*Наш человек - управляющий средневековой империей* В этом мире нет драконов, а эльфы давно вымерли от чумы. Зато здесь есть империя, которая разваливается от бездарного правления императора. Долги империи огромны, соседи империи точат зубы. Степь ждет дани... Чума разоряет окрестности столицы... Спасти положение призван наш соотечественник, угодивший в тело архканцлера, которому дано два года абсолютной власти. Справится ли?
   Архканцлер империи. Начало
  
  
   Посмотреть на обложку можно тут:
  
      https://www.labirint.ru/books/674731/
  
  
   Добить автора, наставив единиц и скверных отзывов - можно тут:
   https://www.litres.ru/evgeniy-shepelskiy/arhkancler-imperii-nachalo/
  
   Помочь автору - тут:
  
   Архканцлер 2:
   https://author.today/work/32618
  
   На Целлюлозе:
   https://zelluloza.ru/books/4722-Arhkancler_imperii_Nachalo-Shepelskiy_Evgeniy/
  
   На Либстейшен:
   https://libst.ru/Detail/BookView/23770
  
  
  
  
  
  
   "...Империи рушатся, потому что гниют изнутри, а правители, на чьем счету нет никаких конкретных преступлений, приводят свой народ к катастрофе всем, что они не удосужились сделать"
  
   С. Паркинсон, "Законы Паркинсона", пер. М. Загота
   Пролог
  
   Я иду по улицам Норатора, по узкому живому коридору. На мне тесный мундир, украшенный фальшивыми орденами, которые сияют в свете факелов и ламп ярче, чем настоящие. Я - будущий архканцлер империи Санкструм, хотя от архканцлера только оболочка, а внутри - совершенно другой человек. Я обманщик, хотя к обману меня принудили. Я приветствую толпу, кланяюсь, расточаю улыбки, повожу рукой, делая вид, что страшно счастлив видеть всех горожан. А вот они - искренне счастливы видеть меня. Но среди улыбчивых лиц и возбужденно блестящих глаз я время от времени ощущаю на себе колкие ненавистные взгляды. Мои враги вынуждены охранять меня, иначе они не могут - я сделал так, что толпа просто растерзает всех глав Коронного совета, если с моей головы упадет хотя бы один волосок. О, эта сила убеждения, помноженная на знания попаданца из двадцать первого века мира Земли!
   Шутейник идет рядом, на поясе - два коротких меча. В отличие от меня, он напялил под одежду кольчугу. И, в отличие от меня, он знает Норатор как свои пять пальцев. Он - мой навигатор в лабиринте улиц средневекового города.
   Мы движемся к Храму Ашара, где под хрустальной полусферой лежит мандат архканцлера на имя Арана Торнхелла, на мое новое имя.
   Сегодня - последние сутки, чтобы его получить.
   И сегодня - лунное затмение.
   Два герольда - безработных, нанятых за гроши музыканта - время от времени трубят в надраенные фанфары, извещая горожан о том, что я иду. Толпа молча смыкается за мной, я слышу шорохи, какие производят тысячи подметок. Люди и хогги идут за мной к Храму Ашара.
   Архканцлер - высочайшее звание империи Санкструм. Почти безграничная власть.
   - Направо, мастер Волк. Пойдемте по Сенной... Потом по Скотской вниз... Так-то она Радостная, но по ней гоняют животинок на базар, понимаете, вот и прозвали в народе...
   Шутейник бормочет быстро, нервно, сердце его, наверняка, как и мое - пляшет от возбуждения и страха.
   Шутейник это хогг, местный гаер, певец и фигляр, готовый положить за меня жизнь. А вот других товарищей нет рядом... Лес Костей, будь он проклят!
   В кармане мундира лежит обломок мертвожизни, странный артефакт, который я держу при себе, не зная, куда его применить. Иногда я притрагиваюсь к нему, и меня обжигает холодом.
   Впереди вырастает громада Храма Ашара: двузубая башня-звонница и огромный фасад из красноватого камня, украшенный тройным рядом мраморных скульптур.
   Площадь у храма занята теми, кого я лично пригласил. Все они тут, все! Даже те, кто был вне города - все равно успел прибыть. Они смотрят на меня с ненавистью, с ярой злобой, кто-то пытается выдавливать улыбки. И они ничего не могут поделать со мной, потому что я связал им руки - фигурально говоря, разумеется. Они хотели бы накинуться на меня и разорвать, но не могут. Я связал им руки. Как я это сделал? О, очень просто, сейчас объясню... Но погодите. Сперва я возьму мандат и стану архканцлером.
  
