государственный совет, ведомый архиепископом Тролле, открыто выступал против планов регента Стуре. И в эту бучу с большим удовольствием вписался новый датский король, когда-то признанный тем же регентом наследником шведской короны. И что с того, что замок архиепископа ныне был разрушен, а сам он оказался в тюрьме? Кристиан не желал мириться с таким положением дел, и вся Швеции жила в ожидании нового вторжения, стеная от блокады, устроенной датским флотом и каперами. А это значит, что никаких сил ему в помощь выделено не будет. Когда вершатся великие дела проблемы далёких окраин отходят в сторону. И если русские всё же придут, то Улеаборг Слотт вряд ли устоит. А русские придут, ведь они считали эти земли своими и, как известно, были союзниками Кристиана.
  Нет, фрельс Ивор Лоде не был трусом, и он собирался до последнего защищать вверенную ему крепость, но при всём притом он был и благоразумным человеком. Осенние шторма не дадут русским атаковать крепость в этом году, флота вторжения в заливе не было, иначе разведчики не уплыли бы вместе. А значит, надо будет собрать всё самое ценное, что накопилось у него здесь и переправить с ближайшей оказией в Швецию, дабы если господь позволит ему остаться в живых, то ему бы не пришлось начинать всё сначала. Так что дел, которыми нужно было заняться, кроме, разумеется, подготовки крепости к возможной осаде, у него хватало.
  Но для начала нужно написать донесение в Стокгольм...
  
  Глава 5
  
  Штормлива осенняя Балтика. Неприветлива. Море отливает свинцом. Крупные волны, ударяясь о борт, перекатываются через палубу, и при каждом ударе корабль вздрагивает и кренится.
  Три дня шумел Ботнический залив, не давая каперским кораблям достичь Аландских островов. Три дня команды боролись со стихией, не давая ей утопить или выбросить корабли на берег. А когда шторм, наконец, прекратился, оказалось, что отнесло их немного в сторону.
  Накинув на плечи кафтан, Андрей поднялся на палубу и жадно глотнул свежий, солоноватый воздух. Море, словно отдыхая от бешеной пляски, едва вздымалось, слегка покачивая шхуну. Пробивающееся сквозь разрывы туч солнце играло бликами на воде и сырой палубе. Недалекий берег, поросший лесом и густыми зарослями начавших желтеть и краснеть кустов, выглядел диким. Впрочем, для этих мест это была привычная картина: Норрланд был всё ещё слабо заселён, и кроме Евле не имел к северу ни одного города. Хотя те же Умео и Лулео уже существовали, но это были небольшие сельские поселения с портом, которым ещё век предстояло ждать, прежде чем им присвоят права города.
  Склонившись на борт, князь долго слушал мягкие всплески воды, пока его не отвлёк штурман, как всегда сопровождаемый гардемаринами, проходящими навигационную практику.
  - Княже, думаю вон тот торговец нам лучше расскажет, в каких водах мы очутились, - произнёс он, указывая куда-то в сторону моря.
  Подняв взор, Андрей рассмотрел идущий под всеми парусами большой и пузатый купеческий корабль. Вскинув подзорную трубу, он долго рассматривал парусник, на поверку оказавшимся шведским. Это сильно заинтересовало Андрея: он уже знал, что практически всю шведскую внешнюю торговлю держали в руках немецкие, главным образом любекские, купцы, а сами шведы редко ходили за море. А тут довольно крупный корабль явно кого-то из местных. Для кож и коровьего масла слишком большая посудина. Так что явно следовало поинтересоваться: что же у того находилось в трюме. Наблюдаемый им воочию наглый захват принадлежавшей Руси земли давал ему пусть и скользкий, но повод навести в местных водах свои порядки.
  - Вахтенный! Корабль к бою изготовить! Рулевой, курс на купца!
  Безмятежная тишина, царившая на "Новике" была грубо оборвана трелью боцманской дудки. Затопали по палубе матросские ноги, заскрипели просмоленные канаты, захлопали поднимаемые паруса.
  Когда шведы разглядели опасность, на палубе началось настоящее столпотворение. Даже не думая о защите, человечки на палубе засуетились, торопливо спуская лодки на воду, а большой баркас, шедший на буксире за кормой, подтянули ближе, чтобы гребцы могли спрыгнуть в него. Андрей усмехнулся. Поздно. Ветер дул от берега, и шансов у шлюпок уйти от кораблей не было.
  Спустя час русские уже хозяйничали на борту кургузого судёнышка. Пленных брать не стали, лишь уточнились у них, догнав ближайшую шлюпку, о своём местоположении. Оказалось, что шторм отнёс их к устью реки Далэльвен, а захваченное судно вышло из порта Евле, успокоенное известием, что корабли, блокирующие побережье, ушли. И вот такая оказия...
  
  Шведский парусник был явно не первой молодости, да и скроен был по старым лекалам. В длину он был не больше шхуны, зато гораздо шире её, что позволяло иметь вместительные трюмы, но делало ходоком весьма посредственным. Три мачты-однодревки заканчивались вместительными марсовыми площадками и были вооружены только прямыми парусами. Зато осмотр его трюмов дал хороший повод для радости.
  Казалось бы, что можно взять со шведского торговца, ведь всем известно, что шведы бедны, как церковная мышь. Основа их вывоза коровье масло, кожа да меха - товары явно не эксклюзивные. Оттого и города Швеции были невелики: самый крупный - Стокгольм - насчитывал в начале XVI века менее 8 тысяч жителей, а остальные и вовсе далеко уступали ему. Однако был у Швеции товар, чья ценность только росла с годами. С давних времён в средней Швеции росла и развивалась добыча железа, меди, а с недавнего времени ещё и серебра. Железорудное сырьё отличалось высоким качеством и издавна пользовалось спросом на мировом рынке, давая в скудную шведскую казну живительный ручеёк доходов от сборов и пошлин. А поскольку металла в мире требовалось всё больше, то не стоит удивляться возникшему у многих богатых семейств Европы желанию войти на шведский рынок, до того практически полностью монополизированный Ганзой. Ещё бы, только вывоз в Любек за последние два века вырос в пять раз. А экспорт меди и вовсе превышал по стоимости экспорт железа. Оттого-то те же Фуггеры с недавнего времени стали искать подходы к шведским рудникам.
  Так вот, совсем недалеко от залива, в котором по воле шторма оказались русские корабли, находилась Большая Медная гора, вблизи которой вырос шахтёрский посёлок Фалун. От него, через озеро Рунн можно было проникнуть в реку Далэльвен, а по ней, пусть и не самой удобной для сплава, спуститься к Евле. Этот старейший город на северном шведском плоскогорье Норланд был важным портом, через который уже больше века и вывозились в Стокгольм и Ганзу лес, медь и железо. И именно этими товарами был практически забит построенный на евлейских верфях старый парусник.
  Пока высаженная на его борт призовая команда готовила судно к движению, Андрей вызвал к себе командира "Пенителя морей" Игната, дабы поставить ему задачу по конвоированию и передать письмо для дяди, в котором он излагал результаты разведки и свои мысли по этому поводу. Ибо после прохода Сёдра-Кваркен кораблям предстояло разделиться...
  
  Сентябрь в Любеке месяц тёплый, хотя дожди явление отнюдь не редкое. Впрочем, это не сильно отражалось на жизни любекского порта. Тот, как всегда, был полон жизни. Среди сотен судов из разных концов Балтики и Северного моря довольно скромно смотрелись две каравеллы под синим флагом Руссо-Балта.
  Сразу после возвращения из Любека, Сильвестр Малой провёл ревизию корабельного состава компании. Его разношёрстность плохо сказывалась на конвойном ходе, вот и решился бывший ростокский студент провести оптимизацию. Смотрели-выбирали как среди трофеев, так и среди исконно своих, проводя совместные плавания, а заодно натаскивая в морском деле новых покрутчиков, пришедших на корабли, можно сказать, прямо от сохи. Ибо проблема кадров всё так же и стояла перед компанией: не смотря на противодействие гданьских разбойников, торговое мореплавание на Руси переживало своеобразный бум. Андрей знал (ну если верить историкам), что пик этого бума в его варианте истории пришёлся на следующий, 1520 год, однако как будет здесь, точно спрогнозировать уже не мог. Его действия по борьбе с гданьчанами (силой на море и дипломатией в совете Ганзы) уже сильно изменили новую реальность. Те же Таракановы ныне ежегодно посылали корабли не только в Любек, но и в Копенгаген, найдя таки там для себя подходящие товары. А им на пятки уже вовсю наступали другие: Боровитиновы, Крюковы, Старковы, Саларевы, Сырковы и Ямские. Эти богатейшие гости Новгорода нутром почувствовали прибыльность нового-старого дела и теперь стремились компенсировать своё отставание на старте. А ведь кроме них была ещё плеяда не столь богатых, но более многочисленных купцов, так же ходивших за море: Андрей Яска, Гридя (Григорий) Шубов, Иван Секирин, Гридя Боков, Иван Васильев и Семён Мижуев - это только небольшой список лишь новгородцев, донесённый историей до века двадцать первого. И всем им нужны были умелые мореходы. Купеческие приказчики буквально мелким ситом просеивали всё побережье, завлекая к себе умельцев всеми правдами и неправдами. Профессия морехода резко подскочила в цене, а спрос, как известно, рождает предложение.
  Прослышав о заработках, в Новгород и Ивангород потянулся различный люд привыкший жить по найму. Вот только умения в них было самый мизер. Мало кто уподобился хотя бы речным судовщиком поработать. Да и не каждый мог вынести трудности морской работы. Но компания брала всех, заключая хитро составленный крестоцеловальный ряд, по которому ежели кто к морскому делу был негоден, то переводился на берег, где работ так же хватало. Зато за сезон натаскать таких вот бывших крестьян на обычный физический труд матросов было вполне реально, что позволяло создать даже некий запас, из которого покрывались все потери в экипажах.
  Так вот, проведя ревизию корабельного состава, Сильвестр безжалостно отбраковал всех тихоходов и стариков. И теперь у компании осталось всего восемь торговцев: четыре двухмачтовых лодьи грузоподъемностью в шесть тысяч пудов и четыре трофейных каравеллы грузовместимостью от шести до двенадцати тысяч пудов. Вроде и немного, но для нынешних объёмов компании вполне хватало. Потому как возить воздух дело накладное. И вот пара каравелл с поздним товаром ныне стояла в Любеке, ожидая прибытия первой партии отобранных Мюлихом для найма людей.
  Кроме того вместе с ними прибыл в столицу Ганзы и Малой. Ему предстояло провести тут зиму, дабы совместить несколько дел сразу: присмотреть хороший товар, поработать с кандидатами на найм, и, главное, по весне выступить на съезде перед ганзейцами от имени купцов Великого Новгорода и новгородского наместника, наделённого государем правом вести дела с Ганзой. Бывший дьячок, кроме грамоты от Шуйского, имел ещё и кучу списков от купцов, обокраденных гданьскими каперами и новые каперские свидетельства, как доказательство вероломства одного из членов союза.
  Всё это было сделано по одной причине. Гданьский магистрат, обеспокоенный потерями своего торгового тоннажа, обратился в совет Ганзы с призывом соединенными силами покончить с русскими каперами, пока "русские не обрели истинного господства на море" и пока "это зло ещё не успело пустить слишком глубоких корней". Но Андрей, помня о казусе войны трёх восьмёрок, недаром готовился к такому обороту и ныне Малой готов был доказать, что это именно с гданьчанина Андриана Флинта началась каперская война между Гданьском и Русью. Тем более что жалоба на то ограбление ещё аж трёхлетней давности давно уже лежала в Совете и все гданьские жалобы пошли уже после неё.
  Разумеется, Андрей понимал, что своя рубашка ближе к телу и "Сомоса хоть и сукин сын, но это наш сукин сын", однако разногласия между Гданьском и Любеком продолжали нарастать, и, играя на них, единого фронта, направленного против русского мореплавания, можно было избежать. А это было главное, что сейчас нужно было Андрею.
  