  
   1.
   Сначала, как водится, пришла головная боль. Я хоть и не женщина, но боль оказалась настолько пронзительной, что я даже слегка застонал. Вот так: "уууу", а не "ой-ой-ой оооххх, о-о-о-о", после чего добавил несколько крепких выражений, которые характеризовали мое состояние с позиций низменно-телесных.
   Где я? Что я? Зачем я?
   Я это - или не я?
   Хм. Ну, положим, я осознаю себя - значит...
   Я привстал, моргая налитыми веками. С трудом навел резкость. Голова разламывалась надвое, будто угостили монтировкой, вдобавок тошнило. Так бывало раньше только с похмелья, да и то - раза три за всю мою жизнь. Я не любитель закладывать за воротник с далеко идущими последствиями. Потребляю алкоголь я только для расслабления, в крайне умеренных дозах. И вчера я точно не пил.
   Хм, а что же было вчера?
   Не помню.
   А где я сейчас?
   Не знаю.
   Жив ли я вообще?
   Не уверен.
   Однако во рту - явный привкус давно выпитого алкоголя, смешанного с какими-то химикалиями. Вот так-так. Значит, я все-таки обнимался с зеленым змием... Вкушал не обычную водку, виски, или коньяк, поскольку послевкусие, или, вернее, дурновкусие этих напитков известны мне слишком хорошо. Не-е-ет, тут что-то другое. Может, коктейль? В ночной клуб меня вчера, что ли, занесло? Так ведь не ходок я по таким местам, повзрослел, давно уже не интересно...
   Я постарался оглядеться, тяжело поворачивая голову. Выражаясь языком полицейского протокола: "Труп потерпевшего больного пребывал в помещении, смотрел мутными глазами и невнятно ругался на весь мир". Я не под открытым небом и не в канаве, это радует. Помещение оформлено в коричнево-красные, темные, насыщенные тона, с тяжелой основательной мебелью у стен и серебряного цвета люстрой, в которую почему-то вместо лампочек воткнуты оплывшие свечи (потухшие).
   Рекогносцировка отняла много сил, и я свалился на подушки.
   Рядом нетерпеливо кашлянули, и я снова привстал на локте. Выдержал тошноту, боль, головокружение, еще раз помянул разные низменные вещи, и отыскал взглядом человека - невзрачного старикашку в серой аскетичной хламиде. Он стоял у кровати, руки скрещены, и взирал на меня глубоко запавшими, страшными, колючими глазами. Поверх рук до самого живота (наверняка впалого) свешивалась белоснежная заостренная борода "Саруман-стайл". Горбатый нос в синюшных прожилках нацелился на меня, как хищный клюв.
   - Очнулся наконец, - сказал старик неприветливым каркающим тенорком и произвел руками пассы, которые показались мне достаточно зловещими. Кисти его рук напоминали вороньи лапы - такие же сухие, с крепкими заостренными когтями желтого цвета. - Долго же ты... спал.
   - Угу, - буркнул я, невольно сгибая ноги. Обычно я спокоен как слон, работа приучила, да и темперамент такой, нордический, но ситуация, скажем так, слегка... удивляла. - Как-то мне не очень хорошо, дедуля.
   - Не беспокойся, через малое время ты уже сможешь ходить.
   - Ну спасибо. А на скрипке играть буду?
   Дед не оценил юмора.
   - Тебя не для музыки сюда призвали.
   Сюда? Куда - сюда?
   Я уселся на кровати и начал неторопливо разминать шею. Похитили меня, что ли? Опоили водкой с клофелином, теперь будут требовать выкуп? Человек я, конечно, состоятельный, но все же не из тех, у кого в загашнике миллионы. Долларов, естественно. Хотя по нынешним кризисным временам деньги у меня, конечно, есть, и деньги немалые.
   Но старик не похож на главаря шайки. Скорее, на какого-нибудь проповедника-сектанта. Во, точно - секта. Расплодилось их сейчас мама не горюй, и каждой нужны деньги прихожан. Собственно, для чего еще организуют секты, как не для того, чтобы качать финансы из доверчивых граждан? Ну а если окрутить человека не получится, всегда можно закодировать, обратить, превратить в зомби. Методы-то давным-давно отработаны.
   Хм, так может, и меня, того, хотят обратить? Старикашка больно стремный...
   И при этом я не могу вспомнить, что делал вчера. Весело, ничего не скажешь.
   Я дождался, пока головокружение и тошнота немного уймутся, и, превозмогая головную боль, спустил ноги с кровати, задев при этом круглый столик с остатками трапезы в глиняных простецких тарелках. Под ногой оказалась пустая бутылка, и я осторожно закатил ее под кровать. О, да бутылка не одна - во-он, в углу, еще две: пузатые, из темного стекла, и, что характерно, без этикеток.
   Хм-м... Я, по-видимому, участвовал в вечеринке, и употреблял в неумеренных дозах какое-то загадочное спиртное.
   Сюрприз: я абсолютно гол.
   - Не торопись, - произнес старик весьма, надо признать, нетерпеливо. - Верь словам моим. Скоро силы вернутся к тебе и ты сможешь ходить нормально.
   Ну спасибо. А на скрипке, это самое... А, ну да: не для этого меня сюда призвали.
   Я нашарил пятнисто-серую простынь, вид которой мог ужаснуть санстанцию, и, кое-как прикрыв чресла, встал. Пошатывало меня изрядно, но силы, кажется, действительно возвращались. По крайней мере, свое состояние я уже мог описать, не прибегая к рискованным выражениям.
   - Перенос разумов всегда отзывается болью, - сказал старик и закашлял хрипато, со свистом.
   Чего-чего?
   Нет, меня, точно, занесло в секту. Перенос разумов, слияние духов, атмосфер и запахов, и так далее, и тому подобное, а затем клиент готов, начинаем качать бабки.
   Дощатый пол холодил ноги, откуда-то сбоку тянуло прохладой. Я оглянулся и приметил приоткрытое окно, узкое, в частых железных переплетах. Ретро, надо признать, весьма аутентичное. Не припоминаю такого оформления комнат в наших гостиницах, разве что где-то в Европе, в Чехии там, скажем, или в Польше.
   Тем временем старик кашлял уже в клочок багряно-красной ткани. О, нет, погодите - ткань была обычная, серая, просто здорово пропиталась кровью. Туберкулез в последней стадии, или кое-что похуже. Хотя финальная стадия рака вряд ли может быть хуже последней стадии туберкулеза.
   Я дождался, пока он откашляется и спрячет обагренный платок, и спросил:
   - Где я?
   - В Санкструме.
   - Глубоко занырнул. Санкс... как вы сказали?
   В меня воткнулись глаза-колючки:
   - Ты в другом мире, человек. Я Белек, маг первого круга, один из Спасителей Санкструма, тот, кто перенес сюда твой разум. Верь мне и слушай меня. Я помогу.
   С сумасшедшими главное не спорить, поэтому я выговорил:
   - Хм-м... да. Без вопросов. Ну... да.
   Белек нетерпеливо поддернул рукава хламиды. Кисти рук - жутко худые, были оплетены синими выпуклыми венами, покрыты старческими пятнами.
   - Ты помнишь, как тебя зовут?
   - Андрей.
   Замечательно, я не забыл свое имя. Меня зовут Андрей. Фамилия красивая - Вершинин. Я был рожден, чтобы покорять вершины, и за тридцать четыре года покорил их множество. И ни разу не сорвался. Нет, я не альпинист, мои вершины находятся в сфере бизнеса, многие из них исключительно высоки и покрыты опасным льдом, случаются и лавины и камнепады. Когда такое происходит - зовут меня, и я разбираюсь с опасным льдом, лавинами и камнепадами так, как умею; я забираюсь на вершину и устраиваю чистку. После того как я поработаю, вершина становится улыбчивой и приветливой для своих владельцев, и блестит и сияет, словно ее позолотили.
   Старик кивнул.
   - Так звали тебя раньше. Теперь ты - герцог Аран Торнхелл. И так будет до скончания твоего века. Перенос совершился, и пути назад нет. Пойми это и прими.
   - Да ладно, - сказал я. - Все понимаю, без вопросов.
   Старик ответил мимолетной улыбкой и просто отошел в сторону.
   За его спиной находилось напольное зеркало в овальной раме.
   Из него на меня взглянул человек с недобрым взглядом. С очень недобрым. Был он похож одновременно на Ивана Грозного в молодости и на Ведьмака, как его изображают в игре. Орлиный нос, резкие складки у тонкогубого рта, который давно разучился улыбаться. Высокий лоб без морщин. Светлые волосы длинными космами, по местной моде, очевидно, обрамляют впалые щеки и спускаются до ключиц.
   Какая отвратительная рожа. Лет сорок ее владельцу. Ну да, сорок, а может, чуть меньше.
   Человек был сухощав, но не слишком худ, кость плотная, достаточно тяжелая. А еще - абсолютно наг. Ну, если исключить простынь, которую прижимал к чреслам. С грудью, густо поросшей светлыми бараньими кудряшками.
   Не сразу, но я понял, что смотрю на свое отражение.
   Только вот загвоздка - из зеркала на меня взирал чужой человек.
   Белек сказал сухо и без всякого торжества:
   - Теперь он - это ты. Навсегда.
   2.
   Я разрешил себе ужаснуться только частичкой разума. Дело в том, что я умею адаптироваться к обстоятельствам практически любой сложности быстро и так же быстро принимаю решения. Иначе не смог бы продержаться на своей работе больше десяти лет. Я умею говорить и договариваться со всеми. Даже с инопланетянами. А еще у меня талант резать по живому - без жалости и наркоза, после чего реанимировать пациента разрядом дефибриллятора, похлопать по щеке и отправить в плавание, указав верное направление ласковым пинком. Это - суть моей профессии.
   Сейчас я велел себе не выскакивать за дверь, дергая тяжелую ручку из позеленевшего металла, не кричать, не бить тщедушного старика в торец, не хватать его за шиворот с воплем: "Что здесь происходит?"
   Нет, пока - никаких радикальных шагов.
   Я спокойно решил осмотреться, приняв слова деда за рабочую версию. Я - в новом теле? Ладно. По крайней мере, тип, в которого поместили мою душу, выглядит не совсем пропащим. Даже если новые обстоятельства - галлюцинация, я буду следовать логике этой галлюцинации. И так же логично и без страха приму явление людей в белых халатах.
   Если они появятся.
   Но что-то подсказывало - не появятся.
   Новое тело.
   Новая жизнь.
   Новый мир.
   Вот - данность.
   Я вдохнул полной грудью. Воздух был наполнен целой гаммой странных ароматов. Я вдохнул и - принял этот мир. Принял сразу - целиком и полностью.
   После чего начал осмотр.
   В изножье кровати - груда одежды, набросана хаотично, так обычно бросают люди после пьянки или... когда стремятся поскорей освободиться от оков цивилизации в порыве страсти. Что-то подсказало - тут была женщина. Женщина - всегда лучшая наживка, чтобы поймать мужчину.
   Да, точно: убегая, она забыла узкий, шитый серебром поясок к платью. Вон, блестит под кроватью. Вряд ли это деталь одежды самого Торнхелла.
   Итак, меня - ну, или бывшего носителя моего нового тела - завлекли сюда женскими чарами, затем опоили вином с каким-то снотворным. После чего вот этот туберкулезно кашляющий Белек устроил душе герцога Арана Торнхелла экстрерминатус. Надо чуть позже спросить - каким образом.
   Так... Так-так... У кровати с другой стороны на замшевых сапогах лежит шпага в кожаных облупленных ножнах. Оружие Торнхелла. Осмелюсь предположить: меня занесло в средневековье. Плохо это. В средневековье были скверные зубные врачи. Ну а сам Торнхелл, если судить по шпаге, звезд с неба не хватает. Перебивается с хлеба на квас, как достопамятный капитан Алатристе. Из всего богатства - только честь и та штука, что в штанах.
   Интересно, могу ли я вспомнить что-либо о прошлом бытие Торнхелла? Нет, ничего не вспоминается. Я помню себя, Андрюху Вершинина, помню родину, работу, помню Надю, помню Таню и Алену... Всех бывших и нынешних. Помню другана Макса, с которым мы на пару устраивали стритрейсинг по ночным улицам. Обычные воспоминания о прошлой жизни.
   О той жизни, которой больше не будет. О той жизни, которой я был доволен! Меня выдернули из нее без разрешения и спроса. Как выдергивают из грядки созревший овощ.
   Белек молчал, кашлял - давал мне время опомниться, осмотреться. Зыркал, правда, исподлобья не слишком дружелюбно, и этот его взгляд мне категорически не нравился. Не хлебом с солью меня встречали, отнюдь.
   А я морщился - в виски стреляло. Тошнить, правда, стало намного меньше, и головокружение, как будто, почти улеглось.
   Быстро же я восстанавливаюсь.
   Дощатый скрипучий пол. Кровать заключена в полукольцо из кое-как накарябанных на этом полу знаков. Они напоминают зловещих паучат. Каждый, кто играл в какую-нибудь фэнтези-рпг типа "Дьябло" легко отнесет эти знаки к разряду каббалистических. Оккультные символы, стало быть. Ну а Белек, следуя логике - маг, ведун и чародей, и все такое прочее. Значит, и мир, в который меня угораздило... наполнен магией.
   Повезло мне, однако. Прямо не знаю, как радоваться. Я еще потоптался на холодном полу, затем плюнул на стыд и, отбросив покрывало, как следует осмотрел тело Арана Торнхелла.
   Честно говоря, могло быть и хуже. Герцог несомненно следил за собой достаточно хорошо. Выглядел он поджарым, как волк. Кожа, кости, сухие мышцы. Тонкие длинные пальцы и сильные запястья фехтовальщика, и при этом весьма развитые плечи. Физиономия, конечно, доверия не внушает, особенно эти глаза сексуального маньяка, но - могло быть куда хуже. На лице целый набор шрамов. Это я знаю, это я читал: все профессиональные фехтовальщики разгуливают с такими шрамами. На торсе тоже парочка давних ран. Бурная жизнь у меня была, ну, не у меня, у бывшего владельца тела.