  *****
  
  В небольшом двухэтажном домике на одной из узких улочек Любека с недавнего времени поселился относительно высокий, около 173 сантиметров роста, статный молодой человек довольно крепкого телосложения. У него было длинное, узкое лицо с низким, несколько покатым лбом и тяжелым подбородком. Одевался он довольно скромно, в основном в одежды тёмных цветов, но всегда носил с собой меч, явно демонстрируя своё отношение к дворянству.
  В Любек его привела нужда. Но нуждался человек не столько в деньгах (хотя и в них тоже), сколько в ином. И для этого иного ему нужна была вся сила купеческого союза. Он сразу заявился прямо в магистрат, надеясь решить свой вопрос относительно быстро. Однако эти чёртовы торгаши не любят спешить, во всём пытаясь отыскать свою выгоду. И потому сейчас молодой человек сидел на стуле возле распахнутого окна, пребывая в состоянии холодного бешенства. Бегать, просить, уговаривать - разве о подобном он мечтал в своё время. Но с судьбой не поспоришь. В конце концов, он сам выбрал свой путь.
  Громко топая башмаками, в комнату вошёл слуга, тут же поёжившийся от порыва холодного ветра из-за распахнутого настежь окна.
  - Там к вашей милости гости.
  - Кто-то из совета?
  - Нет.
  - От купцов?
  - Нет, по виду дворянин, но имени своего не назвал. Сказал, представится вам лично.
  Молодой человек стиснул ладонь на рукояти кинжала. Неужели ищейки короля так быстро нашли его? Да нет, не может быть, никто, кроме самых верных, не знал, куда он направится. А уж убийца тем более вряд ли придёт вот так, в открытую. И ему стало даже интересно: кого это судьба подсунула в этот раз. Поднявшись со стула, он прикрыл стрельчатую раму и повернулся к слуге:
  - Зови его сюда и сообрази чего: вино, там, закуски.
  - Да, ваша милость.
  Поклонившись, слуга выскочил за дверь.
  
  Посетитель оказался ещё более молодым человеком, чем он сам, одетым просто, но со вкусом. Он с благодарностью кивнул, усаживаясь на указанный стул, и с интересом принялся рассматривать хозяина комнаты. Вошедший слуга поставил на стол бутыль с вином и два оловянных бокала, после чего быстро удалился, повинуясь мановению руки хозяина.
  - Итак, с кем имею честь?
  - Моё имя Андрей, дорогой Густав, - немецкий у странного посетителя был неплох. - И у меня к вам небольшой разговор, который может иметь большие последствия.
  - Хм, заинтриговали, - Густав нахмурил брови. - Однако меня вы знаете, а вот я вас нет. Это, знаете ли, невежливо.
  - А если я скажу, что знаю больше, чем вы предполагаете, это тоже будет невежливо? - усмехнулся гость.
  - Вы так думаете? Так удивите меня, - тут молодой человек практически упал на стул и, закинув ногу на ногу, обхватил левой рукой голень правой ноги возле лодыжки.
  Гость поднялся со стула, подошёл к столу и налил в один из кубков рубиновой жидкости. Потом глянул на хозяина и подбородком указал на бутыль, что держал в руке. Уловив такой же молчаливый кивок, налил во второй кубок и, поставив бутыль, отошёл в сторону, предоставив хозяину возможность самому брать свой напиток. Тот вздохнул, но поднялся и, подойдя к столу, взял оставшийся кубок.
  - Вас зовут Густав Эрикссон, и вы приходитесь родственником нынешнему правителю Швеции, - начал гость, отпив из своего. - Вы были взяты в заложники королём Кристианом, но бежали из пределов его страны. А теперь находитесь в Любеке, собирая силы и союзников на борьбу.
  Рука Густава, держащая кубок, чуть дрогнула.
  - Кто вы, чёрт бы вас побрал!
  - Значит, собираете, - облегчённо выдохнул гость. - А то я, грешным делом подумал, что тороплю события.
  - Торопите?
  - Конечно. Вы же тоже верите, что Кристиан не оставит Швецию в покое, а молодой Стуре вряд ли устоит.
  - Он сын своего отца...
  - А отец признал Кристиана наследником, - перебил гость. - Впрочем, разговор не об этом. Кстати, не ответите на один простой вопрос: а отчего вы не вернулись сразу в Швецию? Только не говорите, что у вас нет денег, или что вы боитесь поимки. Простите, но не поверю.
  - И каков же ваш вывод? - в голосе молодого Вазы явно слышалось напряжение и скрытая угроза.
  - О, всё просто, - его собеседник буквально расплылся в дружеской улыбке: - Я ведь сказал, что вы собираете силы на борьбу? Да, сказал. Вот только не уточнил с кем на борьбу. Сдаётся мне, кто-то хочет править Швецией сам - и без Стуре, и без Кристиана. О, не надо так тискать кинжал, право слово. Не хотелось бы оставлять Швецию без возможного короля. Поверьте, ваше желание вовсе не моё дело и как либо вредить вам я не собираюсь. Впрочем, как и помогать.
  - Тогда зачем всё это? - Эрикссон неопределенно обвёл рукой в воздухе.
  - Как говорят некие островитяне: не стоит складывать все яйца в одну корзину. Ваши переговоры, насколько я осведомлён, лишь в самом начале. А ведь любой мятеж, как и война, требует лишь три вещи: денег, денег и ещё раз денег...
  - Мятеж! - воскликнул Ваза. Нет, он прекрасно понимал цену своих действий, но вот так прямо, не сглаживая углов, его помыслы при нём пока ещё никто не называл.
  - Ну да, - спокойно парировал гость, садясь на стул. - Как говорят у меня на родине (кстати, я долго мучился, пытаясь срифмовать на германском языке):
  Мятеж не может кончиться удачей,
  В противном случае, его зовут иначе.
  - Так вот, - продолжил гость, откидываясь на спинку. - Пока короны на вашей голове нет, вы всего лишь мятежник. Как там у вас сложится, я не знаю. На каждый пример удавшегося восстания можно привести пример неудавшегося. Да мне, если честно, это и не интересно. Но вот что интересно мне и моему государю, так это финские границы Швеции.
  - Финские границы? - бровь Густава взлетела вверх. - Так вы представляете московского правителя? Вот уж никогда не думал, что у этого лесовика такая великолепная разведка.
  - Хм, я бы попросил вас выражаться более корректно. Вы, всё же ещё пока не брат-венценосец, а я сам, знаете ли, как раз родом из этих, как вы выразились, лесовиков. Причём не простой фрельс, а принц крови. Причём, как и мой государь, тоже имеющий право на шведскую корону и как бы не больше, чем у вас.
  - Что?!
  - Именно! Правда, соглашусь, права эти оспоримы, но они всё же есть. Видите, как плохо не знать историю, мой друг.
  - Так может, просветите?
  - Да легко, - усмехнулся гость. - Ярослав, правивший Русью пять сотен лет назад, был женат на Ингегерде из династии Инглингов. А его потомок, Мстислав, женат на Кристине, из династии Стенкиля.
  - И всё?
  - Вам мало? Впрочем, я сразу сказал, что права оспоримы, однако, и за меньшее резались. Но могу вас успокоить, моему государю не нужен шведский трон, но он сильно прогневался, узнав, что шведы нарушают договор.
  - Вы уполномочены официально?
  - Нет. К вам я прибыл как сугубо частное лицо. Мой государь не может позволить себе поддерживать мятеж против законной власти. А потому никаких официальных контактов с вами нет и не будет, пока и если вы не наденете корону. И даже если вы начнёте трезвонить о нашем разговоре на каждом углу, мой государь с честным лицом скажет, что вы всё выдумали, ибо он никого не уполномочивал на подобное. Однако политика - игра грязная, а ваш возможный мятеж только на руку.
  - И чем же?
  - Все любят половить рыбку в мутной воде, - усмехнулся гость. - Границы Ореховецкого договора нерушимы. А потому, пока вы будете делить власть, все шведские поселения на русской части Финляндии будут или уничтожены или захвачены. Но то, что находится на шведской стороне, разумеется, тронуто не будет.
  - Я так понимаю, это условия невмешательства русской стороны в шведские дела?
  - Вы вправе думать, как вам угодно. Просто не хотелось бы начинать отношения с новым правителем с войны.
  - Не удивлюсь, если нечто подобное такое же "частное" лицо обсуждает сейчас с Кристианом, - кривая ухмылка исказила лицо Густава. - Как вы там сказали? Не кладите все яйца в одну корзину? Воистину византийское коварство.
  - Я уже сказал, - ответил гость, вставая со стула: - вы вправе думать всё, что вам угодно. Надеюсь, по весне мне будет позволено посетить вас?
  - Вы уверены, что я задержусь тут до весны?
  - Более чем. Итак?
  - Я могу отказаться?
  - Разумеется. Думаю, к тому моменту вы почувствуете за собой силу и решите, что наше свидание для вас зазорно.
  - Верите в то, что Любек мне поможет, - констатировал Густав. - Интересно, почему? Впрочем, чему я удивляюсь. Вы явились ко мне практически сразу после моего появления в магистрате, а это наводит на определённые мысли. Что ж, я обдумаю ваши слова и да, мне будет интересно пообщаться с вами по весне.
  - Тогда позвольте откланяться и пожелать вам успехов в переговорах с магистратом и членами Циркельгезельшафт.
  Когда незваный гость ушёл, Густав Эрикссон ещё долго сидел в задумчивости, потягивая вино и ни на кого не обращая внимания.
  
  *****
  
  Разговор с будущим королём Швеции вышел сумбурным, впрочем, многого Андрей от него и не ожидал, а потому и сильно к нему не готовился. Василий Иванович ведь не тот человек, что позволит кому-то вести переговоры от его имени без его разрешения. А то, что Густав мог подумать по-другому, так кто ему доктор? Да ещё ведь и неизвестно, станет ли сей отрок королём. Для начала Андрей хотел просто посмотреть на него, дабы решить что лучше: дать событиям идти своим чередом или сразу избавиться от претендента на корону. И тот и тот вариант был одинаково приемлем. Вот только что ожидать от Густава было уже примерно известно, а вот что сотворит тот, кто встанет вместо него (ну не верил Андрей, что шведы спустят на тормозах такое событие, как "Стокгольмская кровавая баня", да и датское владычество вообще) - это ведь ещё вилами по воде писано. Да и тот кидок, что совершит Густав в отношении Любека и Ганзы тоже неплохая вещь. Потерянные деньги ведь захочется восстановить, а это шанс ещё больше закрепиться на любекском рынке. В общем, тут всё как всегда: чем хуже одному, тем лучше другим. А то ведь в скором времени гордые патриции и в русских увидят прямых конкурентов, особенно когда русские корабли пойдут в тот же Амстердам.
  О нет, не подумайте, Андрей хорошо помнил, что поначалу главным приемником ганзейского Брюгге был Антверпен и туда тоже собирался проложить дорожку, но Амстердам это на перспективу. Плюс был в том, что именно Амстердаму было разрешено торговать с Балтикой без оглядки на ганзейские привилегии.
  Но, возвращаясь к Густаву, Андрей таки не решил, какой вариант лучше, а потому предпочёл оставить всё как есть. В конце концов, история потихоньку менялась и вариант того, что Эрикссон просто не доживёт до коронации, был уже далеко не нулевой.
  
  Покончив с политикой, весь следующий день князь посвятил морю. Точнее разговорам о нём. Потому как провёл его в гостях у Бомховера, слушая рассказы об отгремевшей почти десять лет назад войне. Патриций оказался умелым рассказчиком, а князь благодарным слушателем, а потому расстались адмиралы (один настоящий, а другой пока что больше номинальный) вполне довольные друг другом.
  
  Оставшиеся дни Андрей то общался с мастерами, что согласились подзаработать в далёкой Руссии, то в который раз инструктируя Малого, пока, наконец, все дела в Любеке не были окончены и "Новик", взяв под охрану груженые каравеллы, смог, наконец, покинуть гостеприимную гавань. На этот год морских походов оказалось достаточно, пора было заняться делами земными.
  