   Плюнув на головокружение, я подпрыгнул, присел, встал и воздел руки над головой. Суставы не хрустят и не отзываются болью. Отлично. Еще десяток приседаний. Никакой аритмии. Сердце отлично справляется с нагрузкой. Ну, Торнхелл, хоть и пьет, по крайней мере, не алкаш. Это внушает оптимизм.
   Зрение, кажется, стопроцентное, и это замечательно.
   Ногти обкусаны, на большом пальце ранка от заусенца. Живот плоский. Взгляд дерзкий. Ну, повезло так повезло.
   Старик - живые мощи, нетерпеливо закашлялся в платок. Запавшие, по-распутински пронзительные глаза взглянули на меня нетерпеливо - мол, ну что, насмотрелся? Восковую кожу лица заливала бледность. Покачиваясь, он отошел к двери, где находилось кресло с высокой спинкой, и уселся, откинув голову, облегченно прикрыв глаза.
   Я прошлепал к окну, посмотрелся в мутные стекла, и, открыв створку до конца, обнаружил, что из распахнутого окна соседнего дома на меня без особого интереса взирает женщина. Дом был бревенчатый, трехэтажный, женщина - пожилая и седовласая. Вид голого мужчины не вызвал у нее ничего, кроме чуть заметного пожатия плечами. Привыкли тут к такому, очевидно.
   Я захлопнул окно и начал одеваться. Легкая тошнота не отпускала. Виски, правда, почти перестало ломить. Подштанники алого цвета с завязками, надо же... Заштопанные рейтузы. Рубаха нижняя, серая, рубаха верхняя, опять же алая. Тело действовало само, рефлексы и кое-какие не прямые воспоминания господина Арана Торнхелла остались при мне. Интересно, а шпагой я смогу управляться с прежней ловкостью? На скрипке не умею, ладно, так и быть, но ведь шпага - оружие самого Торнхелла. Значит?
   Я медленно извлек из ножен иссиня-стальной клинок. Повертел увесистую железяку, сделал несколько выпадов, впрочем, осторожно, чтобы не зацепить потолок и мебель. Поиграл острием в воздухе. Кажется... Кажется, кое-что я умею. И не железяка это уже - осиное жало. Пчела, раз укусив, оставляет жало в ране противника и умирает, а оса... Вот этой самой осой я вдруг себя ощутил.
   Впрочем, как оказалось затем, ощущение было ложным.
   Ладно, хватит пока баловаться. Я аккуратно сунул осиное жало обратно, чай, не Бильбо, да и пауков с гоблинами поблизости не наблюдается.
   - Где я?
   Белек разлепил набрякшие веки и кашлянул.
   - На окраине Санкструма.
   - Санкструм - это страна?
   - Империя Санкструм, величайшая в мире!
   - Так... А я на ее окраине. Есть у окраины имя?
   - Провинция Гарь. Город именем Выселки. Соседствует с городом Седло. Вокруг них села - Малые Вошки, Северные Чухи, Красная Гарь, Большие Вошки, Северные Малые Чухи, Зеленая Агара, Рыбьи Потроха... - Он сделал передышку, а я в это время подумал, что названия тут не слишком отличаются от названий деревень в моих родных краях.
   - Но перечисление это мало что скажет тебе. Позднее ты получишь карту Санкструма и сопредельных земель. Тебе нужна она будет. Вижу я - ты уже готов меня выслушать?
   В поясной кожаной сумке герцога отыскался кошелек - бархатный, потертый. Там жидко звякало. Бумажные деньги здесь, очевидно, не в ходу, как и многое, многое другое. А у самого Торнхелла не в ходу золото, пожалуй, только медь и серебрушки. Нищеброд как он есть.
   Я проверил кошелек - так и оказалось. Среди позеленевшей меди блеснули две серебряные монетки. Небогато.
   Я встал и пристегнул сумку к вытертому, будто его в голодный год зубами терзали, поясу, подобрал шпагу и бросил на кровать.
   - Я готов задавать вопросы, Белек. И хочу получить ответы. Потом я решу, что делать. С тобой, с собой и с Санкструмом.
   3.
   Белек всплеснул руками, задрал подбородок, метнул сверкающую молнию из глаз. Он был удивлен - привык, что слушают его в благоговейном молчании.
   Но не на того напал.
   Марионеткой я не буду, и перчаточной куклой, которой управляют через задницу - тем более.
   - Я понимаю так, меня призвали сюда с определенной целью?
   Белек кивнул, удостоив меня взгляда исподлобья. Он рассердился, считал, видимо, что я буду более... покладист, начну внимать его речам в благоговенье, а может, еще и кланяться стану.
   - Ты истинно разумеешь... - он сделал паузу, - Андрей. И более я не назову тебя твоим истинным именем. Ты - Аран Торнхелл. И будешь им, коли захочешь жить в Санкструме достойно и богато.
   О как.
   Я прошелся по комнате, время от времени зыркая на Белека.
   - Кто же не хочет жить достойно и богато? Но, конечно, для этого придется постараться, верно смекаю?
   Он кивнул.
   - Работа тебе предстоит трудная. Да и времена сейчас лихие.
   - А когда и где они были легкие? - Я чуть не прибавил - "папаша". И хорошо, что не прибавил, на "папашу" этот седовласый Саруман мог бы серьезно обидеться. Человек же он был, мягко говоря, непростой, и вызывать в нем чрезмерную враждебность, не вызнав все расклады, пока не стоило.
   Белек нахохлился, покашлял в платок и сказал:
   - В случае удачи, Торнхелл, богатство и слава станут твоими постоянными спутниками!
   В случае удачи? Хм-м... Ну, постепенно перейдем и к подводным камням, узнаем, какие препятствия растут у меня на пути. Но что-то не нравится мне твой голос, Белек, не нравится. Ты от меня скрываешь какую-то штуку, которую и под пытками не захочешь открыть.
   - Золото, женщины, изысканнейшие вина никогда не иссякнут!
   - Богатство и слава меня мало интересуют. Женщины... ну, может быть... Вино - "Шато-бормото" и прочие напитки? Этого добра сейчас везде навалом. Кстати, а коньяк у вас есть?.. Это риторический вопрос. Так вот, Белек, меня интересует, прежде всего, интересная работа. Трудностей я не боюсь, я от них заряжаюсь. - Я поймал себя на том, что шпарю с Белеком на чужом языке, как на своем родном. Белек, очевидно, вложил в меня знание местной речи, или каким-то образом сохранил это знание для меня в беспамятной голове Торнхелла. Это внушало. А вместо "заряжаться", слова, которого не было в местном лексиконе, я, на самом деле, произнес "расти".
   Из-под кровати выглядывала пара коротких кожаных митенок - перчаток с обрезанными пальцами, как у наших байкеров. Я поднял их и надел, - сели митенки идеально, правая была протерта на стороне ладони. Это, понятное дело, перчатки для фехтования, и, если по потертости судить, Торнхелл, как бы сказать без скабрезностей, часто упражнял свою правую руку. Возможно, был завзятым бретером, обычным или из тех, кого можно нанять драться за себя на дуэли. Не люблю я это бестолковое насилие в благородном стиле, всегда проще договориться - если оппонент, конечно, поражен разумом.
   - Давайте подробности. Что за работа?
   - Спаси Санкструм!
   Много эмоций, мало информации.
   - Дела настолько плохи?
   - Страна погибает! Злодеи! Скоро начнут растаскивать великую империю по кусочкам! Ты должен помешать им.
   В моей голове все еще гуляли шмели. Я сел на кровать, посмотрел на Белека - тот снова кашлял в свой платок.
   - О, хм. Да вы патриот. Еще раз и медленно: какая работа мне предстоит?
   - Не далее чем две недели назад, герцог Аран Торнхелл был избран архканцлером Санкструма.
   Рациональная часть меня сделала еще одну попытку ужаснуться творящимся делам, но это был последний спазм, так сказать. Я стянул перчатки и бросил на кровать. Посмотрел на правую ладонь: мозоли на ней были от шпажной рукояти. Даже не хочется узнавать, скольких отправила к праотцам эта рука. Не люблю я насилие. Я вообще не приспособлен к насилию и войне, и не люблю драться, хотя и владею навыками бокса. И угораздило же меня попасть в тело бретера!
   - Уже теплее. Значит, я, то есть Торнхелл, теперь облечен властью. А кто надо мной?
   - Сейчас никого! Раньше... Сорок лет Санкструмом правит император Экверис Растар, двенадцатый в династии Растаров. Он погряз в разврате, пьянстве и азартных играх еще в молодости... - Белек заперхал, сплюнул в платок кровавый сгусток. - Сейчас ему восемьдесят пять и разум его окончательно помутился, но бразды правления Империей он потерял, еще когда был в полном рассудке.
   - Позвольте ремарку: он упражнялся в разврате и азартных играх с такой страстью, что вел государственные дела спустя рукава, и с каждым годом они становились все хуже, а сейчас окончательно прокисли.
   - Так есть! И ныне дела очень плохи. Очень плохи!
   Ну, здесь он меня не удивил. Если взглянуть на историю монархов Земли, легко можно заметить, что на одного креативного гения в короне приходилось штук десять бездарей, развратников и прочего дурачья, которые пускали под откос все, до чего могли дотянуться.
   - Наследников короны, что вышли из его чресл, множество, но ни один не обладает даром править страною так, чтобы спасти ее. Они ленивы, глупы безмерно, сладострастны, и не хотят вникать в насущные заботы государства. А некоторые, напротив, ждут момента, чтобы оторвать от Санкструма кусок!
   - О боже мой, да скажите проще - он настрогал таких же бездарей. Яблочко от яблони...
   - Так есть!
   - Но император жив?
   - Так есть! Он обеспамятел, но все еще на троне - и так будет по закону до последнего его вдоха.
   - Значит, он - верховная власть Санкструма?
   Белек поднял когтистый палец, покачал им в воздухе.
   - Уже нет!
   - Поясните.
   - В тяжкую годину Коронный совет, состоящий из первых лиц империи Санкструм, может назначить архканцлера сроком на два года. Сие есть древний договор между вельможами Санкструма и имперской династией Растаров.
   - Механизм самосохранения империи, - я кивнул. - На случай, если очередной долбодятел... хм, император со временем наломает таких дров, что без резьбы по живому не обойтись... И какие у архканцлера полномочия?
   В Древнем Риме сенат выбирал диктатора с максимальными полномочиями - правда, всего на шесть месяцев, чтобы власть не стукнула в голову. А тут - целых два года. Или - всего два. Это как посмотреть. Для долгоиграющих преобразований этого мало, конечно. Хотя - все зависит от таланта преобразователя. С другой стороны, всегда можно, как в том анекдоте про мужика, которого спросили, чтобы он стал делать, если бы стал царем, "украсть сто рублей и сбежать", сумму, правда, можно увеличить до бесконечности.
   Белек открыт рот для ответа, но длительный приступ кашля заставил его буквально согнуться в кресле. Говорил он затем, то и дело поднося окровавленный платок ко рту:
   - Твоя власть абсолютна и исключительна и дается она только в случаях исключительных! Не пытайся насмехаться над нею. Ты сможешь карать и миловать кого угодно. Кого угодно, запомни это, Торнхелл! Запомни крепко, но не смей впадать в злоупотребление! Тебе неподвластен лишь Император. Даже ближайшего его родича, члена августейшей фамилии, ты вправе засудить, прознав о его измене интересам Санкструма... - Он сделал паузу, и я понял, что тут есть не одна и не две закавыки. Ну, это-то как раз неудивительно: судить членов королевского дома во все времена и во всех странах было делом нелегким.
   - Император может сместить меня раньше срока?
   - Исключено, Торнхелл! Сие есть древний договор между вельможами Санкструма и имперской династией Ра...
   - Я понял, понял, Белек, не стоит повторять. Значит, два года абсолютной власти? То есть - почти абсолютной, угу?
   - Твое слово станет законом. Коронный совет обязан утверждать твои указы. Ты не смеешь распускать Коронный совет или пытаться злоумышлять против власти императора или поступать так, чтобы твои действия разрушили Империю. - Белек говорил быстро, он будто боялся не успеть, стремился донести до меня основную информацию. - Однако ты вправе казнить членов Коронного совета за доказанное предательство или же работу против Империи, или любого другого подданного Империи - человека либо нелюдя. Такова твоя власть. Коронный совет не может тебя сместить. Тебя назначил сам Император. Подписанный его рукою указ о твоем назначении лежит под хрустальной полусферой в храме Ашара, и ты должен взять его в руки не позднее, чем через две недели!
   Он тяжело, с мокрыми всхлипами, задышал, снова прокашлялся в платок. Мне не понравился его взгляд - мутный, стекленеющий. И очень не понравилось то, что он сообщил. Империя за сорок лет бездарного правления Эквериса Растара, очевидно, погрязла в сильнейшей коррупции, говоря вульгарным языком - мне предстояло разгребать говны такого масштаба, в сравнении с которыми Авгиевы конюшни Геракла показались бы детской забавой. Может, и впрямь - вступить в должность, украсть несколько больше, чем сто рублей, и сбежать? С деньгами можно неплохо устроиться везде, даже в средневековом государстве. Только эти зубные врачи, чтоб им пусто было...
   - А что случится через два года?
   - Твой мандат истечет и Коронный совет спросит с тебя за все, что ты сделал.
   Это звучало как неизбежный приговор к смерти. Если я возьмусь за дело, через два года мне неизбежно и безусловно отрубят голову - причем на законных основаниях.
  