  Глава 6
  
  Нет ничего хуже, чем плохая погода. Когда на улице мокро и дождь барабанит в окно, так не хочется ничего делать. Вот и князь Александр Владимирович Ростовский, умостившись на взбитых служанкой подушках, отдыхал, следя из-под полуприспущенных век за дрожащими язычками пламени на свечах в золочёном подсвечнике. В покоях было тепло, даже скорее жарко и князя неумолимо тянуло ко сну. Однако полностью погрузиться в мир грёз старому полководцу не дали. Послышался лёгкий стук в дверь, и князь недовольно подняв голову, рыкнул:
  - Кто!
  На пороге неслышно появился служка.
  - Ваша милость, внизу посыльный от князя Барбашина. Спрашивает, можете ли ваша милость принять его хозяина.
  - Пусть заезжает, - кивнул головой воевода.
  
  Скинув промокшую насквозь чугу в руки холопа, Андрей легко взбежал по лестницам и, войдя в комнату, служившую наместнику кабинетом, размашисто перекрестился на иконы, осушил поданный кубок с приправленной травами медовухой и поклоном поприветствовал хозяина.
  - И тебе, князь, не хворать, - устало произнёс Ростовский. - Какими судьбами?
  - К тебе, как наместнику новгородскому, княже.
  - То понятно. Поди по поводу земель каянских?
  - По ним.
  - Ну, дела делами, а коли в гости зашёл, то прошу к столу, перекусим, чем бог послал.
  Разумеется, отказываться от предложения Андрей не стал. Как говорится война войной, а обед по распорядку. Тем более что и есть, говоря по правде, хотелось, а то день для него выдался какой-то суетной, как с утра позавтракал, так больше и маковой росинки во рту не побывало.
  За обедом говорили в основном о пустяках, да о морских похождениях князя. Ростовский слушал внимательно, хвалил, где нужно, а коли чего не понимал, не гнушался и переспросить. Сам вспоминал, как посылали за мастерами в земли венецианские да ладились строить у себя галеры по фряжскому образцу. Сожалел, что не сложилось в своё время закрепиться основательно на море, и радовался, что мечты те не пропали втуне, и нужное дело было подхвачено молодёжью. К делам вернулись после того, как попили горячий взвар, настоянный иван-чаем и подслащённый мёдом.
  - Так что там, по землям каянским?
  - Не дело это, коли русской землёй чужаки распоряжаются.
  - Да той земли там с гулькин нос. На нормальное поместье и не наскребёшь, одни камни да болота. И чего Василию восхотелось? Оно, конечно, умаление чести государевой, но как смерды говорят: баба с телеги - кобыле легче.
  - Да ты что, княже! - возмущению Андрея не было предела. - Да земля там минералами богата...
  - И что ты с тех ралов возьмешь? - хитро прищурил глаз Ростовский. - Сколь дворян на землю посадишь? А коль не посадишь, то кто охранять будет? Казаков наймёшь, а с чего платить им станешь? Железо? Так вон под Устюжной али Серпуховом его тоже полно. Да ещё, почитай, по всей земле хрестьяне это железо из болот добывают. А земля там не в пример каянской. Что ещё там есть? Молчишь? А что так? Как мужичков в ту глушь переселять, так умишко напряг, а как для государя про то донести, так и молчок. Умней других себя посчитал? А зря. Вижу вот, что в делах морских ты поднаторел знатно, а в наместничьих, уж прости за прямоту, глуп, аки младень. Мысль свою надобно уметь обосновать, дабы и государь восхотел, и думцы выгоды поняли. А коли ты на простые вопросы ответа не ведаешь, так как продвигать намерен?
  Да, давно Андрей не чувствовал себя таким оплёванным. Словно со всего маху да в ведро с помоями. И ведь верно: это он знал, что финская земля богата, вот только большинство того богатства в этом мире было покамест не то что не нужно, а даже и неизвестно. Чёрт! Вроде и давно уже тут живёт, обжился, можно сказать, а порой простые истины пояснить не может. Просто потому, что даже его общие знания всё же во многом превышают местные и объяснить их появление довольно трудно, а порой и просто невозможно. Ну вот как вы поясните о богатых никелевых залежах Печенги, если и самой Печенги ещё не существует, и об никеле никто ни сном ни духом? Та ещё проблема.
  - Что молчишь, князь, голову повесил? - с усмешкой спросил Ростовский, всё это время внимательно наблюдавший за Андреем.
  - Да вот думаю: что теперь, оставить всё как есть и позволить шведам там хозяйничать?
  - Ты, князь, говори-говори, да не заговаривайся, - сразу построжел воевода. - Сказано ведь уже: то поруха чести государевой, коли мы его вотчину в чужие руки отдадим. Что государю отписать, то я ведаю, потому как давно о землице той сведения собирал. А разговор сей для того затеял, дабы показать тебе, молодо-зелено, что мало придумать что-то стоящее, это ещё обосновать надобно, что, подчас, куда сложнее получается. А то, смотрю, успокоился ты, княже. Да рановато. Потому как мало кто в Думе о кораблях да торговлюшке морской помышляет. А вопрос сей весьма непростой и государству нашему куда как нужный. Ну да об том мы ещё поговорим, а пока к тебе вопрос: вот как там крепостицу обустроить? Был бы прямой путь по земле-матушке, всё ничего, только пока мы тот тракт до каянского берега построим, шведы все наши городки сроют.
  - Так, а флот-то на что? - искренне изумился Андрей. И только потом всплыла в его памяти одна статья, читанная им когда-то в Живом журнале на страничке небезызвестного Сергея Махова. О том, как мы и иностранцы видим дороги морские. И ведь разные у нас взгляды на них. Вот и опытный воевода, не раз водивший рати на сечь и оборонявший города, не понимает, как можно снабжать крепость не соединённую с метрополией прямоезжей дорогой. Причём вполне себе искренне не понимает. Умом видит морскую дорогу, а внутри себя не воспринимает её за таковую.
  - И много ты корабликами теми навозишь?
  - Да, почитай, всё что нужно. Было бы, что и кого возить.
  - А коль те же шведы дорогу заступят?
  - Утоплю к чертям собачьим и скажу, что так и было. Негоже, князь, нам с ними сюсюкаться, потому как закатники лишь силу понимают и о том помнить надобно всегда. Тысячу раз прав был государь, когда заявил, что на Закате у Руси друзей нет. Нет, и не будет. Будут лишь попутчики, с которыми у нас временно совпадут желания. Таковыми надо пользоваться, а не ставить их интересы поперёд наших.
  - Ишь как завёлся, - усмехнулся в бороду новгородский наместник. - А сколь думаешь взять сил, дабы привести те земли под руку государя?
  - Ну, будь у меня справная пехота, пяти сотен бы хватило за глаза.
  - Эт как так: справная пехота? Пищальники, чтоль? Так чем тебе наши новогородские не угодили?
  Андрей откинулся на лавке, упёршись спиной о стену и ненадолго задумался. Князь же Ростовский молчаливо ждал ответа.
  - Видишь ли, князь, нет в наших воях дисциплины. Как живут слободами, так и воюют. Да, они знают с какой стороны пищаль заряжать, да, умеют палить из неё. Но только это не главное в бою. Вот скажи, помчится на них конница и что будет?
  - Да стопчут их к чёртовой матери. Не устоять мужикам супротив поместных.
  - Вот то-то и оно. А всё отчего? Да оттого, что воевать в поле пищальник не умеет.
  - Думаешь, в Европе устоят? Супротив их-то рыцарей?
  - А вот и устоят, князь. Более того скажу тебе, уже устояли. Больше десяти лет назад это было. Во фряжских землях сошлись испанские да французские немцы, причём у франков сил было больше. Но испанцы положились на пушки да пищальников своих.
  - И?
  - И не только устояли, но и разгромили франков, а набольшего их воеводу, убили пулей и доспехи не спасли. А всё почему? Да потому, что воевода испанский всё правильно сделал. Пищальников своих прикрыл копейщиками пешей рати. А сами пищальники шибко обучены были. Палили не как бог на руку положит, а по команде. И после залпа организованно отходили в задние ряды, дабы зарядить свою пищаль по новой, а не сбежать куда подале. И когда приходил их черёд, вновь встать впереди - вставали и стреляли во врага. Вот такие вот пищальники у испанцев. А прибавь к этому пушечную картечь и представь себе поместные сотни, атакующие их позицию.
  Ростовский честно попробовал представить себе подобную ситуацию и, помрачнев, нахмурился: представшая картина ему вовсе не понравилась. А ведь, как пить дать, ещё перед строем и чеснока накидали, чтоб совсем коннице худо сделать. Воистину черти бы побрали тех, кто придумал все эти пушки да порохи. Однако прошедший не одну битву воевода понимал: возврата к прошлому уже не будет. Увы, новые времена несли с собой новые веяния, и весь его опыт говорил, что хорошо проявивший себя способ ведения войны будет лишь развиваться. И никто от него не откажется, кто бы что ни говорил по этому поводу. Вот и под той же Оршей многое решили именно пушки литвинов. Да и Витебск был взят вовсе не дедовским способом, а новинкой, которую придумал сидящий перед ним гость. И коль не хочешь быть битым, стоило к подобному приноравливаться.
  - И всё же, сколь сил понадобиться?
  - Пять сотен пехоты, если воеводой назначат меня и дадут возможность погонять мужичков хотя бы с месяцок. Впрочем, зная нрав этих воинов, последнее будет делом не лёгким, но вполне возможным.
  - А если нет?
  - Тогда пусть тот воевода и решает. Корабли для перевозки армии предоставят купцы. Ну а я, как государев капер, обеспечу им охрану.
  - Вот значит как? - наместник задумчиво оглядел Андрея. - Широко шагаешь, князь. Так ведь и оступиться недолго.
  - Так ведь я не только о себе, я и о потомках своих забочусь, - хмыкнул Барбашин.
  - Ох, рассмешил старика, князюшка, - усмехнулся князь Ростовский, вставая. - Но, может, хватит о делах? Давай лучше в шахматы сыграем.
  - Да с превеликою охотою, князь, - согласился Андрей.
  
  *****
  
  Покончив с делами, как то тщательное инспектирование наровской верфи, новгородского училища и главной конторы компании, князь, прежде чем окончательно покинуть Новгород, принял непосредственное участие в закладке новой церкви, место под которую выбрали по новгородской традиции рядом с компанейским двором.
Тем самым он убивал двух зайцев. Во-первых, как и в той истории, первое двадцатилетие XVI столетия было отмечено большим экономическим подъёмом. В города устремилась масса сельского населения, причём "всяк ленится учитися художеству, вси бегают рукоделиа, вси щапят торговании, вси поношают земледелием", как об этом с прискорбием писал так и не ставший в этой версии событий митрополитом Даниил. А поскольку люди того времени мыслили не совсем так, как в веке двадцать первом, то наиболее яркое свидетельство того подъёма вылилось в строительство по всей Руси церквей, причём по преимуществу каменных. Те же Таракановы, к примеру, готовились ныне освящать церковь святого Климента на Торговой стороне, которая рухнула ещё два года назад и была ими восстановлена. Ну и разве могла столь богатая компания, как Руссо-Балт оказаться в стороне от процесса?
  А во-вторых, нужно было выполнить и своё обещание, пусть и даденное самому себе. Ведь официальному патрону компании так ничего, кроме деревянной часовенки в Норовском и не возвели. А потому Андрей легко выложил сто рублей, в которые и должна была обойтись постройка новой церкви.
  Нанятая артель споро вырыла по периметру будущего храма рвы и подготовила камни, известь, раствор и другие строительные материалы, необходимые для закладки. А каменотёсы выточили специальный камень, имеющий четырёхугольную форму с изображением креста. Оставалось лишь покончить с формальностями. Ведь, как известно, основание и построение храма может совершаться только правящим архиереем или посланным от него священником. Виновный же в сооружении церкви без благословения епископа будет подвергнут наказанию как презирающий епископскую власть. А оно ему надо?
  Сам обряд начался с утра крёстным ходом. Во главе, сразу за диаконами с кадильницами степенно шествовал посланный новгородским архиепископом священник, облачённый в епитрахиль и фелонь. За ним, в многолюдном окружении шагал и Андрей со своими послужильцами, разодевшийся по такому поводу в дорогие одёжки. Клирошане громко распевали литийные стихиры, люди радостно подпевали и молились. Для местных это был настоящий праздник, на котором Андрей чувствовал себя чужим. Потому как за все эти годы так и не впустил в себя вот это искреннее верование. Для него все эти обряды и таинства так и остались синекурой. Непонятной, но нужной, дабы не сильно выделяться из толпы.
  - Основывается церковь сия во славу Великаго Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, в честь и память Иоанна Нового, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь, - громко произнёс священник, укладывая закладной камень.
  Потом было кропление основания церкви с четырёх сторон, начиная с северной, против солнца с пением псалмов и чтением особой молитвы, пение перед водружённым крестом, лицом к востоку, молитвы призывания Святого Духа и коленопреклонённое: "Хвалим Тя, Господи Боже Сил...". Часы летели незаметно и когда обряд был всё же закончен, Андрей даже не сразу поверил этому. Всё ждал, что церковники ещё что-то удумают. Но нет, церковь Иоанна Сочавского была наконец-то заложена, и через год ожидалось её освящение и первая служба.
  Напоследок, князь решил вновь посетить старых знакомцев, набравших за последние годы ещё большую силу. Ныне "староста купеческий" Василий Никитич Тараканов по слову государя вёл суды совместно с наместниками и четырьмя целовальниками, менявшимися ежемесячно, дабы наместники новгородские судили по правде, а не "по мзде". Да и торговые дела у них шли куда лучше. Отчего они, сами того не подозревая, стали для Андрея этакими агентами влияния, поддерживая среди торговых людей мысль о развитии русского мореходства и необходимости обустройства нормального порта на Балтийском море, дабы плавать по всем государствам со своими товарами, да на своих кораблях.
  Купцы гостя встречали на крыльце, с почётом. В трапезной слуги уже накрывали стол. Поскольку день выдался постный, то выставляли лишь безмясные явства - сельди, уху, белорыбицу свежую в рассоле, грибы, пироги кислые, кисели с маковым молоком, лапшу гороховую да оладьи. К делам, как всегда, перешли после сытного обеда.
  - Тут такое дело, господа купцы, что надумалось мне развернуть ко всему ещё и Северную компанию. Дабы из славных Холмогор беспошлинно в ту же Европу товар возить. Да грумаландский ход развивать, да в Лукоморье дорогу проторить. А беседую я с вами потому как слыхал, что и вы на те места глаз положили. Ну, так чтоб не шкодили, да проторы друг другу не чинили, решил вот поговорить. Чай на Балтике друг дружке ножки не топчем, а уж на тех просторах и вовсе жить в дружбе надобно. Да помогать, коли в нужду кто попадёт. Как, купцы, сговоримся полюбовно?
  Разумеется, Таракановы на предложение были согласны, обещали помочь князеву человеку на первых порах. Потом разговор зашёл о торговле, о потерях от гданьских каперов, да о прошлых предложениях Андрея по координации заморской торговли. Дело пусть и со скрипом, но продвигалось: хоть и привыкли каждый сам цену выставлять, а разумное зерно в том предложении рассмотрели. Так что купеческой гильдии скорее всего быть. И это не могло не радовать, хотя сроки и напрягали. Ну что поделать, не любили в эти времена спешить.
  Вечером изрядно захмелевший князь покинул купеческое подворье, а вот братья крепко задумались.
  - Я ничего не понимаю, - видеть полную растерянность на лице Василия Тараканова было дано не каждому. - Мы же всех слуг перешерстили не по разу. И что? Стоило только поговорить о том, чтобы Петька поехал в Холмогоры, как тут же заявляется в гости он и говорит, мол, давайте вместях всё делать. Кто? Кто та птичка, что поёт в чужие уши?!
   - Того не ведаю, брат, - Владимир одним махом опустошил кубок. - Но могу сказать одно: от сотрудничества с князем мы ещё ни разу не прогадали.
  - Так и я не против, но хочу знать, что не всё сказанное в этом доме станет достоянием чужих ушей. Узнаю кто, запорю на конюшне.
  Интересно, сильно бы удивился Василий Никитович, если б узнал, что так "удачно" Андрей подгадал чисто случайно. Просто он читал когда-то у того же Зимина, что Таракановы интересовались не только Балтикой и что младший из них - Пётр Никитич - вёл свою деятельность аккурат в Холмогорах и на побережье Белого моря. Вот только когда он туда отправился, Андрей не знал, а поскольку его человек уже этой зимой выезжал в этот северный порт, то просто решил подстраховаться.
  
  *****
  
  Дом, милый дом. Что ещё нужно человеку для счастья? Ну, кому как, а вот Андрею очень не хватало жены и дочки. А потому, добравшись до своего московского подворья, он с головой ушёл в простые домашние радости: подолгу возился с подросшей малышкой и не забывал уделять особое внимание супруге. Да такое, что по весне Варюша вновь понесла. Ну да не стоит сильно вперёд забегать.
  Тем более что долго заниматься лишь домашними хлопотами у него не вышло: многочисленные дела очень скоро потребовали свою толику внимания.
  
  Первым был Генрих, давно и прочно осевший в Бережичах. Андрей честно думал, что отработавший своё и получивший неплохие деньги немец с радостью вернётся в свой фатерлянд, однако бывший студент вновь сумел удивить. Подошедший к тридцатилетию Генрих как-то неожиданно пересмотрел свои взгляды на жизнь и заявил, что готов остаться и даже принять православие. Однако заматеревший Лукьян недаром ел свой хлеб и Андрей давно знал, что погуливающий на стороне (в основном по вдовушкам близкого Козельска) немец был сражён в самое сердце там, где и не гадал. В родных для него Бережичах. Нет, поначалу желания приказчика крутились возле одного, вот только девушка на предложение прийти ночью на сеновал обещала прихватить с собой кузнеца. А силой взять княжескую холопку немец не решился, помня о своеобразном отношении князя к подобным вещам. Попытка утешиться в объятиях вдовиц и лиц низкой социальной ответственности положительного результата не дала и, похоже, под давлением обстоятельств Генрих сдался. Вот только проживший столько лет на Руси немец законы знал очень хорошо, и терять волю желанием не горел. Вот и заявился в Москву с первым же обозом, прекрасно понимая, кто поможет решить все его проблемы. Вернее заявился с первым дощаником, потому как, имея прямой речной путь, глупо было бы возить товар из вотчины в столицу и обратно телегами. А что, дощаник бежит ходко, везёт много, и на лошадей тратиться не стоит. Недаром испокон веков главные дороги на Руси были речные.
  Но в этот раз Генрих вёз не только собранный с бережичан столовый оброк, но и то, чего князь ожидал уже многие годы. Он вёз листы стекла, наконец-то получившиеся более-менее прозрачными и без большого количества свилей и мушек. Ну а кроме них для московского рынка были приготовлены и другие поделки: от дорогих, покрытых орнаментом бокалов, до простых бус из цветного стекла. Хинрих Брунс наконец-то запустил стеклозавод на полную.
  А ведь сколько пришлось помучиться, прежде чем стало что-то получаться. Не в смысле изделий, тут заводик давно уже потихоньку приносил прибыль, и к двум первоначальным мальчишкам-подмастерьям уже прибавилось ещё трое, а в смысле создания больших стекольных полос. То, что получать стекло больших размеров начали еще в 14 веке, с помощью так называемого краун-метода, разработанному, как говорят, ещё сирийскими стеклодувами во времена фараонов, Брунс знал. И даже начал его изготовление в Бережичах. Но, обладая многими достоинствами, краун-метод имел существенный недостаток - максимальный размер полученных стеклянных дисков не превышал 1,5 метра, при этом их середина выбраковывалась, хотя у Андрея и она нашла своё место в хозяйстве. Почитай одних теплиц и парников ныне было больше пары десятков. Да и на московском дворе появилась своя зимняя теплица, балуя княжескую семью свежими огурчиками, зеленью и прижившимися на русской земле заморскими лакомствами, с лёгкой руки князя уже известных как помидор и тыква. Кстати, тыквенное варенье на меду (и это при условии, что тыква была вовсе не такой сладкой, как в его прошлом-будущем) очень понравилось старцу Вассиану, который и озаботился разведением данного овоща на монастырских грядках. Так что за судьбу тыквы Андрей теперь сильно не переживал.
  Но вернёмся к стеклу. Так вот, такой размер, как и процент брака князя не устраивал, хотя и это стекло раскупалось довольно быстро. Однако, не зная досконально ни метод Фурко, ни флоат-процесс, Андрей был вынужден во всём положиться на его величество эксперимент да на любознательного немца, которому лишь подкидывал идеи. А уж тот подходил к полученной информации основательно. Сначала долго колдовал над расплавом, добиваясь максимальной прозрачности и лучшего качества. Когда результат более-менее удовлетворил даже князя, он перешёл к процессу вытяжки стеклянного листа. В своё время в интернете Андрей насмотрелся кучи роликов про различные производства и творения современных левшей, так что идеями он фонтанировал будь здоров! Но, как известно, между идеей и её техническим воплощением не просто так часто проходят долгие годы.
  Вот и тут понадобился не один месяц, чтобы что-нибудь начало получаться.
  Для начала озаботились созданием прокатного стана. Это в двадцать первом веке он у всех на устах, а многие ли представляют, как он выглядит? А уж в веке шестнадцатом... Чёрт его знает, что там придумал Леонардо, который, как известно, да Винчи, но даже в Европе это чудо техники только-только появилось на свет и ещё не стало повсеместным явлением. Так что думать пришлось всем, а на выходе получили массивный агрегат, в котором валки, отлитые из бронзы, устанавливались между мощными станинами. Цапфы-же валков помещались в подшипники, которые тоже уже были известны, но опять-таки применялись пока что редко и так же оставались достаточно дорогой и штучной работой, исполняемой и подгоняемой сугубо вручную.
  После этого процесс стал выглядеть примерно так: расплавленную стекломассу доставали из печи и вываливали на поддон, где перемешивали щипцами, давая ей слегка остыть, после чего пропускали между валками. Полученный в результате блин быстро обрезали по заранее сбитому шаблону, после чего ещё довольно горячий лист отправляли на охлаждение.
  Так получалось вполне удобоваримое изделие, значительно выигрывающее по сравнению с бычьим пузырём и слюдой.
  Следующий этап состоял в том, чтобы получить лист стекла посредством вытягивания. Метод тоже не ахти какой прорывной и известный со времён всё тех же фараонов. Заключался он в следующем: на поверхность стекломассы, охлаждённой примерно до 1000 градусов, клали плашмя металлический стержень, а затем поднимали его вверх. Стекломасса вследствие высокой вязкости начинала тянуться вслед за стержнем в виде ленты. Однако по мере подъёма она стремилась сузиться и оборваться. В своё время всё в том же интернете Андрей видел несколько роликов на эту тему, а потому немцу было от чего примерно отталкиваться. Тут задачка стояла посложнее, ведь движение ленты стекла вверх осуществлялось при помощи валиков. После нескольких неудачных проектов и загубленных образцов, удалось-таки создать относительно работоспособную систему, приводимую в действие руками работников. Хотя и она не лишена была недостатков: помимо того, что с течением времени на листе начинал проявляться брак, так ещё и не была решена проблема частых обрывов ленты. И всё же новое производство позволило получить листы стекла изрядной длинны, которые обрезали всё так-же по заранее выбранному шаблону и тем самым получая довольно большое и одинаковое полотно со вполне приемлемой прозрачностью.
  И вот теперь первую большую и уже не пробную партию и привёз на показ Генрих.
  Оглядев получившийся результат, Андрей понял, что он подарит великому князю. Ведь его новый каменный дворец ныне сверкал слюдяными окнами. Так почему бы часть не заменить стеклянными? Да, злата-серебра он с того не получит, но ведь не всё можно измерить златом, а благосклонность правителя иной раз куда дороже стоит.
  Что же касается флоат-процесса, то тут у Брунса оставались сложности, потому как кое-кто по причине банального незнания забыл сообщить, что процесс этот проходит в условиях защитной атмосферы из смеси азота и водорода. Короче, чем меньше кислорода, тем лучше для стекла. Хотя для зеркал получившееся стекло было вполне пригодно, но зеркала делать немцу, который собирался со временем покинуть Русь, никто позволять не собирался. Хватит ему и полученных умений.
  Ну а личный вопрос своего управляющего Андрей решил, можно сказать, одним росчерком пера, и теперь уже точно его будущее полностью зависело от самого Генриха.
  