   4.
   Ситуация сложилась занятная. Белек сказал, что обратно мне хода нет, и я, почему-то, ему верил. А рабочее место здесь, в этом мире, меня уже ждет, только напоминает оно электрический стул, на котором я буду поджариваться два года с особой изощренностью.
   Если я не сбегу, конечно, но когда это я бегал от трудностей? Не бегал я от них никогда. Любой вызов для моих профессиональных способностей - как красная тряпка для быка: я кидаюсь вперед, только пыль летит из-под копыт.
   Однако, если я затею игру в архканцлера без поддавков и начну очищать конюшни, члены Коронного совета, интересы которых я, несомненно, зацеплю, легко и просто отрубят мне голову, когда пройдет время моей власти. Но это в случае, если я буду играть по правилам Средневековья. А если использовать знания двадцать первого века? Ну а местная знать, естественно, использует против меня уловки Средневековья, о которых я ни сном, ни духом. Посмотрим, значит, чья возьмет.
   За окном раздались странные звуки - сначала шлепанье, а потом плюханье, кряхтенье и даже какое-то кваканье.
   Я встал, отодвинул витражную створку и посмотрел вниз. Промежуток между домами представлял собой грязевое месиво, в котором плескалась рябая свинья-доходяга. Свиньи обычно плещутся в грязи, чтобы смыть паразитов, ибо, как ни парадоксально это звучит, животные они весьма чистоплотные. Ну а тут, стало быть, была не просто грязь - а вдобавок свежая кучка помоев, несомненно, вывернутых из окна. Так что свинья одновременно принимала ванну и лакомилась.
   Обзор справа закрывала глухая бревенчатая стена, слева виднелся кусок улицы в непролазной грязище. Видимо, недавно прошел дождь. По улице неспешно катила телега, запряженная парой чубарых лошадок. Правил ими пацан лет восемнадцати, в немаркой серой одежде и высоких сапогах с отворотами, вроде тех, что охотники и рыбаки надевают в моем мире. За бревенчатыми домиками с остроконечными крышами громоздились холмы, покрытые лесом. Глухомань...
   Нахлынула волна острых помоечных ароматов, от чего меня передернуло. Я захлопнул створку.
   Добро пожаловать в средневековый рай, что уж. Судя по одежде парня - сейчас лето. И на том спасибо. А ведь могли призвать меня в стужу. С другой стороны, в мороз-то на улицах определенно меньше грязи.
   Я отражался в широко раскрытых глазах Белека. Старый чародей даже не моргал - смотрел неподвижно, как восковая статуя.
   Я чуть не вскрикнул, цитируя "Ивана Васильевича" - "Как же вы допустили?", но подумал и сказал иначе:
   - Значит, сами справиться не можете, вам потребовался варяг, чтобы вбить позвоночные диски обратно в расшатавшийся хребет экономики и немного проредить управленческий аппарат...
   - Слова твои смутны, Торнхелл, и ускользают от моего понимания.
   - Это не страшно, это я сам себе говорю. Ладно, Белек, спрошу проще: почему вы призвали именно меня?
   - Ты интриган!
   - Забыли добавить - низкий и подлый интриган.
   - Не низкий! Не подлый! - Он судорожно всплеснул руками и опал в кресло, дыша с мокрыми всхлипами. - Умелый! Опытный! Я наделен даром смотреть сквозь миры и задавать вопросы сущему!
   На моем языке вертелись разные выражения, но я промолчал, ибо вдруг уяснил, что в понятийном багаже Белека просто отсутствует понимание выражения "кризис-менеджер".
   - Минутку. Вам потребовался специалист по кризисному управлению, - я произнес это на русском, - но вы просто не сумели сформулировать это моими терминами... то есть своим языком, и попросили интригана?
   - Так есть!
   - Уже теплее. Вы задали вопрос в своем духе: вы попросили показать человека, для которого интриги - так вы называете мою работу - являются профессией; то есть такой профессии у вас в мире нет, и пришлось обратиться в другие миры.
   - Истинно. Я спросил, есть ли в других мирах люди, изощренные в интригах и знании человеческой природы, умеющие управлять разумно и властно, но при этом чтобы дух их был прям, честен, исполнен всяческих доблестей, и...
   - Дальше продолжать не стоит. Вам потребовался управленец со своим личным кодексом чести, никак не связанный с Санкструмом. Такой, что, если уж займет предлагаемую должность, так пойдет до конца, а не похитит сотню золотых и сбежит. Хоккей, вы такого нашли. Но моем мире есть еще разные... похожие на меня, лучше меня. Так почему именно я?
   - Не все души можно подцепить и выдернуть, многие сидят крепко. А твоя вчера отлетела.
   Я рефлекторно ухватился за витражную створку.
   - Что?
   - Вчера ты умер в своем мире, Торнхелл.
   Когда я сказал, что адаптируюсь быстро, я не хвастал. Страх взметнулся волной, шлепнулся на берег, подняв веер брызг, и схлынул. Затем в моей голове вихрем пронеслись мысли такого рода: ну ладно, умер, но сейчас-то жизнь продолжается, чего печалиться? Все могло сложиться иначе, даже здесь, в этом мире, все могло сложиться иначе: засунули бы меня в тело какого-то крестьянина с мозолистыми руками и ранним геморроем от хождения за плугом, чтобы в поте лица добывал хлеб насущный и не забывал о выплате оброка, да еще семью кормил - жену-лебедушку, разбитую тяжелым трудом уже к тридцати, и семерых ребятишек - у одного лишай, у другого полиомиелит, еще двое с рахитными ножками, у остальных всего лишь вши в головах и блохи в портках. Вот что бы я тогда стал делать? Вот тогда бы я завыл. А так, в нынешнем положении, все выглядит куда как неплохо, или, по крайней мере, лучше, чем могло бы быть.
   Я попытался вспомнить, как провел последний день своей жизни, и не смог. На пути воспоминаний стояла черная упругая стена, в которую я без толку бился. Предыдущий день я помнил неплохо - и он был стандартен во всем, и до краев был заполнен работой. На здоровье, впрочем, я позавчера не жаловался, да и вообще по врачам никогда не бегал.
   - От чего я умер?
   - Я не могу тебе сказать.
   - Ну хоть не мучился перед смертью? - Небольшая доза иронии. Я прошел к кровати и начал перекатываться с пятки на носок, нервные такие движения.
   - Я не могу тебе сказать. Я провел оккультный ритуал, мне удалось сохранить твою душу в целости, забрать ее у Стражей, вложить в тебя наш язык... - Он закашлялся особенно сильно.
   Стражи? Запомним на будущее. Вообще, я собираю информацию по крупицам. Белек мне недоговаривает, он утаивает от меня процентов восемьдесят любой информации, показывая лишь верхушку айсберга. Хотя я на пару со своей интуицией прекрасно понимаю, что суммировать любую информацию Белека можно одной фразой: "Все дерьмово", это если толерантно сказать, мягенько, без настоящего мата.
   Старик как следует продышался, взглянул на меня выпуклыми прозрачными глазами:
   - Твой разум я выдернул из бездны миров, заплатив за сие своей жизнью. Никто не смеет совершать ритуал призыва крейна, плата за него - смерть и посмертные муки! И лишь в крайних случаях, когда страна в опасности, можно попытаться... можно попытаться сделать то, что я совершил... Но вскоре силы оставят меня и я уйду... я уйду... я уйду...
   Свинья под окнами с блаженным "рох-рох!" хлюпалась в смеси помоев и грязи. Ароматы сквозь неплотно закрытую створку щекотали мне нос.
   Я не придал значения последним словам чародея.
   Белек помолчал, жуя губами. Лицо его все больше бледнело.
   - А куда делся этот? - Я показал на зеркало, где отражался злой и все же достаточно растерянный герцог Аран Торнхелл.
   - Гнусный развратник, пьяница, дурень, убийца, носящий прозвище Кровавый Душегубец! Его выбрали, ибо он согласился быть марионеткой в руках Коронного совета... В руках мерзких и подлых негодяев, для которых благо страны ничего не значит, а только желание личного блага владеет их существом! Но говорят, что Торнхелл не так прост, что он наплюет на совет, и возьмет власть в свои руки, лишь только получит мандат, и зальет Санкструм потоками крови... Так говорят!.. Но так уже не будет! Я завлек Торнхелла сюда посредством чар блудницы, опоил и провел оккультный ритуал... Его разум ныне исторгнут из тела навсегда, душа его будет вечно странствовать меж мирами или, возможно, рассеется в пустоте межмирья!
   Я вздрогнул: страшная, надо думать, участь. Кивнул своему отражению: прости, друг, я тебе ее не желал. Хотя какой ты друг, если тебя аттестуют как развратника, пьяницу и убийцу? Много на своем веку прирезал народу? Молчишь? Ну молчи. И хорошо, что молчишь - дополнительные голоса моей голове не нужны, она и так побаливает.
   Я прошелся из угла в угол, сапоги были хорошо разношены и не жали.
   - Значит, посредством чар вы совершили подмену одной личности другой... Именно сейчас, когда ситуация в Санкструме - хуже не придумаешь...
   Старик попытался привстать в кресле, но сил хватило только опереться о подлокотники, затем он снова опал, похожий сейчас на груду тряпья, в которую закутали эксгумированный труп.
   - Зловещие потрясения грядут!
   - Конкретнее, пожалуйста. Какие потрясения? Время, место.
   - Я могу прозревать будущее, и будущее таково: если к власти придет Аран Торнхелл, собственно Торнхелл, а не ты, Санкструм падет за полгода, тогда как с тобою у империи есть... есть возможность спасения. Если к власти придет Торнхелл, а он глуп, златолюбив, склонен к бессмысленной жестокости, Санкструм растащат на части, расклюют хладный труп. Вороны! Вороны! - Он подался ко мне, на шее, прикрытой седыми космами, взбухли синие вены. - Сделай невозможное! Спаси страну! Останови негодяев! Покарай неправых. Награди невиновных!
  