  Следующим стал визит молодого Одоевского.
  Ржавческая домна работала как часы, выдавая из себя сотни пудов чугуна, из которого Одоевские уже начали клепать ядра по заказу казны или переделывали его в железо, получая доход от продажи. Ну не сами князья, разумеется, но оба дела изрядно отягощали карман именно этих знатных мужей. И если старики смотрели на подобное сквозь призму устоявшихся жизненных взглядов, то вот у молодого Романа от полученных доходов в глазах заполыхал огонёк наживы. Он быстро сообразил, что родовой чести в том порухи никакой не было (формально то он только денег ссудил), а вот прибыток выходил немалый. Ну а то, что деньги это власть и влияние, он, как истинный аристократ, чуть ли не с пелёнок знал.
  Однако подобное отношение к процессу было вовсе не тем, которое ожидал увидеть Андрей. Ему-то хотелось, чтобы молодая знать сильнее потянулась в капитализацию, или с ними будет так, как и в иной реальности: со временем их просто сметут "мужики торговые". Однако понимания в этом вопросе он пока что не находил даже у братьев.
  - Да что б мужик торговый князем правил? - возмущённо фыркал всякий раз Михаил, едва разговор сворачивал на эту тему. - Да не было того отродясь и никогда не будет.
  Сам Андрей давно устал от подобных споров. Лбом каменную стену не прошибёшь, только шишек наставишь. Слава господу, что русские купцы ещё своей силы не поняли. Ведь иной "мужик торговый" суммами побольше, чем знатный боярин ворочал. А пример Европы, в которой его собратья-купцы через финансовые кредиты, а то и просто силой королей да императоров ставили, у них перед глазами. И пусть о том не трубят на углах, но ведь шила в мешке не утаишь. И чем быстрее будет идти рост промышленности, тем быстрее они захотят свою толику власти. Может оттого и дожила сословная Империя до двадцатого века, что долго прозябала в своём патриархальном болоте? А тут он своими действиями возьмёт да и сдвинет лавину, что погребёт под собой зарождающееся царство. И кто подскажет, хорошо это или плохо. А то как бы лекарство не стало ядом, а его попытка подтолкнуть прогресс - смертельным пинком застывшему на краю пропасти. Вот только логика исторического процесса подсказывала, что капитализм это обязательный этап, минуть который можно, но стать при этом Державой никак нельзя. Хотя нет, может быть, и был вариант, но Андрей про него не знал, и многотомные труды по упущенной возможности не читал. А поскольку его действия на мировые процессы если и повлияют, то не сильно и не скоро, то и пришествие капитализма состоится обязательно. Так что прочь рефлексии. "Наши цели ясны, задачи определены. За работу", товарищ князь!
  С Романом они тогда долго и плодотворно пообщались под сладкие наливки. Одоевский поделился планами на лихвинские залежи, а Андрей согласился с тем, что с тех-то домниц доход уже только им и пойдёт. Пусть, ему не жалко. Хотя, нет - жалко. Но пусть уж лучше они втянуться, а там, глядишь, сыновья да внуки уже по-другому думать начнут. А ему и учеников хватит, что такие печи у него в землях поставят. Железный рынок огромен и конкурентами они с Одоевскими ещё не скоро станут. Русь жадно поглощала всё, что создавали стихийно сложившиеся центры металлургии, и ещё завозила из-за границы. Так что, брысь, зелёное земноводное! Всё одно не потянет один Барбашин всю Русь, да и господь завещал делиться.
  
  Третьим делом стала проверка пороховых производств, обустроенных на новый лад. Пообещал государю, теперь вот мучайся. Тут на своих-то семь потов сошло, прежде чем более-менее хороший порох получаться стал, а уж на государевых и вовсе проклял себя за инициативу. Хорошо хоть мастеров за прошедшие годы подготовить успел, а не то в этом году не до морских бы приключений было.
  Вообще, порох ныне производили в небольших частных лавочках с коллективом в 5-15 человек, отчего производительность такого, с позволения сказать "производства", была очень не велика, а цена на порох весьма высока. Да и система ямчужных мастеров ещё только зарождалась и специальные амбары для производства селитры не охватили ещё всю страну. Хотя попытки укрупнения уже были, но до уровня настоящей мануфактуры они ещё не доросли, да к тому же, осуществляли эти попытки только иностранцы и на основе уже освоенного промысла. В общем, князю поневоле вновь пришлось вписать своё имя в историю.
  Первым делом определились с поставками ямчуги-селитры к новообразованному Пороховому двору. Селитру ведь ныне производили в градах и весях по всей стране, однако единой системы как таковой ещё не сформировалось. Она находилась в стадии становления, и лишь Иван Грозный подведёт итог, обложив города и монастыри селитряной повинностью.
  А потому, для избегания волокиты государь выдал Андрею грамоту, по которой тот мог сам выбрать тех ямчужных мастеров, что будут поставлять селитру ему напрямую. Пересмотрев множество вариантов, князь с удивлением понял, что, как ни странно, но наиболее качественная ямчуга поступала в Москву из района Белоозера. Поспорить с ним могла ещё селитра Новоникольского монастыря, чьи ямчужные ямы в своё время строились под его приглядом. Разумеется, не помочь родному монастырю Андрей просто не мог и потому закупать селитру на казённые средства стали и на Белоозере, и на Оке.
  Потом пришло время искать место под сам завод. И если тот же мастер Алевиз свою не малую (аж под двести человек) мастерскую поставил на Успенском враге, то Андрей сразу предложил вынести опасное производство подальше от городских стен. Ведь сколь ни береглись в своё время в его вотчинах, а всё одно взлетали мужички на воздух. Да и по истории он помнил, как полыхали такие производства во времена частых московских пожаров. Да и место он уже присмотрел. Тоже историей подсказанное.
   Существовал когда-то в верховьях речки Чечёры Великий пруд. А на северных его берегах был в своё время устроен царями Пушечный двор, просуществовавший аж до нашествия Наполеона. Ну и почему бы ради дела не объединить в одно события разных эпох? Тем более земли те принадлежали лично государю и проблем с постройкой возникнуть не могло.
  Нет, он вовсе не собирался строиться рядом с Красным селом, хотя и на его жителей у князя свои планы имелись. Уж коли они могли позволить себе стеклить свои избы слюдой, то почему бы не предложить им и стекла оконного? И ему прибыль и слухи по земле расползутся. А слухи ныне не стой рекламы работают.
  Государь на предложение уйти от столицы если и подивился, то виду не подал и добро своё дал. После чего и развернулась на берегах Чечёры большая стройка. Эпоха эпохой, а секретность секретностью. Потому как его пороховой заводик больше напоминал век девятнадцатый, а не шестнадцатый. Ведь то, что местным ещё только предстояло изучить, вычислить или определить опытным путём, для него уже было историей. А потому место под будущую мануфактуру для начала обнесли бревенчатой стеной, сквозь которую были прорезаны лишь двое ворот, и возле каждого поставлено по паре стражников. И уже внутри охраняемого периметра принялись ставить всё остальное.
  Главным секретом и основой всего двора стали пороховые мельницы, в которых и происходил главный процесс производства. Работали они от энергии воды, но был предусмотрен и вариант с впряжёнными лошадьми. Впрочем, это было скорее лишним, ведь ещё целые века пороховые заводы будут действовать лишь в "талое время" - весной, летом и осенью, так как зимой увлажненная пороховая смесь замерзала и при кручении рассыпалась непригодную мякоть. Да и работа шла только в светлое время суток, потому что об освещении лучиной или свечами в пороховом деле не могло быть и речи, а про лампы Андрей как-то не подумал.
  В основе самой мельницы были "новоизобретённые" бегуны, что сработали лучшие московские каменотёсы, потому как отливать их из металла Андрей пока не рисковал. С ними в своё время тоже пришлось изрядно повозиться. Ведь даже в Европе подобный способ ещё только начинал появляться, и повсеместно основу порохового действа составлял так называемый "толчейный способ", который вовсе не обеспечивал нужной однородности и плотности состава. Торжественное шествие по миру бегунной системы начнётся лишь с конца 16 столетия, а на Руси и вовсе появится лишь при Петре, но ведь Андрей недаром был попаданцем. А потому ещё в своей вотчине, задумавшись о своём порохе, начал конструировать нормальную пороховую мельницу.
  Конструктивно его бегуны были сработаны с неподвижной чашей и вращающимися жерновами, а сами жернова были сработаны подвесными, дабы не касаться чаши-лежня. С такой конструкцией мучились потому, как она была более безопасна, ведь взрывы в неподвесных бегунах чаще всего происходили тогда, когда бегун тёрся об обнажённый от пороха лежень, а в подвесном варианте подобного быть не могло, что существенно повышало безопасность.
  Сам процесс создания пороха занимал много времени, но конечный результат того стоил!
  Для начала на бегунах по отдельности измельчались и перетирались селитра, уголь и сера. После этого, составные части смешивались и перетирались уже готовой смесью. Кстати, саму пропорцию смешивания мастера, приведённые Андреем, тоже держали в тайне. А то по нынешним то временам выходило, что в новый порох селитры куда больше шло, чем обычно, зато и нагара в стволе меньше будет и выстрел мощнее станет. А чтобы во время процесса зелье не взрывалось и не пылило, приготовленную смесь изначально увлажняли. Насколько увлажнять надо, то те же мастера определили опытным путём, ведь никаких приборов для измерения влажности у князя под рукой не было. И судя по получавшемуся результату, в промежуток 2-5% они уложиться смогли.
  Со стороны последующая работа выглядела примерно так: на лежень ровным слоем загружали просеянную смесь и примачивали её водой из обыкновенной лейки. Потом пускали бегуны на тихий ход и через несколько оборотов переводили на ход быстрый, после чего и шла основная работа по смешиванию и уплотнению. Время её было определено всё тем же вечным "методом тыка", и растягивалось от трёх до пяти часов. И всё это время мастер не сидел без дела, а следил за сухостью массы, подливая воду по мере надобности, и чтобы сама масса не была просто передвигаема по лежню вперёд, иначе часть состава, зажатая между отшибом и бегуном, может вследствие трения нагреться до температуры воспламенения. Во что это может вылиться, думаю, пояснять не надо.
  Затем, всё ещё сырое зелье отправляли на дальнейшее прессование, для чего пороховую массу раскатывали в лепёшку и зажимали в винтовальный пресс, чего европейские, да и азиатские изготовители в эти времена ещё не делали. А ведь прессовка была нужна для получения пороха более высокой и однородной плотности. Это повышало его мощность и сроки хранения.
  После прессования порох подвергался процедуре зернения. Сначала спрессованную лепёшку доставали из-под пресса и разламывали на куски при помощи молотков и инструментов, напоминающих стамески и небольшие кирки. Потом эти куски загружали в кожаные мешки и разбивали на более мелкие несколькими ударами молота на наковальне, потому как до дробильной машины мысли и руки у князя так и не дошли.
  Получившиеся в результате кусочки клали на решета из свиной кожи, в которые помещались свинцовые шары. При трясении решета куски пороховой смеси истирались шарами, и измельченный порох проваливался сквозь решётку. Вообще сит было несколько, и все с разными размерами решета. Те комки, что не прошли ни через одно сито, отправляли на повторное измельчение, а мелочь, прошедшую даже сквозь самое мелкое - на повторное уплотнение с новой партией пороха.
  Таким образом, на выходе получали пороховые зёрна разных сортов: средний (на глаз где-то 2-3,5 мм) для мушкетов и аркебуз, большой (около 4-5 мм) - для артиллерии, и очень большой (на 5-8 мм). Это был так называемый минный порох, хороший при проведении объёмных минно-взрывных работ. Мелкий сорт, предназначенный для пистолетов делать пока не стали, в виду отсутствия этих самых пистолетов.
  Зернение - операция очень важная, потому что хороший порох должен состоять из твёрдых прочных зёрен. Применяемая ныне повсеместно пороховая пыль так называемая "мякоть" - сгорает слишком быстро, что может привести к разрыву ствола. И ещё - пороховую мякоть перед выстрелом нужно хорошо утрамбовать шомполом, поэтому заряжание ею ружья или пушки занимает куда больше времени, чем заряжание зернёным порохом, который не лип к стенкам, а свободно ссыпался вниз. Кроме того, мякоть легко отсыревает. Зерна же менее гигроскопичны, чем мякоть, и обеспечивают пороху большую метательную силу, что уже хорошо почувствовали на своей шкуре гданьские каперы.
  После зернения полученный порох загружали в дубовые барабаны и вращали их несколько часов. Вследствие трения зёрен друг о друга и о стенки барабана у них сглаживались неровности и острые углы, а сами зерна приобретали округлую форму. Кроме того полировка ещё больше уменьшала гигроскопичность такого пороха.
  Ну и под конец полученные гранулы отправляли в сушильни, потому как прошедший все предыдущие этапы порох всё ещё содержал в себе излишне много влаги. Ну а дабы не засорять его посторонней пылью, сушку проводили не как обычно, на солнце, а в специально сооружённом амбаре. И длился этот процесс тоже не один час.
  Зато на выходе получался порох по своим качествам куда более близкий ко временам Бородина, чем к нынешним. Что и продемонстрировали великому князю, когда он прибыл оценить полученные результаты.
  Причём демонстрация была очень наглядной. Из одной и той же пушки дважды выстрелили полным зарядом старого пороха, заодно замерив время, потребное на её заряжание, после чего дважды бабахнули новым порохом, чья навеска была меньше, чем у старого, а вот ядра всё одно полетели дальше. Ну и заряжалась пушка тоже быстрее, а ведь пушкари работали по старинке, без картузов и прочих ухищрений.
  После чего устроили государю экскурсию по мануфактуре, с подробным объяснением, что к чему и зачем.
  - А и хитро всё устроил, князь, - восхитился Василий по окончанию мероприятия, когда его и всю блестящую во всех смыслах комиссию повели к накрытым столам. - Я такого даже у иноземцев не видал, хотя пороходельных мастерских насмотрелся изрядно. Или хранят они от меня свои секреты?
  - Ну, государь, секреты иные они утаивают, чего греха таить, но в данном случае они не виноваты. Такого ведь и в закатных странах ныне не узришь, что свои православные розмыслы удумали.
  - Это что же за хитрые розмыслы у тебя, а князь? И почто у меня таких вот нет.
  - Каюсь, государь, хотя и нет в том моей вины.
  - Что-то заумно глаголешь, князюшка, - нахмурил брови Василий.
  - Да просто всё, государь. Розмыслы мои из тех набраны, кого архиепископ Геннадий ещё при батюшке твоём в университеты заморские учиться отправлял. Они старались, учились, а как вернулись, так никому ненужные стали, потому как архиепископ к тому времени преставился, а новые люди замыслов великих его не поняли, да напротив, тех умельцев чуть ли не в ереси обвинять стали. С той поры мужички практически меж двор скитались, покуда мне на глаза не попались. Теперь вот, ряд заключив, мне служат, да умишко своё, ученьем отточенное, в дело пускают. Один вон стан печатный митрополиту ладил, другой вот мельницу пороховую смастерил. Зато видно теперь, что в университетах они не штаны о лавку протирали, как большинство студиозов, а действительно науки учили. Вот и весь секрет моих розмыслов.
  Слушая Андрея, великий князь хмурился всё больше и больше. Но Андрей честно хотел думать, что знает истинную причину недовольства. Ведь упоминание им об университете было вовсе не спонтанным. "По секрету" от отца Иуавелия Андрей знал, что митрополит Варлаам и старец Вассиан недавно вновь подходили к государю с мыслями о возрождении православного Пандидактериона на московской земле. Вот и подсунул он государю для наглядности успехи тех, кто в этих самых университетах обучался. Нет, был, конечно, риск, что Василий Иванович вскипит и наворотит кучу глупостей, однако Андрей изучал государя уже не первый год и если что и понял о нём, так это то, что сгоряча тот рубит редко. Он, как и отец его, был осторожен до, хм, в общем, слишком осторожен, и предпочитал просчитывать свои действия не семь, а семьдесят семь раз, прежде чем принимать решение. Может потому большинство его начинаний и увенчалось успехом? А мысль, что московский князь по крови есть наследник императоров и потому величие павшего Рима православного надобно ныне возрождать в Москве, уже давно витала в потёмках кремлёвских коридоров. Ведь и старец Филофей, с которым Андрей ныне состоял в переписке, неспроста появился со своим "Москва - третий Рим". И ведь не был послан обратно в свои псковские палестины, потому как угадал нарождающийся тренд.
  Так что Андрей, заводя этот разговор, потихоньку начинал верить, что Славяно-греко-латинской академии не придётся ждать ещё сотню лет, прежде чем появиться на свет божий.
  - Хм, что же не кажешь сего умельца?
  - Так, государь, ныне он по просьбе митрополита ладит ямчужные ямы у Свято-Троицкого монастыря. Ведь коль землицу они в скором времени отдадут, то решили иноки дорогую да нужную ямчугу готовить да на пороходельные дворы поставлять.
  - Вот..., монашье племя, - усмехнулся в бороду государь. - Всё одно свою выгоду отыщут. Ну, давай, князь, веди к столам, а то, смотрю, бояре мои совсем слюной изошли. - И склонивши голову, тихо добавил: - А розмысла того хочу пред собой видеть в скором времени.
  - Сполню, государь. Ныне же гонца пошлю.
  - Вот то-то, - вновь улыбнулся Василий Иванович, явно принявший какое-то решение, отчего настроение его вновь улучшилось.
  На последующем пиру он много шутил, громко смеялся над шутками хозяина, гостей и скоморохов и прилюдно одарил Андрея "шубой с царского плеча". Долгополая, алой парчи с золотым шитьём, шуба была невероятно тяжела и неудобна. А ещё излишне жаркая, так что с Андрея вскоре пот тёк семью ручьями. Но скинуть такой подарок на виду у свиты было бы большой глупостью, Андрей и так прекрасно видел, какими испепеляющими взглядами кидался в его сторону Ванька Сабуров. Так что пришлось стойко терпеть "шубную пытку", полученную им в награду за работу. И ведь что самое смешное, все, буквально все за столами считали его истинным счастливчиком, по заслугам или без меры (каждый ведь смотрел со своей колокольни) обласканным государем.
  И что ещё хуже в Кремль, особенно на торжественные мероприятия, теперь придётся ездить в этом подарке, дабы народ не подумал, что молодой Барбашин возгордился без меры да такими вещами брезгует. Вот уж, правда, лучше б государь деньжат отсыпал или землицы какой прирезал. Всё лучше бы было. А сии зримые знаки государева благоволия Андрею и даром были не нужны. Подкинуть, что ли идею с орденами? И цацка дорогая и носить удобнее.
  
  А потом заскочил Иван, а потом приехал из Княжгородка Игнат, а потом...
  В общем, дел было столько, что Андрей чуть не взвыл.
  