   5.
   Пафос, пафос. Не люблю пафос ни в каком виде. Я взглянул на Белека в упор, сцепил пальцы и с хрустом выгнул, как, бывало, делают перед дракой. Но бить старика я, конечно, не собирался, хотя он, если разобраться, заслужил: я не просил его вторгаться в мою жизнь. С другой стороны - если я умер на Земле, он меня, выходит, спас. Я бы много отдал, чтобы вспомнить свой последний день в родном мире.
   - Значит, Белек, вы перехватили Торнхелла по дороге, завлекли и подменили, верно?
   - Так есть! Подлое дело для благих целей! И за него я сегодня расплачусь сполна!
   - Угу, цель оправдывает средства, слышал, и не раз.
   Старик снова приподнялся, пальцы впились в подлокотники кресла, как орлиные лапы в добычу.
   - Распад страны приведет к страшной крови, к страшной, Торнхелл! И тебе предстоит постараться, чтобы этого не случилось.
   - То есть вы из меня великодушного диктатора решили сделать...
   - Твои слова выше моего разумения.
   - Я имею в виду: вы хотите взвалить на меня ответственность за целую страну, чтобы я спас ее, как это говорят у нас, - "малой кровью".
   - Спаси ее, просто спаси, любыми путями! Любыми, Торнхелл!
   Фанатик. Чистый, дистиллированный фанатик. Ужасно их не люблю. Фанатики всегда мыслят узко, однонаправлено, даже если у них благие цели. Ну, а какие еще могут быть цели у фанатика? Их цели - в их представлении - всегда благие. Ну а если надо поступиться определенными принципами, чтобы достичь светлого будущего - всегда найдутся отговорки, мол, не мог иначе, а вы попробуйте по-другому, народец дрянь, я хотел как лучше, и так далее.
   Чтобы немного успокоить старика, я кивнул несколько раз, сказал, мол, да-да, конечно, будем работать, буквально завтра в забой, с кайлом, тачкой, лопатой и бодрой песенкой семерых гномов. Белек немного остыл, но дышал тяжело, в легких его бурлило и клокотало.
   Я вновь прошелся по комнате, прокручивая в уме всю информацию, что получил от чародея.
   - Итак, подобьем бабки. Совет, как его там, Коронный, что назначил Торнхелла, состоит из однозначных подонков, так?
   - Частично так.
   - Угу. Значит, там есть и хорошие люди, вроде вас...
   - Я не вхожу в Коронный совет!
   - Но знакомы с его членами?
   - Истинно!
   - Вы - патриотическое крыло, которое надеется с моей помощью спасти... как его там?
   - Санкструм! Санкструм, о невежа!
   - Да-да, Санкструм, шмакструм, империю вашу ненаглядную. Архканцлером назначили человека... недалекого, жадного, и, в целом, скверного, думая, что им можно легко манипулировать.
   - Ты прав, герцог. Торнхелл погряз в долгах, в порочном азарте, имущество его давно описано, фамильные земли, замок - все перезаложено, детей у него нет, но есть знатный титул и видная фамилия, которая привела к согласию большую часть Коронного совета. Отец его сделал много для Санкструма, но сын...
   - Начал играть на кладбище в орлянку, и до сих пор не может остановиться.
   Белек задрал сивые брови:
   - Орлянка? Ты смущаешь меня словами, смысл коих подернут туманом.
   - Привыкайте, я из другого мира.
   Старый маг в ярости затряс кулаком:
   - Не смей ты говорить словеса, смысл коих темен, иначе подозрения падут на тебя!
   Хм, в этом он, пожалуй, прав. Только как узнать, какие слова говорить нельзя? Нет, конечно, слово "синхрофазотрон" определенно произносить не стоит, а вот всякие мелочи вроде названий азартных игр, алкоголя, одежды... Спалюсь ведь, ей-ей спалюсь. Белек вложил в меня знания местного языка, но, вот беда - местный словарь и земной перепутались, да так здорово, что я при беглой речи практически не могу себя контролировать.
   Ладно, разберемся. Буду уверять всех, что просто умничаю, вкрапляю в свою речь какой-нибудь иностранный язык. Согласно "легенде", я не очень умен, а такие люди любят, нахватавшись по верхам разных знаний, щегольнуть ими при случае. Вот и я буду умничать, сделав серьезное лицо. Местным женщинам, определенно, понравится. Же не манж сис, как его там...
   Жестом я успокоил Белека.
   - Я учту.
   - Учти! Помни! И работай! Ты должен взять в руки мандат, лежащий под хрустальной полусферой в храме Ашара, не позднее, чем через две недели! Иначе он станет просто бумагой, и назначение твое пропадет, сгинет, а значит, и мои усилия пойдут прахом!
   Ек. Час от часу не легче.
   - Хм. То есть спустя две недели, бумажкой этой можно будет... В бумажку можно будет завернуть что-то ненужное, да?
   - Ты разумеешь истинно, Торнхелл. Тебе потребно торопиться в Норатор, столицу Санкструма, дабы принять мандат, а с ним - и свое назначение!
   Внутри меня колыхнулась волна раздражения.
   - А сколько дней пути отсюда до Норатора?
   - Полторы недели, если не будет сильной распутицы. Ныне весна, и дожди зачастили изрядно.
   Я с хрустом сжал кулаки.
   - Так какого... лешего... вы провели обряд на окраине страны, а не в столице? Мне, что, переться две недели по этим, - я кивнул в сторону окна, из которого, если открыть створку и выглянуть, открывался вид грязевых дебрей, - по вашим замечательным болотам?
   Маниакальное возбуждение буквально подбросило старика в кресле, однако он быстро овладел собой, раздраженно цокнул языком и сказал:
   - Ты - невежа. Персона Торнхелла приметна, и вблизи столицы слишком много глаз следили бы за ним. К тому же магический ритуал такой мощи могли проследить вблизи Норатора имперские маги. - Старик закашлялся.
   Стукнуть бы тебя в глаз, старый пи... неважно, кто, неважно, но что старый и "пи" - по крайней мере, по отношению ко мне - это точно.
   - Мы опасались, что Торнхелла невозможно будет перехватить по пути, однако же нам весьма повезло - получив известие о своем назначении, он двинулся в путь один, по своему обыкновению, проигравшись в карты неподалеку отсюда в Рыбьих Потрохах... Нам удалось завлечь его в Выселки посулами злата и блуда... Затем мы опоили его. Отсюда, из Выселок, путь начнет уже новый Аран Торнхелл - путь начнешь ты!
   Я сделал отметку в памяти: сразу по принятию архканцлерства переименовать Рыбьи Потроха в Алые Фиалки.
   А вот "мы" - это уже интереснее, это значит, у Белека есть здесь, в Выселках, соратники. Если я, положим, откажусь от щедрого предложения, и решу вести жизнь, я не знаю, какого-нибудь странствующего искателя приключений, дадут ли мне уйти? Сомнительно. И сомнительно, что меня вообще оставят в покое в Санкструме, градус внимания к моей персоне слишком высок, не говоря уже о том, что за этим Торнхеллом тянется шлейф игорных долгов. Он, разумеется, решил взять мандат архканцлера, дабы поправить свои дела: судьбы страны, спасение государства авантюристов такого рода не интересуют. Как и сказал Белек - блуд и злато, вот все, что нужно таким прощелыгам.
   Я взглянул на свое отражение и чуть заметно ему подмигнул. Ну, по сравнению с тем, как я выглядел раньше - очевидный регресс. Не стал я сексуальным мачо, хотя определенный шарм во внешности Торнхелла, очевидно, есть. Нет, мужчина всегда остается мужчиной - я смотрю на себя, и прикидываю в уме, буду ли я нравится женщинам с такой унылой и мрачной рожей. Блуд и злато играют и в моей жизни не последнюю роль. Однако я - не авантюрист. Если я берусь за работу, я исполняю ее на совесть. Можно назвать это самурайским кодексом чести, наверное, другими словами, если я... устроюсь на работу архканцлером, никто не посмеет упрекнуть меня в конце двухгодичного срока в бездействии, или, того хуже - в том, что я принял должность ради того, чтобы набить свой карман. Но и о кармане своем я тоже позабочусь - умеренно. Я буду бороться с развалом страны, Коронный совет будет бороться со мной. Сколько лишних дыр насчитали на теле Юлия Цезаря после того заседания Сената? За двадцать, кажется... Только мне не слишком-то страшно. Обычный человек боится страдать и выбирает путь наименьшего сопротивления, а я лезу туда, куда обычные люди не ходят, и постоянный профессиональный стресс, адреналиновая приподнятость - для меня норма. Ну а возможность сгореть на работе есть всегда, этот риск я учитываю.
   Я спросил:
   - Но, если по пути случатся непредвиденные встречи, за две недели я могу и не успеть. Значит, мандат пропадет? Накроется мокрой... мокрым... неважно, чем накроется, но накроется?
   Глаза старика лихорадочно блеснули, голос поднялся до пронзительных нот:
   - Ты успеешь! Обязан успеть!
   - Очень надеюсь на это. Но, тем не менее, поясните: мандат пропадет, если я не возьму его в руки за две недели?
   Лицо Белека исказилось в агонизирующей злобе, по-видимому, мысль о том, что выстраданный мандат пропадет, была ему нестерпима.
   - Ты успеешь! Успеешь, Торнхелл!
   - Ясно, будем считать, ответ получен. Ну ладно, я им устрою... пришествие короля вместе с приложениями. Мало никому не покажется.
   Худое, чудовищно истощенное лицо Белека с невероятно запавшими щеками застыло, бледная впадина рта приоткрылась:
   - Значит, ты согласен?
   В старину в Англии существовали Пожиратели грехов, люди, что съедали кусок хлеба с груди умершего, и, таким образом, как будто освобождавшие покойника от груза дурных поступков, совершенных при жизни. Были они, разумеется, париями. Я буду чем-то вроде Пожирателя, только мой покойник по имени Санкструм все еще жив, и моя задача - сожрать все грехи, которые могут привести страну к гибели. Однако чует мое сердце - парией я, безусловно, стану.
   - Я уже сказал: мне нужна интересная работа. Однако кровавых диктаторов я презираю, насилие - ненавижу. Я за здравый смысл во всем. Я возьмусь за дело... без гарантий, разумеется. Я буду действовать так, как считаю нужным именно я, и если кто-то попробует навязать мне свою волю...
   Старик стал бледным, как шляпка поганого гриба - эдакая тошнотная белизна с прозеленью. Глаза полыхнули огнем - как выяснилось, в последний раз.
   - Ты берешься...
   Я пожал плечами.
   - Да куда теперь денусь. По крайней мере, эти два года обещают быть интересными.
   - Ты берешься... - Его глаза стекленели.
   - Берусь, - сказал я, и Белек облегченно кивнул.
   В следующий миг он умер.
  