  *****
  
  В Вавельском замке царила предпраздничная суета. Люди готовились весело отметить день памяти святого апостола Андрея Первозванного. Да и правда, когда ещё выдастся так отдохнуть, ведь Анджейки - последний повод собраться и повеселиться перед скорым началом адвента - строгим предрождественским постом.
  А вот Сигизмунду было вовсе не до празднеств. И виной тому были его коронованные родственники. Альбрехт, приходившийся ему родным племянником, вновь потребовал возвращение Королевской Пруссии и Вармии, а также выплату компенсации за "пятидесятилетнюю польскую оккупацию" этих земель в размене 30 000 гульденов в год. Понятно, что снести такое гордые паны не могли и вопрос об очередной войне между Орденом и Польшей был, можно сказать, делом решённым. Вот только это разом усугубляло и без того безрадостные дела на востоке. Там внучатый племянник Ягеллонов, московский князь Василий, продолжал неослабевающее давление на Великое княжество Литовское. После громких и довольно неожиданных успехов под Полоцком и Витебском, московит задумал вернуть земли, утерянные им после оршанского поражения. Шпеги-шпионы, буквально наводнившие пограничье, как один доносили о больших сборах московских ратей. Но поначалу к этому относились с лёгкостью, так как княжество как никогда было готово к бою. Новыми налогами, утверждёнными на Брестском сейме, удалось восстановить боеспособность армии. Паны-рады планировали обрушиться всею силой на Полоцк и Витебск, для чего в Вильно собирали всю осадную артиллерию. А против московских полков готовились нанятые у Польши гусарские хоругви. Но тут в дело вмешался крымский фактор.
  В июле татарская армия, выйдя из Крыма и пройдя Волынь, ударила на львовское, бельское и любленское воеводства, которые были подвергнуты жесточайшему разграблению. Понимая, что гоняться за кочевниками можно до морковного заговенья, союзная армия королевства польского и посполитое рушение с Волыни решили встретить татар на обратном пути под Сокалем. Но, увы, вместо славной победы на подобии Лопушного, вышла Орша наоборот. Союзная армия была разбита, и теперь он, Сигизмунд, вынужден был потратить немалые средства, нужные для войны, на выплату семьям погибших (а это без малого 2 102 флоринов деньгами и 1 944 флоринов сукном). Кроме того он ещё и оказался в катастрофической ситуации: помимо продолжающейся войны с московским князем на носу была война с тевтонским магистром и его союзниками - должно быть, узнав о гибели польской армии, Альбрехт возрадовался всеми фибрами своей католической души.
  Но беды на этом не кончились. Видимо решив, что одними посулами ему Василия на астраханский поход не склонить, Гирей решил выполнить своё обещание помочь отнять у Ягеллонов Киев и Черкассы. И крымская армия повернула на Киев.
  То, что в этом пограничном городе не всё хорошо, Сигизмунд знал не понаслышке. Киевский пушкарь Ян обратился к нему с просьбой освободить его от службы, так как городские власти задолжали ему за последние пять лет. Вот чем они думали? Неужели не понимали, что могут лишиться артиллериста? А то и того хуже, эти деньги могут заплатить те, кто придёт захватывать город.
  По счастью Яна удалось удержать, и меткая стрельба немногочисленных киевских пушек помогла отстоять город. Простояв месяц под городом, татарская лава рассыпалась предавать окрестности огню и мечу.
  Однако не только крымский хан терзал отечество. Московский князь тоже не стоял в стороне. Весной его войска атаковали порубежье, после чего, соединившись воедино, форсировали Днепр в районе Могилева и дошли до Минска, а оттуда и до окраин Вильно, сорвав при этом сбор войск к северу от Припяти, и даже умудрившись захватить личный обоз Радзивила, на что тот гневно жаловался ему. С таким трудом собранное войско уклонилось от решающего сражения, что, впрочем, не сильно расстроило московитов, вполне удовлетворившихся добычей и пленными. Из захваченного Полоцка выступила отдельная рать, разорившая окрестности Вильно, а потом, с подходом главных войск, ушедшая в рейд на Ковно. Город не взяли, но окрестности, давно не видевшие чужих войск и оттого достаточно богатые, были разорены в корень.
  Однако походы вглубь территории были лишь серией быстрых разорительных набегов кавалерии, которые приводили к значительному экономическому ущербу и подавляли его волю к сопротивлению. Основная же сила выступила позже, когда стало ясно, куда направил свой основной удар крымский хан, и обложила Оршу и Могилёв. Мстиславль был просто обойдён и оставлен в крепкой осаде, причём князь Михаил Иванович Мстиславский повторно искушать судьбу не стал и, прихватив казну, успел сбежать в Вильно, надеясь отсидеться за столичными стенами.
  Первой под московский гнев попала Орша. Город был подвергнут жесточайшему расстрелу из всех орудий. Стреляли и каменными ядрами, и чугунными и даже зажигательными, отчего в нём вспыхнуло множество пожаров. Две недели гремела канонада. Но, как оказалось, не на неё надеялись коварные московиты. Всё это время они копали тоннель под стены, куда заложили бочки с порохом и перед началом штурма просто взорвали их. Подумать только, по всей Европе к подземным минам прибегали лишь тогда, когда все иные способы взятия крепости не давали положительного результата, а московиты сделали упор именно на них. И ведь удачно у них вышло. Наместник оршанский князь Фёдор Заславский лично возглавил оборону пролома, но сдержать натиск нападавших ему не удалось. Орша стала очередным городом, потерянным в этой войне. Очередным, но не последним. Похоже, Василий твёрдо решил сделать Днепр границей с литовским княжеством.
  Оставив в Орше крепкий гарнизон, московский князь повёл государев полк с артиллерией под Могилёв, уже взятый в осаду двухтысячным корпусом поместной рати. Городок хоть и был не из больших, но выгодное транспортное и удобное военно-стратегическое расположение делало его заманчивой целью. К тому же, после падения Смоленска в Могилёв переехали многие смоленские купцы, привезя с собой свои капиталы и свои дела и связи. Город рос, развивались его торговые связи с окружающими районами. Могилевские скупщики появляются в Орше, Копыси, Шклове, Кричеве, Мстиславле, Пропойске, Речице, Гомеле, Толочино, Смолянах, Лукомле. Здесь они скупали товары местного производства и сбывали привезенные товары, среди которых были и изделия могилевских ремесленников. Война заставила горожан заняться укреплением оборонительных сооружений, но до центрального замка руки у них так и не дошли, да и артиллерии в крепости почти не было.
  Однако к чести всех могилевцев, город продержался значительно дольше Орши. За недостатком артиллерии, деятельный воевода Ян Щит-Немирович герба "Ястржембец" обосновал всю оборону на необычайной активности своих действий. Непрестанные вылазки небольшими партиями в полсотни человек, главным образом, ночью, были отлично организованы, производились в полном секрете и оказали обороне неоценимые услуги. Одновременно с этим горожане неустанно вели работу по заделке брешей и тушению пожаров. Однако сильнейший огонь московской артиллерии наносил большие разрушения в крепостной ограде и постепенно могилёвцы перестали поспевать с ремонтом. Видя это, московиты стали вести осадные работы ещё более энергично. Артиллерийский огонь поддерживался день и ночь; главным образом он был теперь направлен на воротную башню, которая не выдержала подобного издевательства и спустя неделю была обрушена вместе с частью стены. Брешь получилась до 300 шагов шириной, куда немедленно ринулись осаждающие. Схватка была недолгой, но кровавой. Воевода Немирович не пережил боя и крепость сдавал уже его преемник. Врагу в качестве трофеев досталась вся артиллерия: 3 серпантины, 2 небольших полевых орудия и десяток гаковниц, пятнадцать бочек пороха, формы для отливки ядер, олово, шлемы, панцири и иное снаряжение.
  Ах, если бы к его стенам поспела армия, московит бы ушёл не солоно хлебавши, однако литвины предпочитали прятаться за стенами, а не пытать счастья в поле, потому что сил у них на подобное уже не было. Заодно была решена и участь Мстиславля. Несмотря на свои крепкие стены, он предпочёл открыть ворота перед возвращающейся победоносной армией. Хотя больших дивидендов ему это не принесло. Обжёгшийся на Смоленске великий московский князь больше никаких прав сдавшимся городам не давал.
  А под конец, выскочивший из своего Путивля Шемячич, изгоном взял Любеч, вернувшийся в Литву по договору 1508 года.
  И это был крах! Сил вести войну с разбушевавшимся соседом у княжества просто не осталось. Нужно было срочно подписывать мир, дабы в спокойной обстановке накопить силы и средства для новой войны. Ещё не родилась вестфальская система, но как политик, Сигизмунд нутром ощущал родившуюся с нею концепцию баланса сил. И так же понимал, что следующий раунд он поневоле начнёт с менее выгодных позиций. Но...
  Но без польской поддержки княжеству не устоять. А в Польше отвергнувшая очередную попытку инкорпорации Литва была ныне никому не нужна. Великопольские вельможи как один выступали за то, чтобы все силы бросить на принуждение Ордена к капитуляции, дабы опереться, наконец, о Балтийское море. Даже верный Дантышек писал из Вены, что пора присоединить прусские земли к Короне. А зная о более чем тесных связях Кенигсберга и Москвы, мир с Василием становился более чем насущной проблемой.
  Однако и московский князь, ныне почувствовавший свою силу, начал требовать невозможного: возвращение всех пленников-вязней, включая и тех, кого он, Сигизмунд, подарил европейским государям и папе римскому.
Да ещё смел угрожать, что за ту нужду, что испытывают его люди в литовском плену, он забьёт всех литвинов, включая и Гаштольда, в колодки. И это известие вызвало среди магнатов глухой ропот, направленный и на московита, и на него, Сигизмунда. Ведь гордые паны-рада прекрасно понимали, кому ныне больше шансов в плен попасть, им или московским боярам. А своя судьба завсегда важнее.
  Вот и сидел король в тяжких раздумьях, гадая как ему лучше поступить.
  
  Глава 7
  
  Небо за окном только начало сереть, когда Варвара осторожно, дабы не разбудить мужа, поднялась с кровати. Мягкая перина, застеленная простынёй из тонкого льна, давно уже была привычна, и ныне даже странным казалось, что когда-то спокойно спалось на спальных лавках или ларях, безо всяких кружевных простыней и подушек, на "подголовках" со скошенною крышкой, служивших одновременно местом хранения драгоценностей или приданного. Как не раз повторял муж: "к хорошему привыкаешь быстро". И ведь верно. Давно ли новый дом казался полным странных вещей, а ныне без них уже и как-то не привычно было в быту.
  Однако, как Варя не старалась, но муж всё одно проснулся, немного полюбовался на неё, одетую лишь в ночную рубашку, а потом просто повалил обратно на постель.
  - Остынь, грешно ведь, - попыталась она устыдить супруга, но как всегда безуспешно.
  - Не согрешим - не покаемся, не покаемся - не спасёмся, - привычно отмахнулся тот. - В воскресенье в церковь сходим, отмолим.
  В общем, утренняя проверка служанок была отложена на некоторое время, что, впрочем, на налаженный распорядок вряд ли сказалось, поскольку те свою работу знали прекрасно, хотя строгий хозяйский пригляд никогда лишним не будет.
  Когда же Варя всё же убежала исполнять свои обязанности хозяйки дома, Андрей ещё некоторое время повалялся, вспоминая былое неистовство, но вскоре ему это надоело, и он легким движением поднялся с кровати. Сделав наскоро разминку, он скрылся в душевой, куда уже была подана горячая вода, и, приняв контрастный душ, принялся растираться полотняным рушником с искусно вышитыми красными цветами.
  Поскольку день был не воскресный, утреннюю молитву творили в домашней молельне, под которую в доме выделили целую горницу. Потом был легкий, но вкусный и питательный завтрак, после чего Андрей поднялся к себе, дабы переодеться к поездке. Сегодня все братья с семьями собиралась в отцовском доме. Без всякого повода, ведь, почитай, всё лето не виделись. Кто на службе пропадал, а кто просто в вотчинах отсиживался, в столицу глаз не казывая. А потому одевался Андрей по-простому, в удобно укороченную до нужных размеров и слегка приталенную одёжку.
  Зато жена отнеслась к этому процессу куда как обстоятельней. Видимо во все времена женщина остаётся женщиной. А может свою роль играло и то, что женское одеяние имело не только функциональное, но и знаковое значение, выдавая принадлежность хозяйки к определённому социальному слою и её семейный статус. Слава богу, хоть смог отговорить жену от обычая выщипывать брови (ага, Мону Лизу помните?) и белить лицо свинцовыми белилами. А ведь каких трудов это стоило!
  
  К назначенному времени конюх подал к крыльцу запряжённую колымагу, утеплённую изнутри и с кучей подушек на сиденьях. Для супруги. Потому как сам князь, в сопровождении шестерых дружинников, поехал верхом.
   Сегодняшний день выдался морозным и ярким. Солнце, отражаясь от сугробов, посеребрённых выпавшим ночью снегом, слепило глаза, а пар, вырывавшийся из носа и рта, оседал белыми кристалликами на бородах, усах и воротниках шуб и армяков многочисленных прохожих. Город жил своей жизнью, рос, торговал, веселился. Глядя с высоты коня на снующих туда-сюда горожан, Андрей в очередной раз ощутил тревогу. Трудно это - знать о беде и не быть способным её предотвратить. На дворе стоял 1520 год, и, казалось, ничто не предвещало несчастья. А между тем где-то далеко на юге уже сплетался в высверках кривых сабель и зрел в тихих спорах ураган, что должен был обрушиться на Русь в виде пресловутого Крымского смерча. Причём Андрей ныне не мог даже положиться на своё послезнание, поскольку ситуация на границах отличалась разительно. Лишь одно он знал точно: крымский хан придёт, потому как по другому он не мог. И вовсе не из-за жадных до добычи мурз и беков, а из-за своего статуса.
  Ведь что такое Крымское ханство? Осколок единой некогда Золотой Орды, после распада которой на кучку татарских юртов оказавшийся самым амбициозным среди них. Крымские Гиреи решили, что они более всех других достойны поднять упавший венец. И не обращая внимания на реальные возможности Крыма, которые были довольно таки хилыми, ханы взяли курс на имперостроительство, решив начать с ногаев и Астрахани, а потом дотянуться и до Казани. А когда под их скипетром окажутся ресурсы почти всей канувшей в Лету Орды, то можно будет уже по-иному поговорить с другими игроками на геополитической карте региона.
  А таких игроков в округе насчитывалось ровно двое. Великие княжества Московское и Великое княжество Литовское и Русское. Которые уже не первый век оспаривали меж собой вопрос доминирования. И что самое обидное для ханов, оба они даже по отдельности превосходили Крымское ханство по мощи, а объединившись, могли легко поставить крест не только на великодержавных амбициях крымских Гиреев, но и на ханстве вообще. Однако задолго до китайцев Гиреи сумели дойти до мысли, что при таких раскладах наилучший выход это оказаться в положение этакого затаившегося степного волка. Битый жизнью, он будет лишь издали наблюдать за битвой двух титанов, время от времени подавая помощь то одному, то другому для того, чтобы они как можно больше рвали друг друга. И когда останется лишь один, спустится с холма и добьёт победителя.
  Титаны, ослеплённые взаимной яростью, конечно, догадались о волчьей подоплёке, но желание победить другого затмило им разум и они оба с упорством, достойным лучшего, стали подкупать волка. Причём у литвинов, более прагматичных, чем их московские оппоненты, изначально положение было куда лучше. Они куда легче относились к вопросам престижа, а потому легко признали себя и улусниками великого "царя", взяв у него ярлык на свое княжение, и более или менее регулярно выплачивали те самые поминки, которые в Крыму расценивали как дань-выход. Однако внутренняя политика княжества привела к тому, что это преимущество не сильно сказалось на внешнем факторе, и Литва всё больше и больше уступала давлению Москвы.
  А теперь поставьте себя на место крымского хана и оцените обстановку! Вместо двух полутрупов явно нарисовывается один победитель, да ещё и полный сил. И как только он освоит ресурсы побеждённого, время жизни ханства сократится до предела. Ведь ни ногаи, ни Астрахань, ни Казань всё ещё не легли под гиреевскую руку. Тут хочешь, не хочешь, а подумаешь о большом походе, пока второй титан ещё не сдох и по-прежнему готов вцепиться в горло победителю.
  Вот эту нехитрую мысль и пытался в последнее время донести Андрей до всех своих знакомых, однако, верно оценивая опасность с юга, собеседники всё же не считали возможным нарисованный сценарий, справедливо утверждая, что за Пояс святой Богородицы татары не прорывались уже очень давно. За окским рубежом выросло целое поколение не видевшее чужих татар иначе как послов и торговцев.
  И ведь не докажешь никому. Тогда, в той истории, русские шпионы и доброхоты вовремя донесли о начале большого похода, но Москва всё одно была сожжена. А обращаться к митрополиту с новыми "видениями" он как-то опасался. Вдруг хану вздумается позже пойти или, что хуже, раньше. Один раз прокатило и хватит, а то мало ли какие мысли в дурные головы взбредут. Нафиг, нафиг такое счастье.
  