   6.
   Мне еще никогда не приходилось видеть, как умирает человек. Но все бывает в первый раз - и хорошее, и плохое. Плохое - чаще. Лицо Белека застыло, глаза превратились в выпуклые стеклянные пуговицы, он опал в кресле, даже как бы вдавился в него, из приоткрытого рта донесся последний протяжный, клокочущий выдох. Затем голова упала на грудь, и моему взгляду предстала розовая плешь, прикрытая редкими сивыми космами.
   Я передернулся и вскочил. Сделал два шага к креслу, остановился, подошел к окну и судорожно распахнул створку, втягивая бодрящие ароматы нового мира. Чушка под окном продолжала задорно хрюкать. Где-то задиристо кукарекал петух.
   Я оправил рубаху, провел ладонью по щеке - пальцы, конечно, дрожали.
   Подсуропил мне старикашка. Хм, старикашка... Теперь уже можно его так называть, обижаться он может только с того света. Не вовремя он помер, еще не все вопросы заданы, не все ответы получены.
   - Белек? - позвал я, зная, что он не ответит. Он и не ответил. Пальцы-крючья навсегда впились в подлокотники.
   А ведь он говорил, что скоро уйдет, да только я решил - что это фигура речи, он просто переговорит со мной и свалит. А он хитро взял да умер, затейник.
   Я явственно начал ощущать жжение в одном месте - фигурально, фигурально говоря. Предчувствие опасности накрыло с необычайной силой. Нет, пока все тихо, но это пока... Но инстинкты моего нового тела говорят, что вскоре все изменится, стоит мне только выйти из комнаты. А инстинктам прожженного авантюриста я верил безоговорочно. Где-то за стенами гостиницы, но не очень далеко, начинали происходить дела, имевшие непосредственное касательство к персоне Торнхелла.
   Я снова подошел к кровати, попытался улыбнуться своему отражению - однако получился лишь невротический оскал. С обнаженными зубами Торнхелл напоминал матерого волка, привыкшего есть сырое мясо на завтрак, обед и ужин. Бандит как есть. И это - спаситель отчизны? Новый архканцлер? Коронный совет, видимо, спятил, или дела и впрямь настолько плохи, что большинство совета решило разыграть карту Торнхелла.
   Я разгладил щеки, чувствуя, как хрустит под пальцами щетина.
   Ну, если бриться каждый день, да убрать эти бледные лохмы... да найти одежку получше, из Торнхелла будет толк. Бонд, Джеймс Бонд? Нет, скорее - Дерден, Тайлер Дерден прямиком из "Бойцовского клуба". Да, этот безумный, властный блеск глаз вряд ли удастся замаскировать. Кто бы подсказал: были ли в роду Торнхелла люди с психическими отклонениями? А сам он, случаем, не псих? Нет, не думаю: безумца вряд ли назначат архканцлером - его совершенно невозможно контролировать. Значит, Торнхелл - во всех смыслах здоровый... отморозок.
   Пока рассматривал себя, успел значительно успокоиться. Телу Торнхелла, а соответственно, и его рефлексам, было плевать на мертвецов, я же, как говорил, умею адаптироваться к обстоятельствам предельно быстро.
   Итак, я принял правила игры, которую навязал мне Белек. Согласился стать архканцлером. Но пока - на словах. Много всего предстоит выяснить самостоятельно, прежде чем играть в открытую. На самом деле, конечно, у меня было два пути. Согласиться с предложением мага или уйти. Но что-то подсказывало - если бы я отказался и попытался уйти, далеко бы меня не отпустили. Моя безымянная могилка была бы где-то во-он в тех холмах, что виднеются из окна, если высунуться и посмотреть в сторонку. Слишком много группа Белека поставила на карту, слишком ценный я был свидетель - а ну, как меня, к примеру, изловят их соперники из Коронного совета, а я все выложу про заговор? Я знаком только со стариком, но, думаю, конкурентам известно, с кем он связан - они потянут за ниточку, и все выяснят. Понятно, что Белек и в Выселках действовал не один. Тщедушный старик был магом, и проделал свою часть работы, а вот золото и блудниц - все это обеспечили его соратники. И они же терпеливо ждут, пока наша беседа не завершится, и я не выйду из комнаты... Один. О том, что Белек умрет, они, очевидно, знают. Они не знают главного - кто выйдет из комнаты: Торнхелл - или Торнхелл-два. И еще, им неизвестно, согласился ли Торнхелл-два на них работать. Они не подслушивают, о нет - слишком яростен Белек был при жизни, слишком сложный разговор предстоял ему и мне, он не допустил бы, чтобы нас подслушивали. Я полагаю даже, что он был со мной - честен. Открыл не все карты, однако в главном был честен - я и правда нужен был ему, чтобы спасти Санкструм.
   Осмелюсь предположить: его соратники уверены, что я выберу архканцлерство.
   Они считают, что я пойду по второму пути.
   Они ждут внизу Торнхелла-два.
   А вот черта с два я пойду тем путем, что мне навязывают. Пока я не пойму правила игры от и до, я буду играть по-своему, да и после... тоже. Белек не догадывался, какого джинна выпустил из бутылки.
   Итак, нужен третий путь. У меня есть нить, я знаю, что должен сделать - явиться в Норатор и взять мандат архканцлера в храме Ашара. Я это и проверну, но по-своему. Сначала я осмотрюсь, прикину что к чему, сделаю основные выводы. Проработаю вопросы, как говорят бюрократы. Мне ведь тоже предстоит стать бюрократом... отчасти. Но плясать под дудку какой-либо группы, пусть даже такой, что желает империи спасения и процветания, я не буду. Ну не марионетка я, ну что тут поделаешь, я натуральный псих с маниакальным желанием действовать самостоятельно. И даже в мире Земли я всегда требовал карт-бланш, как достопамятный спаситель корпорации "Крайслер" Ли Якокка, иначе просто не брался за работу. Репутация у меня была отчасти маргинальная, но это было и к лучшему. Именно за это меня и уважали. Боялись, ценили и уважали. И если я выйду из комнаты и предамся в руки группы Белека, я покажу, что готов плясать под их дудку, проявлю слабость. Но слабость - это последнее, что ценится в политике, там ты либо на коне - либо под конем, и третьего не дано.
   Поэтому - никакой слабости. Играем по-крупному, ходим по лезвию бритвы. Повезет - так повезет. А нет... Но мне, обычно, всегда везет - не потому, что я везунчик, а потому, что умею говорить и договариваться.
   Ладно, прочь самопиар. Срочно требуется наметить план действий. Третий путь накроется известным делом, если я не сумею незамеченным выбраться из этого люксового отеля.
   Насколько помню из фильмов и книг, средневековые гостиницы в европейских городах строились комплексно. На первом этаже - харчевня, второй и третий отданы под номера. Теплая компания Белека (уже холодеющего) ждет меня внизу. Лестница со второго-третьего этажей выводит в зал харчевни, так что мимо компании я не пройду. Черный ход под вопросом, но сомнительно, что здесь есть такая роскошь, равно как и внешние пожарные лестницы. В зале меня подхватят под руки и отправят в Норатор прямой дорогой, а там передадут патриотическому крылу Коронного совета. А крыло наверняка думает, что я буду паинькой - ну, отчасти. Выдвину какие-то свои рацпредложения на их бюрократический суд, я ведь, по словам Белека, поднаторел в интригах, патриоты подумают, обсудят, можно ли мне позволить ими заняться, или, может, не стоит, ибо опасно и ну его, и может затронуть финансовые интересы кого-то из группы, и так далее. В любой политической группе, пусть это даже фанатичные патриоты, рвущие на груди рубашку за родной край, всегда полно людей с личными финансовыми интересами, с интересами влияния, и всякими прочими заморочками. И если я буду плясать под их дудку, страна так и останется больной и нищей, а потом, может, развалится.
   Таким образом, мое бегство в неизвестность будет выглядеть как харакири, но на деле - мое бегство, это посыл группе Белека, и он называется - "Идите все на хрен, я буду делать то, что хочу я, и так, как я этого хочу". Не очень тонкий месседж, но действенный и понятный любому. Зато, когда я возьму мандат на архканцлерство, у меня будет сильная переговорная позиция с этими патриотами. Они будут знать, что я неуправляем, и что давить на меня или даже шантажировать, рассказав всем, что в Торнхелле живет вселенец - бесполезно. Проще со мной договориться, а я умею договариваться. Так уж и быть, я их не обижу, если они согласятся мне помогать.
   Основная задача - добраться до Норатора самостоятельно, не потеряв при этом голову. Задача номер два - посмотреть страну, так сказать, изнутри за две недели пути, увидеть, как и чем живут люди большие и малые, как обстоят дела на самом деле и с чем вообще придется работать. Я должен увидеть настоящую картину, а не ту, что намалюет и сунет мне под нос в Нораторе группа патриотов.
   Сложно, но, уверен, выполнимо. Санкструм - не Дикое Поле, по которому туда-сюда ездили отряды людоловов и всяких бандитов, тут, все-таки, цивилизованная империя, пусть и в упадке. Я знаю местный язык, у меня есть немного денег и шпага у бедра - и о шпаге я говорю не как об оружии, а как о вещи статусной - абы кому ее носить не позволялось, только дворянам, стало быть, ко мне будут относиться с опаской и уважением, ну а потрепанный наряд сразу покажет возможным бандитам, что взять с меня нечего, да и опасно - можно получить пару вершков стали между ребер.
   Вопреки устоявшемуся мнению, дороги Средневековья никогда не были пустынны. По ним шли торговцы мелкие и крупные, паломники, письмоводители, мытари, и много кто еще, поэтому придорожная корчма у оживленного тракта, например, была явлением обыденным. А если кто-то скажет, что в мире Средневековья сложно выжить современному человеку - я рассмеюсь ему в лицо: в 21 веке существует немало стран, по которым пешком или автостопом успешно бродят экстремалы - это Афганистан, Пакистан, Индия, Камбоджа, большинство стран Африки. В глубинке там не просто махровое средневековье, там - родоплеменной строй, где сабли и мачете соседствуют с автоматами. И экстремалы, без знания языка, GPS и спутниковых телефонов, при всем при том почему-то остаются живы, пишут статьи с иллюстрациями в блоги, и оказывается внезапно, что люди даже в какой-нибудь Буркина-Фасо - такие же, как и везде, не особенно меняются от развития и цвета кожи, надо только найти к ним подход, да-да, верно - умело договориться. Конечно, всегда есть шанс, что путнику отрежут буйную голову, но это происходит не столь часто, как пугают нас разнообразные паникеры.
   Денег, однако, у меня в обрез, а для плавного продвижения к столице с полагающимся осмотром окрестностей, деньги требуются в первую очередь. Нет, можно и без денег, но тогда скорость передвижения будет существенно ниже, а это никуда не годится.
   Мой блуждающий взгляд остановился на покойнике. Хм... Обирать мертвеца - последнее дело, но у меня выхода нет. Оправдаю репутацию Торнхелла. Я склонился над Белеком и начал обшаривать его хламиду в поисках карманов, отметив про себя, что прикосновение к мертвецу не вызывает отвращения. Торнхелл, думается, на своем веку успел обшарить не одного покойника, так что я действовал сноровисто и быстро. Взять и слинять - вот наш девиз.
   В трех карманах хламиды россыпью валялись золотые монеты, немного - около десятка, кошелька Белек при себе не носил. Вероятно, был не от мира сего, а может боялся, что сопрут. И правильно боялся: я сгреб добычу в свой кошелек; ничего, сопрем и без кошелька. Кроме золота, я нашарил в карманах блаженного старца несколько сложенных вчетверо бумаг.
   Ну что, посмотрим? Пара лишних минут в запасе еще есть.
   Первой бумагой была карта Санкструма, на краю которой пятном, похожим на след мушиной атаки, были обозначены Выселки, причем название поселка было написано крупно, чтобы всякий дурак... дурак вроде меня, сразу увидел. Норатор, как и следовало из слов Белека, находился далековато... Ладно, разберемся, изучим на досуге. Я сложил карту и сунул в поясную сумку. Вторая бумага представляла собой некий список.
  
   "Коронный совет:
  
   Трастилл Маорай - глава фракции Умеренных. Выбрали Торнхелла подло.
   Дремлин Крау - глава фракции Великих. Выбрали Торнхелла подло.
   Таренкс Аджи - глава фракции Простых. Воздержались от выбора Торнхелла благородно.
  
   Правительство:
  
   Жеррад Утре - покойный архканцлер несчастный.
   Дио Ристобал - канцлер.
   Лайдро Сегерр - генерал-контролер финансов.
   Шендарр Брок - военное администрирование, назначен взамен генерала Троу несчастного.
  
   Долги Санкструма основные:
  
   Анира Най - Гильдия. Опасна как рысь. Безжалостна есть. Долги?
   Баккарал Бай - дюк. Банкир. Деньги фетиш его. Долги официальные многотрудные.
   Посол Сакран - долги?
   Посол Армад - долги?
  
   Ардорская курия Ашара при Санкструме:
  
   Префект секретариата Морен Алдор. Долги официальные многотрудные.
   Кардинал Омеди Бейдар - долги?"
  
   Оч-чень интересно. И в стиле свихнутого чародея - все эти "долги многотрудные" и "лидеры подлые". Такое ощущение, что список Белек составил для меня, вряд ли он страдал склерозом, чтобы оставлять самому себе напоминалки, да и зачем ему? Он не входит в Коронный совет, и, видимо, не слишком интересуется политикой. Он фанатик, черное, белое, подлое, благородное - это потолок его понимания политики. Так что список - он для меня, новоприбывшего, чтобы прочел и кое-что понял. Я еще раз пробежал список взглядом, и запнулся о словосочетание "покойный архканцлер несчастный". А вот и первый подводный камешек. Белек не сказал мне, что были еще архканцлеры. И как давно этот Жеррад Утре отбросил к... умер когда, я спрашиваю? И от чего умер? Своей смертью, или помогли товарищи по партии? А?
   Мурашки прошли вдоль позвоночника. Подозреваю, что в некрологе на смерть архканцлера Жеррада Утре (несчастного) звучало что-то о безвременной кончине после торжественного обеда с членами Коронного совета. А может, противники не стали особо усердствовать, и смерть Утре наступила от проникновения какого-либо острого железного предмета в тело во время утренней прогулки по личному саду. Во всяком случае, я бы не поставил на смерть от естественных причин даже грош.
   Я вновь просмотрел список. Долги, долги... Ага, у меня в подчинении будет обычный канцлер, думаю, вполне довольный жизнью малый. Фракции... Логично предположить, что Таренкс Аджи, лидер фракции Простых, которые воздержались от голосования за Торнхелла - это вождь патриотического крыла, и именно к нему я обращусь по приезду в Норатор.
   Я спрятал список и развернул третью бумагу - такую же шершавую, хреновой выделки, как и предыдущие. Строчки были написаны дрожащим стариковским почерком, частично размазаны; в них поблескивали мельчайшие песчаные крупинки, которыми раньше осушали чернила:
  
   "Все-таки решился уйти, человек?
   Если ты хочешь добраться в Норатор самостоятельно, возьми список, карту и немного золота, которое я для тебя отложил. Проберись в Пятигорье. Там, в трактире "Месть фурии" найди Амару Тани, ей можно доверять всецело. Если тебе удастся расположить ее к себе - ты получишь неоценимого союзника. Скажи, что тебя послал Белек. Она знает меня и ждет от меня посланника. Действуй по совести, человек. В Нораторе ты должен обратиться к Таренксу Аджи. Кроме Амары Тани не доверяй пока никому.
   Прочие твои вещи - за креслом.
   П.С. Выход через окно. Там безопасно, ниже трактирная стена глухая и иных окон нет".
  
   Старый фанатик-интриган сумел предусмотреть и третий путь.
   Я глянул за кресло - там лежали кожаная куртка и шляпа с обширными полями - то и другое некогда черное, а ныне выгоревшее до рыжины. Куртка и шляпа это хорошо, мне нужно чем-то замаскировать алую рубаху и пепельные космы, иначе получится отличная мишень. Я напялил длинную куртку так, чтобы волосы оказались под нею и занялся делом: надел митенки, сбросил с кровати простынь и покрывало, и связал их вместе. Простынь и покрывало были нечистые, как уже говорил, даже - скверные, заштопанные грубы нитками, с разнокалиберными заплатами, пыльные, местами покрытые какими-то гнусными пятнами, но, к счастью, без насекомых, иначе - вот клянусь - меня бы стошнило. Чем был набит серый протертый тюфяк, даже думать не хотелось.
   Итак, длины импровизированных веревок хватит. Кровать широкая, из цельного дерева, тяжелая... Но не мешает еще утяжелить... Я отогнул пальцы Белека от поручней кресла, - к счастью, с момента смерти прошло не так много времени, и пальцы можно было отгибать без особых усилий и хруста, - и перенес труп чародея на кровать, поместил на тюфяк, сложив руки на впалой груди, прикрыл ему глаза. Покойся с миром, дед. Не знаю, ругать тебя, что втравил меня в эту игру, или хвалить за то, что спас от смерти в мире Земли.
   Веревку я привязал к толстой облупленной ножке кровати, которую неведомый столяр вытесал с максимальной грубостью.
   А теперь сделаю-ка я ход свиньей. В смысле: спущусь в гости к свинье. Я бросил веревку за окно, и услышал, как чушка возмущенно хрюкнула. Выглянул: она немного уступила мне место, подвинулась самую малость, будто гости с верхних этажей наведывались к ней каждый день.
   Затем я спустился вниз, сапогами в мерзкую липкую грязь нового мира. Ту самую грязь, которую теперь должен буду усиленно разгребать.
  
   7.
   Маленький шаг в грязи для одного человека, большой - для местного человечества, которое я скоро облагодетельствую насильно. Свинья снова высказала претензии, но насиженное место не покинула. Придерживая шпагу, чтобы не колотилась о бедро, я перешагнул через хавронью и пошлепал к проходу между домами. Белек не соврал - стенка трактира под моим окном и правда была глухой, может, там находились склады припасов, или еще что.
   Дурак, ой дурак, принялся нашептывать здравый смысл. Ты сбежал, и обрек себя на бег по пересеченной местности, и это вместо того, чтобы предаться в руки группы Белека и с комфортом проехать к столице. И засунь логические выкладки насчет собственной независимости и осмотра страны в одно место!
   Но инстинкты, окончательно проснувшись, говорили другое: ты все делаешь правильно. Причем это говорили и мои, Андрея Вершинина, инстинкты, и чуйка нового тела, которое реагировало на опасность атавистическим, звериным образом. Зверь, предчувствуя угрозу, не стоит и не рефлексирует - бежать мне или нет, может, я еще подожду, подумаю, в конце концов, тварь я дрожащая или право имею, он тупо драпает, поджав хвост, и именно это я сейчас и проделывал. Откуда-то приближалась явная опасность, причем такая, которой я не мог противостоять. Не знаю, как это назвать - возможно, дерзким озарением, которые изредка меня посещали, но я знал одно - если сейчас не уберусь из Выселок, со мной проделают много интересных с точки зрения анатомии штук.
   Я свернул на улочку, и тут же врезался плечом в детину на голову выше меня. Был он суров обликом, обильно бородат, а к поясу его лилового кафтана была пристегнута внушительная дубина со стальными шипами.
   Он рыкнул, смерил меня взглядом, а я смерил взглядом его. Между нами состоялся следующий быстрый диалог.
   Детина:
   - Э, ты чего...
   Я:
   - Я ничего, а ты чего?
   Детина (кладя руку на дубину):
   - И я ничего.
   Я (кладя руку на шпагу):
   - Ну и все.
   Детина:
   - Ладно.
   При этом и он и я в любой момент могли пойти на конфронтацию, но ни он, ни я этого не хотели. В его глазах я выглядел бедным, не обремененным манерами дворянином, у которого из всего имущества - только шпага. Извинений я не потребовал, он, разумеется, тоже, в общем, мы разошлись, как два военных корабля, лишь слегка царапнув друг друга бортами.
   Я мог быть доволен: дворянство мое, воплощенное в шпаге, лучшая охранная грамота. Не будет никто связываться с дворянином, просто устрашатся лишних проблем. Сословное общество - оно такое, кому мать родная, а кому и мачеха.
   Верзила прикрывал собой существо, только отдаленно напоминавшее человека. Ростом оно было примерно метр пятьдесят, и ровно столько же места занимало в ширину. Закутанное в раздутую шубу из рыжего меха, поверх которой лежала его черная кудрявая борода, существо напоминало разжиревшего колобка. Кроме бороды, шуба была украшена несколькими мотками толстых золотых цепей, тускло блестевших на весеннем солнышке. Достопамятный Мистер Т, ушатавший Рокки в третьей части известного фильма, мог бы позавидовать - его мотки цепей были явно пожиже.
   - У! - сказало существо, с трудом повернув шею, чтобы взглянуть на меня. Лицо его тонуло в жировых складках, в каких-то буграх и оспинах, кожа была цвета спелого томата. Маленькие глазки терялись под набрякшими веками. Нос в форме картошки напоминал вспаханное поле, настолько крупными были поры. - У! - Потеряв ко мне интерес, создание отвернулось и неопределенно махнуло рукой. За его спиной маячил еще один верзила.
   Все трое - богач и его телохранители - продолжили путь, забыв о том, что я существую. Ходячий сейф с золотыми цепями шел, осторожно переваливаясь, словно не был уверен, что размокшая дорога выдержит его поступь; подол шубы волочился по грязи. Не человек это был, разумеется, представитель какой-то местной расы. И ни он, ни его телохранители не являлись угрозой - просто шли по своим делам, а я случайно с ними пересекся.
   Я зашагал прочь, контролируя каждое движение: иду не быстро и не медленно, по сторонам озираюсь неторопливо, как бы скучая, руками попусту не размахиваю, в общем, не привлекаю внимания к своей персоне. Конечно, нервы на пределе - каждую секунду ожидаю выкрика в спину от карбонариев Белека; а вдруг кто-то из них выглянет на улицу и узнает Торнхелла - а они его видели ранее, само собой - со спины?
   Один раз все же не удержался, глянул через плечо украдкой. У гостиницы топталось несколько человек, но, судя по движениям, никуда они не торопились, пальцами в меня не тыкали. На покатой крыше с бурой обколотой черепицей трепетал выгоревший синий флаг с белым изображением ножа и двузубой вилки. Наглядная реклама услуг, видимая издалека.
   Дорога под ногами была размыта, глубокие колеи покрыты бесчисленными следами копыт и тележных колес. К счастью, со времени последнего дождя почва успела немного подсохнуть, и я с каждым шагом не выдирал сапоги из липкой трясины.
   Дома, теснящиеся по бокам улицы, были торговыми складами и какими-то конторами, почти все сложены из почерневших бревен, только изредка серели каменные, двухэтажные. Никаких тебе архитектурных изысков, сплошь утилитарная безвкусица. Мелькали вывески, которые я не читал. Народ занимался своими делами, не особо меня разглядывая; из складов выгружали, загружали с веселым матерком, порой я обходил горы ящиков и бочек, сваленных прямо в дорожную грязь. Поскрипывали телеги, ржали лошади. Наплывали запахи - вкусные, древесно-смоляные, хлебные, или не столь приятные - кислые, горькие, тошнотворные. Дивный новый мир...
   Отойдя на полста метров, я не выдержал и шмыгнул в какую-то подворотню, вспугнув дремлющую лишайную собаку. Передохнул. Сердце, чуя угрозу, колотилось, как вспугнутый в клетке зайчик: слишком много адреналина гуляло в крови. Откуда-то приближалась опасность - не иллюзорная, самая настоящая, инстинкты при этом настоятельно требовали покинуть город, который мог в любой момент превратиться в ловушку для одного бойкого соискателя мандата архканцлера.
   Небо затягивала серая дымка - верный предвестник скорого дождя. Как там говорил Белек - мне удастся добраться в Норатор в срок, если не будет распутицы? Угу, не будет, как же...
   Еще минуты три я пытался отдышаться, разглядывая бревенчатую стену перед собой. Граффити со времен каменного века ничуть не изменились. Точнее говоря, изменились немного: к живописаниям гениталий после изобретения грамоты стали добавлять похабные надписи.
   Так, а теперь немного поиграем.
   Я прошел подворотню насквозь и, смирив нервный шаг, выбрел на улицу, где, изобразив пьяного, словил за рукав какого-то парня в коричневой рабочей блузе.
   - Ик... Пятигорье... Это... Пятигорье?
   Он взглянул на меня, увидел шпагу - занесенный кулак мигом опустился.
   - Ни боже мой, милорд благородный сэр! Это Выселки будут.
   Я потерянно икнул и махнул рукой.
   - Гулял я... загулял... Еще хочу... Пятигорье... там?
   Парень указал в противоположную сторону:
   - Там, милорд благородный сэр. Шесть лиг отсель. Сперва по дороге, а затем по Серому тракту напрямки, не промахнетесь...
   Я пробубнил:
   - Д-далеко... - а сам попытался прикинуть в уме, сколько это - лига? Лиги, по нашим, земным меркам - около пяти километров. А сколько здесь? Беда-беда, я знаю местный язык и меры длины, но не могу соотнести их с земными мерами, ибо все знания Торнхелла исчезли из мозга вместе с его гнилой душой.
   - Да нет, милорд, благородный сэр, ежели наймете рыдван у Карраса, так к вечеру там будете. Только скажите, милорд, что послал вас Альцус Рябодушка, он знает.
   Бизнес везде бизнес. Но не будет тебе, Альцус Рябодушка, процента от найденного клиента, поскольку никакого экипажа я не найму. Если я полезу к Каррасу, то оставлю слишком видимый след для тех, кто начнет меня вскоре искать. Кстати, сколько у меня времени на то, чтобы покинуть город? Не уверен, что мои инстинкты врут, а если они не врут - у меня в распоряжении минут пять-десять. Скоро над моей головой разразится буря, если я вовремя не сделаю ноги. Причем бурю устроят не карбонарии Белека, хотя и они примут в тарараме активное участие.
   Я отпустил рукав Альцуса и развязно хлопнул его по плечу:
   - Об-бязательно навещу, надо только еще немного, ик, выпить... Г-голову по... поправить голову надо! Тошнит голову, п-приятель, л-летаю...
   Парень кивнул: в его глазах я читал глубокое понимание. Пьяных, особенно если они с деньгами и не шибко буянят, везде принимают и понимают.
   - Храни вас Свет Ашара, милорд, благородный сэр.
   - И т-тебя, приятель! За-замолвлю за тебя словечко у Карраса!
   Я побрел, весьма реалистично шатаясь. Старался выдерживать направление, которое указал Альцус. К счастью, Выселки были городом невеликим. Минут через пять впереди замаячила окраина - приземистые домики, обнесенные частоколом, а за ними - полуплешивые, в частых вырубках, холмы, за которыми в смутной голубой дымке угадывались острые верхушки гор. Я шел по краю дороги, с другой стороны которой тянулась зловонная канава. Там, булькая, струился меж глиняных размытых берегов ручей - классическая открытая канализация, забитая всяким сором и прошлогодними палыми листьями.
   Серая хмарь расползалась по небу ровным покровом.
   Несомненно, двигаться к Пятигорью я буду под дождем. К счастью, на мне шляпа и кожаная куртка. Примем пока, что местная лига соответствует земной, значит, до Пятигорья - двадцать - двадцать пять километров. Для бешеной собаки сто верст - не крюк, одолею часов за пять, а возможно, найду тех, кто подвезет. Главное - уйти от места своего вселения как можно дальше, запутать следы. Основной след от меня один - Альцус, но я не думаю, что те, кто начнут меня вскоре искать, выйдут на него, разве что он сам признается, что указал путь какому-то пьяному дворянчику. И есть у меня чуйка, что если меня найдут, и, хуже того, изловят - живым Арану Торнхеллу в скором времени не бывать.
   Дорога несколько впереди ныряла за вытянутую лапу холма, и именно оттуда, из-за поворота, послышался надсадный гул, какой могут издавать только десятки лошадей, идущих галопом.
   Я замер в раздумьях на долгие секунды, а потом распорядился своим новым телом не слишком гуманно - сиганул в канаву, сжался там, измарав руки в глине, стянул шляпу, постарался слиться с местностью.
   Над головой - кажется, прямо по голове! - застучали, забили копыта, запах лошадиного пота мигом перебил зловоние клоаки. По спине дробно ударили шарики грязи, выбитые ударами копыт. Бряцало железо. Всадники перекликались хриплыми голосами. Я услышал: "Торнхелл!" и решил, что меня обнаружили. Но нет. Услышал еще обрывистое: "Гостиница... Белек..." и облегченно перевел дух. Да, эти ребята скакали по мою душу. Интересно, кто они? Некая скрытая оппозиция? Новое крыло патриотов? Или те, кто "выбрал Торнхелла подло", а теперь, узнав о подмене, стремится исправить ситуацию?
   Впрочем, какая разница. Я переждал, пока гул кавалькады не смолкнет, и выбрался из канавы, отряхивая грязь с рук и лица. Теперь уже нечего скрываться - вперед и только вперед. Я добежал до поворота, двигаясь по обочине, заросшей жесткими бурьянами и оттого не такой вязкой. За поворотом начиналась свобода. По крайней мере, на две недели пути до Норатора... Я прошел немного и обнаружил обломок путевого столба, размалеванного, как и водится у путевых столбов, белыми полосами. На самом деле, полосы виднелись едва заметными грязно-серыми пятнами - так давно их обновляли. Основная часть столба валялась далеко за обочиной, прикрытая травой. Я пошевелил сапогом, увидел, что к столбу прибиты указатели - "Пятигорье, пять лиг. Рыбьи Потроха - три лиги", еще какие-то указатели отлетели при падении, оставшийся обломок сообщал про какие-то "...елки". Ага, это имелись в виду Выселки. Столб, судя по отломку, просто сгнил и сломался, и его не стали заменять - народ занимался бизнесом, а местной власти, очевидно, было глубоко наплевать на какие-то там дорожные указатели. Охо-хо... Когда в стране начинают падать дорожные столбы и их никто не заменяет, это означает, что страна, того и гляди, сама рухнет.
   Империя Санкструм, несомненно, давно нуждалась в хорошей встряске.
   Моими руками.
  