  В доме у Михаила было жарко. Настолько, что даже пришлось отворить свинцовую раму, дабы в комнату хлынул холодный воздух. Дневные посиделки вели по обычаю: мужчины отдельно, жёны на женской половине отдельно. Тем более им было о чём поболтать. Перешагнувший сорокалетий рубеж Михаил недавно женился на восемнадцатилетней Анне, младшей дочери покойного князя Гаврилы Белосельского. И ныне молодое семейство ожидало прибавление. Трудно сказать станет это ещё одним отличием этой ветви истории или нет, но в прошлый раз линия Михаила пресеклась на нём же. Впрочем, в тот раз и Михаил давно уже не попадал в разрядные списки, а ныне он с удвоенной энергией тянул служивую лямку. Это ведь его корпус держал Могилёв в осаде, пока основные полки брали Оршу. Государь действиями князя остался доволен, а по итогам похода жаловал стольником, с окладом в 100 четей земли и 70 рублей жалованья в год. За такой успех не грех было и выпить. И пили лёгкое французское вино, доставшееся Андрею в качестве трофея.
  Кстати, о своих морских приключениях ему пришлось досконально отчитываться перед родственниками. Уж очень им было интересно: каково это по морской пучине хаживать. Ну Андрей и оторвался в духе Стивенсона и Сабатини. И умолк лишь заметив ярко горящие глаза племянника.
  Почти достигший возраста новика, Андрюшка был впервые посажен за мужской стол, поскольку ровесников ему не нашлось. Дочери Владимира жили своими семьями, а у остальных ещё пешком под стол ходили, фигурально выражаясь. Вот и слушал парнишка развесёлые рассказы из серии "морские байки", млея душой. А ведь ему через год на службу верстаться. Хотя, если дело выгорит, то почему бы и не взять племяша с собой. Мозги у парня работали как надо, а взгляды на жизнь ещё не устоялись. Глядишь, ещё станет адмиралом! Фёдька-то, под нажимом братьев, уже согласился, что сынок вотчинным затворником не станет, так что с этой стороны проблем не возникнет. Зато, какая ниша для рода вырисовывается. Есть над чем голову поломать. Но позже, потому как Иван про своё воеводство хвалиться стал.
  А ему было что рассказать. Это на юге да востоке литвины оборонялись, а вот под Друей поначалу пытались активничать. По весне, едва подсохли дороги, небольшой отряд жолнеров с пушками попробовали друйские стены на крепость. Взять не взяли, но поволноваться заставили, пока из-под Полоцка не подошли загонные отряды, после чего литвины предпочли ретироваться.
  - А сколько у тебя пушек на стенах? - поинтересовался Андрей у брата.
  - Пять, два змея и три гаковницы. А что? - удивился Иван.
  - Да вот думаю, что просто так литвины нам того не спустят. Сам ведь говорил, что доброхоты донесли, будто литвин всю осадную артиллерию в Вильно стащил.
  - Ну, вряд ли всю, - махнул рукой Иван, - но значительную часть точно. Им ведь потеря Полоцка во где, - он чиркнул ладонью себя по горлу. - Почитай в эту войну они только и делают, что города теряют. Да какие! А что, ты придумал чего?
  - Да терзают меня смутные сомнения, - Андрей хмыкнул, поняв, что непроизвольно повторил интонации незабвенного Яковлева из Ивана Васильевича, что менял профессию. - В общем, литвину ныне либо мириться, либо всё поставить на кон. И я бы на его месте рискнул.
  - Ну да ты не на его месте, - отмахнулся молчавший до того Михаил. - А Сигизмунд гонца прислал с просьбой выдать опасную грамоту для послов.
  - Ну, это ты у нас в Кремле днюешь и ночуешь, - рассмеялся Андрей, - а мы так, по бедности умишком раскидываем. Вот только, помниться, года два назад уже было такое. А потом кто-то под Опочкой бился.
  - Не боись, помнят об том. Потому и наказ всем порубежным воеводам готовят, дабы бдили и к отражению осады готовы были.
  - Ну, так и я про тоже, - Андрей вновь обернулся к Ивану. - С пушками понятно, а каково с порохом?
  - Вот же ты пристал, как банный лист, выпить не даёшь, - нахмурился тот. - С порохом проблем нет, почитай сорок бочек скопили.
  - Ну и добре, - успокоился Андрей.
  Так уж получилось, что про наличие порохового зелья он ныне знал куда больше многих. И знания эти его не радовали. Да, делали то его во многих местах, вот только скопить нужное количество на более менее большой поход было делом небыстрым. Столкнувшись с этим напрямую, он теперь прекрасно понимал, почему Ивану Грозному понадобилось аж три года, чтобы восстановить утраченный в московском пожаре запас только на один казанский поход. А тут три смоленских осады, Полоцк с Витебском, и Орша с Могилёвым изрядно опустошили то, что скопили государевы погреба за мирный период и последние годы. Ныне пороха у великокняжеского наряда едва на одну осаду и осталось. Можно было, конечно, изъять зельё из порубежных крепостей, но как потом им обороняться? Вот и скупала казна у купцов своих и чужих серу да селитру с квасцами большими партиями.
  Вот только кто из воевод думал о подобном? Большинство из них по-прежнему свято верили, что война сама себя прокормит. На чём часто и прогорали.
  - Я вот что подумал, - продолжил он, дождавшись, когда Иван выпьет и вкусно захрустит грибочками. - Может тебе подбросить ещё несколько стволов?
  - Так у меня один пушкарь на всю крепость, - легко отмахнулся Иван. - Да знаю, знаю, не бурчи. Помню о твоём предложении. Только так никто не делает. Да и кто мне денег даст людишкам тем платить?
  Рука Андрея, подцепившая на вилку грибочек с парой луковых колечек, дрогнула. Мысль, молнией стрельнувшая в голове, мгновенно обросла дополнениями и осела готовым планом.
  Да, не смотря на его рацпредложение, пушкари по-прежнему были штучной профессией. В основном мастер-литейщик сам отливал и сам стрелял из своих орудий, да с недавнего времени стали появляться мастера-пушкари, что пушки уже не лили, а только стреляли из них, но ввиду большого количественного роста артиллерийского парка и это уже не могло удовлетворять насущих потребностей. Однако созданием полноценных расчётов так никто и не затруднился. По-прежнему приданная артиллерии посоха лишь устанавливала пушки да подносила боеприпас, а всё остальное: отмерить и насыпать порох, уплотнить заряд, заложить ядро и навести каждое орудие на цель, а потом и поднести пальник к затравке - всё это делал сам мастер-пушкарь. Причём одни на несколько орудий сразу. Ну и о какой скорострельности тут можно было говорить?
  А ведь даже при таком подходе канониров хронически не хватало.
  Потому, как уже говорилось, в данной сфере Андрей пошёл по иному пути. У него набранных на службу людей учили по иному: один человек - одна, максимум две операции. И на выходе получался более-менее готовый расчёт. Вот только денег на подобное требовалось куда как много. К примеру, на корабле для поддержания максимального темпа стрельбы требовалось усилия восьми человек на один единорог, а для простой стрельбы и обслуживания пушки минимально хватало четырех - пяти. Потому на десять орудий за глаза хватало пять полноценных, по восемь человек, расчётов. А вот сухопутному варианту, даже облегчённому, требовалось уже десять человек. А в реальности русской армии времён Наполеона расчёт четвертьпудового единорога составлял и вовсе двенадцать. Правда лишь четыре из них именовались канонирами и обязаны были знать все правила заряжания и стрельбы, а остальные исполняли роль подручных при орудии. Впрочем, к сухопутной артиллерии Андрей пока даже не приступал. Ему бы корабли полностью экипажами оснастить для начала. Но благодаря Охриму и реорганизации, предпринятой Сильвестром, у него в кои-то веки появился какой-никакой, а резерв артиллеристов. Да и пушек, ему вовсе не нужных (те же шланги и фальконеты) у него тоже появился запас. Часть встала на батарею Тютерса, а остальные планировали в переплавку (потому как иметь кучу разных калибров дело для снабжения накладное). Жаль лишь, что олово в бронзе имеет свойство испаряться при переплавке и выдержать нужные значения повторно будет делом весьма нелёгким. Так почему бы, в таком случае, не помочь брату, раз появилась такая возможность? И ему спокойнее и расчёты потренируются. Всё одно им жалование платить, а так хоть послужат на благое дело. Вот чуялось Андрею, что не сдадутся литвины просто так и попробуют отнять своё. И где нанесут свой удар, одному богу известно.
  Иван, быстро уловив главную суть, от подобной помощи не отказался и пообещал заскочить в гости, дабы обговорить все детали. А потом вечер перешёл во вторую стадию, идею которой уже несколько лет продвигал Андрей. Из женской половины появились жёны, а из дворовой поднялись музыканты андреева оркестра, дабы усладить слух гостей лёгкой музыкой и пением.
  Андрей долго думал над тем, как провести такую вот "культурную революцию" хотя бы в своей семье. Ведь "теремное сиденье" уже существовало в среде московской аристократии, и знатные женщины редко садились за стол с мужчинами даже просто пообедать, а уж пировали всегда отдельно, на своей "половине". И что самое обидное, запрет пировать вместе с "мужеским полом" касался лишь знатного сословия. В среде обычных горожан женщины часто участвовали в шумных застольях, в чём Андрей и сам успел убедиться, пока погуливал у вдовицы Авдотьи. Да и то сказать: терем - удел знатных да богатых. Обычные горожанки жили не в них, и дни проводили не взаперти, а на "торжищах", в хлопотах по хозяйству, в мастерских, да на огородах. И как во все времена любили развлечения: пляски, песни, пиры, игру скоморохов и бродячих музыкантов. Женщины-простолюдинки наравне с мужчинами участвовали в развлечениях, лихо отплясывая на праздниках, хотя это и осуждалось церковью, а некоторые танцы даже считались неприличными.
  Вот только сам Андрей как раз и принадлежал к знатному роду. И принятые в обществе условности стоило блюсти по причинам не раз уже озвученным. Однако жить то хотелось по-другому. Правда, оказалось, что не только великий князь ради молодой жены был готов нарушать обычаи. Михаил, как главный в роде, держался долго, но и он капитулировал, когда в дело вступила его собственная супруга. Ну а кто был проводником андреевых идей среди женского коллектива, думаю, все и так догадались. Разумеется, Варвара, чья жизнь тоже была отравлена теремом, вот только тестюшка не всегда был богат, а потому теремное заточение было скорее условным, и образ жизни у дочки больше походил на жизнь горожанки, с поправкой на карьерный, а с ним и имущественный рост отца, конечно.