  
   8.
   Легче сказать, чем сделать, но в земной истории бывали случаи, когда поднявшийся из грязи в князи человек отстраивал королевства с нуля. Ну а моя задача, если посмотреть, намного проще - мне нужно взять готовое королевство и отремонтировать так, чтобы стояло и не падало как можно дольше, заложить базис. Два года - срок, конечно, невеликий, но если подойти с умом, то что-то может получиться. И даже больше, чем что-то.
   А я как раз только что поднялся из грязи - в буквальном смысле.
   Я пустился по обочине скорым шагом, стремясь быстрее удалиться от поселка. Придорожный кустарник настырно хватал за рукав куртки, изредка вальяжно похлопывал по щеке. Сердце постепенно успокаивалось, хотя нервы все еще гуляли: мне все время казалось, что вот-вот из-за поворота на Выселки вылетит отряд молодцев лихих и изрубит меня... И все равно, чем изрубит - мечами, саблями, главное, что найдут меня потом по кусочкам. С другой стороны, в моем положении пешего одиночки есть большой плюс - я всегда сумею залечь в придорожных кустах, услышав топот копыт задолго до появления всадников. Какая из партий отправила в Выселки отряд, хотелось бы знать? И не менее интересно и важно, известно ли им о подмене личности Торнхелла? Стоп, что я говорю - они упомянули Белека, а значит, подмена или возможность подмены уже не секрет для какой-то из вражеских партий. В таком случае, задача получения мандата архканцлера весьма усложняется... Тем не менее, я попробую его заграбастать. Им еще надо доказать, что я не Торнхелл, а это будет не так-то просто сделать. Внешне я - это он, ритуала подмены никто не видел, и Белек мертв... Не будут же мне устраивать публичный экзамен на право называться Торнхеллом? Я дворянин, в конце концов, я могу отказаться отвечать, объявить происходящее провокацией, что-что, а развести демагогию, запутать дело я сумею. В Нораторе я заручусь поддержкой Таренкса Аджи и Простых, и попробую взять мандат, если получится - добром, а не получится - силой или хитростью.
   Возможно так же, все мои измышления попадают в молоко, и отряд конников прибыл в Выселки, скажем, узнав, что Торнхелла завлекли туда - может быть, силой, и теперь стремится его освободить, не зная ничего о плане подмены или же предполагая, что подмена еще не состоялась. Возможно, они думают, что Белек просто состоит в группе поддержки - как маг, владеющий боевой магией... Коротко говоря - я правильно сделал, что из Выселок сбежал, иначе меня разорвали бы на тысячу медвежат не те, так другие.
   Но сначала нужно добраться, доползти до Норатора. Желательно - в целости и сохранности, а это значит - в добром здравии, не потеряв по дороге какую-либо конечность или, скажем, глаз.
   Однако, как скверно, оказывается, что вместе с душой Торнхелла из тела вышибло все его воспоминания! Мне было бы в сотню раз легче, имей я в голове ходячую энциклопедию нравов и быта Санкструма. Остались лишь какие-то инстинкты да рефлексы, но этого ничтожно мало по сравнению с тем сокровищем, что могло оказаться в моем распоряжении.
   М-да, Белек, что ж ты так-то... Может, был шанс оставить хоть какие-то воспоминания, а?
   Дымка над головой густела и опускалась, превращаясь в блекло-серую хмарь, сквозь которую виднелось такое же бледное весеннее солнце. Навскидку - температура градусов около двадцати. Достаточно свежо, чтобы не упариться в пути. Но вот ночевать в такую погоду желательно под крышей, ибо ночью будет куда прохладней.
   Я немного успокоился, умерил шаги, правда, каждую минуту оглядывался. До Пятигорья несколько часов ходьбы, и нечего рвать жилы, идти следует размеренно и экономно. Странно, что других пешеходов кроме меня не видно... Выселки показались мне очень оживленным местом, и следовало полагать, что и пути к нему будут так же оживлены.
   Унылый раскисший шлях тянулся, петляя, среди холмов и перелесков. Я узнавал березы, ели, клены - природа здешних мест была знакома, никакой экзотики. Тут бы сказать, что весенняя сочная зелень радовала глаз, но было в пейзаже нечто такое, что настораживало. Постепенно я перестал вздрагивать от каждого шороха, начал глазеть по сторонам, и понял, что именно меня беспокоит: за дорогой - по обе стороны - виднелись заброшенные, поросшие сорными травами поля. Немного погодя вдали я увидел останки деревеньки: остовы изб напоминали скопища обгорелых костей с торчащими ребрами. Кто-то прошелся огнем и мечом по крестьянским хозяйствам, и уже давно. Хорошенькие здесь порядки. За что спалили деревеньку-то? Недоимки, или все селяне коллективно помочились местному барину в щи?
   Впереди показался большой дорожный камень, покрытый оспинами зеленого мха. На его гладко стесанной верхушке гордо высились гигантские ноги - голени и ступни в сандалиях, выполненные из красновато-серого гранита. Выше колен статуя отсутствовала, меж сандалий виднелись остатки птичьего гнезда. Думается, повалили и растаскали на свои нужды этот символ могущества империи очень давно, а местная власть и не подумала его восстанавливать - в точности как с дорожным столбом у поселка.
   Да тут "Сталкер" какой-то - тот самый, что с точечками. Кругом следы упадка и апокалипсиса, страшно представить, что будет за ближайшим поворотом.
   Ничего особого за поворотом не открылось, просто на обочине возлежал здоровенный скелет. Сквозь ребра проросли весенние травы. Я сбился с шага, сердце дрогнуло. Я в мире, где существует магия, а значит, и магические существа тут могут обретаться... Что за тварь нашла упокоение на обочине? Дракон? Единорог? Или что-то невиданное, неизвестное? Скелет пожелтел, отдельные кости были расколоты чьими-то крепкими зубами. Однако не дракон это был - приблизившись к полускрытой в траве голове, я увидел самые обычные коровьи рога. Проза жизни... У крестьянина сдохла коровенка, и он оставил ее тут, вырезав, может, какие-то куски мяса из падали, если не побрезговал, остальное докончили бродячие собаки, или волки, лисы, куницы, а путники, что следовали в Выселки, вынуждены были проезжать мимо смердящих останков, кои никто из властьимущих не приказал закопать. Смешно, страшно, грустно. И, похоже, обыденно - для Санкструма.
   Новый взгляд за спину. В небо на стороне Выселок толстым столбом поднимался жирный копотный дым. Так может гореть только гостиница с таверной, где полно угля для очага, соломенных тюфяков, жирных окороков и колбас и крепкого алкоголя: все это полыхает и поддерживает горение с исключительной силой.
   У всадников, что прибыли по мою душу, возникли разногласия с партией Белека и их решили уладить, не вынося, скажем так, сор из избы - прямо в гостинице.
   Тело мое напряглось, ноги сами понесли вскачь.
   Это не был приступ паники, а просто желание оказаться как можно дальше от Выселок, где сейчас кипели по Торнхеллу кроваво-огненные страсти.
   Дорога шла то под уклон, то карабкалась на холмы, я опомнился, отмахав не менее чем километр. Остановился, отдышался, хотя мог бы бежать еще и еще - Торнхелл, как матерый волк, не знал усталости. Впереди раздолбаный шлях упирался в широкий, мощеный серовато-белыми тесаными булыгами тракт. А за ним, вдали, за вспаханным полем, на взгорке виднелась деревенька, к счастью, целая, не горелая. Ну вот, обжитые места, а то "Сталкер", "Сталкер"... А это тот самый Серый тракт, о котором толковал Альцус Рябодушка. Только он не упомянул, что тракт тянется в обе стороны, и по какой мне топать - совершенно не ясно, ему-то, конечно, все понятно - он же местный, а мне вот - увы, увы. И указателя, как назло, рядом нет.
   Я сошел на булыжники тракта и остановился в глубоком раздумье. Ну и? И куда? Вправо или влево? Нужно подождать да спросить прохожих. Я углядел камень у обочины и присел. Хорошо бы сейчас бутылки три пива, и обязательно чтобы из самой глубины холодильника... И поесть чего-то вредного принесите, гамбургер, скажем, с жареной картошкой, на закуску - чизкейк, но можно и простой чебурек. Одним словом - хочется есть и пить, и с каждой минутой все сильнее. С момента возрождения в новом теле, я не выпил ни капли и не съел ни крошки, я только удивлялся, говорил, шел, снова удивлялся, а под конец пробежал кросс, как вспугнутый с лежки волчара.
   Над Выселками продолжало дымиться. Копотный столб колыхало ветром. Пожарных бригад тут нет, гореть будет весело и долго. Надеюсь, непричастные к делу Торнхелла не пострадали, а вот если огонь вовремя не потушат - хотя с чего бы, да и как? - Выселки к вечеру сгорят дотла.
   От раздумий отвлек громкий скрип. По тракту катила в моем направлении запряженная парой лошаденок повозка. Натянутый на дуги тент был грязно-бурого цвета, такого же цвета были и лошаденки, а вот рясы у двух возниц на передке повозки напоминали оттенком спелую вишню. Это были, явно, монахи - один молодой, тощий, похожий на лиса, второй средних лет, плечистый, щекастый и носастый. Рясы подпоясаны весьма прочными веревками, к которым за темляки подвешены увесистые шестоперы.
   Зубастые, следует признать, монахи. То, что они при оружии, может означать лишь одно - места тут... злые.
   Я привстал и кашлянул преувеличенно громко. Тощий монашек натянул поводья. Повозка была невеличка, с парой огромных железных колес - именно они нещадно скрипели, терзая мой слух.
   - Куда путь держите, святые отцы?
   Ответил старший, как бы невзначай положив ладонь на полированную рукоять шестопера.
   - Мы не отцы, мы братья.
   "Разлученные в детстве?" - чуть не спросил я, но не спросил - в этом мире шутки из индийских фильмов могли вызвать только глухое недоумение.
   - Брат Сеговий и брат Аммосий, - добавил младший, стукнув себя в цыплячью грудь. Затем коснулся сердца и вытянул руку с поднятой ладонью по направлению ко мне: - Да пребудет с тобою Свет Ашара, путник!
   Я кивнул:
   - И вам того же, - и, поскольку лица их вытянулись, спешно добавил, проделав ту же процедуру: - Да пребудет Свет Ашара и с вами, братья! Я следую в Пятигорье, но малость заплутал. Не подскажете, в какой оно стороне?
   Оба брата были коротко стрижены, но не носили тонзур, видимо, практика выбривания темечка тут не прижилась. Они переглянулись. Ответил брат Сеговий - старший:
   - Пятигорье находится в той стороне, куда направлены головы наших лошадей.
   Мне показалось, или в его ответе была издевка? Но не время оскорбляться. Возможно, я смогу воспользоваться местным автостопом.
   - Я с утра на ногах, и изрядно устал. Остаток пути до Пятигорья я хотел бы проделать с вами.
   Брат Сеговий смерил меня взглядом, особо оценил шпагу у бедра и, что-то прикинув в уме, степенно кивнул:
   - Ашар велел помогать ближнему, - но приглашающего жеста не сделал.
   - Угу, - сказал я, пытаясь понять, к чему он клонит. - Так я могу залезать?
   - Ашар велел делиться.
   Туго же я соображаю. Брат Сеговий, разумеется, требовал бакшиш, то есть взятку за проезд в казенном церковном имуществе.
   Во всех мирах люди остаются людьми, а монахи - монахами. Я порылся в кошельке, извлек медяк и уложил его на протянутую ладонь возницы.
   Брат Сеговий придирчиво осмотрел медяк, будто я только что явился от изготовителей фальшивых денег, и кивнул:
   - Ашар доволен, но наполовину. Ашар говорит: дела наполовину не делаются. Большой грех - сделать дело наполовину.
   Продувной, однако, монашек. Я выдал еще медяк.
   Брат Сеговий довольно кивнул:
   - Полезай в наш шарабан.
   Я занял место на заднике фургона, среди мешков с пахучей сушеной рыбой, по-нашему говоря - с таранкой.
   Шарабан, немилосердно скрипя колесами, стронулся с места.
   Так начался мой путь в Норатор.
   9.
   Теперь, когда я достиг людных мест, порядочно отойдя от Выселок, прятаться лучше на виду, но все же - прятаться. Одинокий путник на тракте, вьющемся между крестьянских полей, бросается в глаза намного сильнее, чем обыденная повозка.
   Сидя у задника шарабана на кулях с сухо шелестящей таранкой, положив шпагу на колени, одним глазом я наблюдал за дорогой со стороны Выселок, а другим - изредка косил на стриженные затылки монахов. Ребята они были тертые, во всяком случае, старший, и получить невзначай шестопером по голове мне не хотелось.
   Мое вживание в новый мир проходило, в целом, удовлетворительно. Говорил новый Торнхелл без всякого акцента - это я понял, сравнив речь свою и клириков. С другой стороны - я едва не погорел, как и все шпионы, на мелочи - легонько пошутив на религиозную тему. Пришлось сделать заметку на будущее: не пытаться шутить о том, о чем ни сном, ни духом, иначе за мной будет стелиться след, густой, нефтяной, как из пробитого танкера, а может, попадется и такой человек, что не вынесет глумежа над местной религией и попробует раскроить мне череп - во славу веры, так сказать, как конкистадоры в Южной Америке, насаждавшие любовь к богу порохом и шпагой.
   Да и после, как приму архканцлерство, язык тоже придется держать в узде. Иначе пойдут слухи. Собственно, слухи-то и так пойдут, если предположить, что часть местных политиков знает о том, что внутри Торнхелла - вселенец. Но доказательств у них нет, и давать им эти самые доказательства глупыми шутками или оговорками сродни самоубийству. Кстати, вопрос: а кто кроме Белека вообще в курсе, откуда выдернули душу, которую затем впихнули в Торнхелла? Может быть, они думают, что вселенец - местный? Но сейчас это несущественная тема. Мне бы до Пятигорья добраться без лишних приключений.
   Я прислушивался к ленивому разговору монахов. Как водится, в пути обсуждали все что угодно, включая политические и военные события, нимало не стесняясь меня - случайного спутника, из чего я заключил, что властей монахи не боятся и в грош не ставят. Им плевать, что я могу оказаться каким-нибудь шпионом-прознатчиком царского дома, который может в случае чего взять их за живое и так сжать это живое в кулаке, что у них глаза выскочат из черепушек. Этого, очевидно, не могло быть просто потому, что центральная власть такими вещами не занималась, пустив внутренние дела, и, в частности, безопасность и идеологию на самотек. Ну некому было этим заниматься, и все тут. О королевском доме монахи отзывались весьма иронично, о Санкструме говорили тоже с насмешкой, не испытывая, похоже, к нему никаких теплых чувств, как об отжившем покойнике. Я услышал: "Скоро уж Рендор нашу Гарь к рукам приберет, ежели степняки хлынут- так точно! А чего - степняки с одной стороны, Рендор с другой, а Адора - с третьей, Норатор себе захапает. Купчишки Рендора вон, в Выселках хозяйствуют как у себя дома".
   Ага, вот, значит, почему дорога от Выселок была пустынна, а в самом городке жизнь била ключом. Там просто давно хозяйничало государство, экономика которого чувствовала себя намного лучше, чем экономика Санкструма; товары и все остальное возили в сторону Рендора.
   Еще я услышал, что Алая Степь - брат Сеговий сказал именно "Степь", преувеличено-грозно, почтительным тоном - снова волнуется "...как тогда, ну помнишь, еле откупились, Свет Ашара помог!", что война может быть уже очень скоро, если не найдут денег для выплаты дани загадочному Сандеру, а денег-то и нет, потому что "...все воруют и вообще, да и с чем воевать, ежели не с чем", что на восточной окраине вроде бы появился черный мор, но "...не тот что пять годков назад, нет, а такой что морда струпьями покрывается враз, а как покойника разрежешь - так у него в легких словно грибы проросли, спаси нас Ашар; мрет народец от такого без счету".
   Дивный новый мир был не особенно приятен. Мало того, что Санкструм вот-вот упадет, рассыплется, тут же не знают антибиотиков, тут водятся болячки вроде чумы и оспы, тут и холера - частый гость, ведь понимание того, что кипячение убивает бактерии, тут, разумеется, отсутствует.
   Дорога вилась меж полей, изредка встречались деревеньки с домами из почерневших бревен, с церквушками из блеклого, точеного ветрами серого камня. Острые шпили звонниц отмечали наш путь от деревни к деревне. Я видел редкие коровьи и овечьи стада на зеленых склонах холмов, видел, как крестьяне пашут землю, толкая плуг, запряженный, как правило, парой тощих снулых быков. В одном месте пейзанин пахал, запрягши в ярмо корову - то, что это корова, ясно было по вымени. Несчастная буренка тянула плуг, неистово мыча от натуги. Бедность...
   В мрачных небесах не реяли драконы, в перелесках не мелькали единороги. Никаких проявлений магии вокруг, не знаю, к добру или к худу. Скоро пойдет дождь - вот это, точно, не к добру, ибо дороги - те, что не мощены, раскиснут, а мне нужно двигаться вперед без проволочек.
   Серый тракт построен давным-давно, это я хорошо видел по выщербленному, вдавленному камню. Очевидно, тракт этот был аналогом Римских дорог моего мира. Римляне, как известно, первым делом в захваченных провинциях строили дороги с фундаментом, уходящим на метр в глубину, оттого и уцелели эти дороги до нашего времени.
   Шарабан то и дело тряско подскакивал на дорожных щербинах.
   Брат Сеговий меж тем разглагольствовал о том, что Университеты, некогда учрежденные высшей властью, по всей стране давно уж закрыты, и последний на днях прикроют в Нораторе, ибо, как водится, в казне нет денег.
   - Эх, а я так хотел пойти учиться, - сказал брат Аммосий, на что брат Сеговий насмешливо хмыкнул и ответил, что монастырская библиотека побольше иной университетской будет, и богословие лучше постигать в монастыре.
   Вопрос: как у них тут обстоят дела с космогонией? На чем покоится их планета, то есть, конечно, не планета - а земля? На слонах, китах, или на иных каких-то существах - возможно, на заднице мудрой обезьяны, или на спине летящего дракона или черепахи, что дрейфует в безбрежном океане? Круглая она, плоская, в форме блина, или, там, квадратная, земля эта? Надо будет уточнить. Но - потом, потом. А пока лучше не говорить, что планеты, обыкновенно, имеют округлую форму и вращаются вокруг звезд.
   Мда, не такого я ожидал от нового мира. Узнав, что Белек - чародей, я ждал... не знаю, эльфов, единорогов, драконов, сил тьмы, тварей из преисподней. Однако пока из всего этого добра на Сером тракте в обилии встречались только коровьи лепешки и изредка - конские каштаны, а истинное зло, как и на Земле - творил человек, ну и болезни, конечно, куда без болезней.
   По булыгам в противоположную от нашего движениям сторону простучал запряженный четверкой лошадей красный дощатый дом на колесах - местный трейлер с зарешеченными окошками и трубой, из которой выдувало клочья дыма. На карету не похоже, как там говорил Рябодушка? Рыдван. Вот - явный дорожный рыдван, используемый для длительных путешествий. За ним следовали пятеро конников с холодным оружием, очевидно, охрана.
   - Дворянчик драпает из нашего благословенного Санкструма в Рендор, - с насмешкой произнес брат Сеговий. - Ох, простите, любезный господин, не примите на свой счет... Вы-то не драпаете, а, супротив того, в самый Санкструм едете...
   Я промычал что-то невнятное.
   Дворяне бегут из империи, это понятно, в лихие времена так часто бывало. Спасают свои капиталы и себя. К тому же, как известно, Торнхелл грядет - кровожадный мерзавец, ха-ха-ха...
   Я не стерпел, вытащил карту Белека и расстелил на коленях. Рендор - вот он, крупное, сравнимое с Санкструмом, государство. Видимо, управление страной там в надежных руках. С юго-западной стороны Санкструма штрихами была обозначена Алая Степь - обширное пространство, которое охватывало границы Империи дугой. Граница со степью напоминала острый серп жнеца, способный рассечь шею Санкструма одним движением, если Коронный совет вовремя не подсуетится с данью. А Норатор располагался на юго-восточной части страны, на берегу моря. В первый раз, глядя на карту, я решил, что это просто другое государство, но сейчас понял, что перо художника не слишком умело обозначило морское пространство, которое именовалось "Оргумин". За морем Оргумин виднелась часть другого континента, занятого страной под названием Адора - размерами она была вдвое меньше Санкструма, но тоже велика. Обложили со всех сторон... Кругом враги, и это еще я не считаю внутренних проблем с разными партиями.
   На какой-то миг меня охватило ощущение полнейшего бессилия. Не пытаюсь ли я взяться за работу, которую просто невозможно исполнить за отпущенное архканцлеру время? Из какой Гримпенской трясины я должен буду вытянуть страну в кратчайшие сроки? Мне действительно на миг захотелось сигануть из шарабана в придорожные лопухи и сбежать. Куда? Ну хотя бы в Рендор, как я понял, экономически весьма развитое, крепкое государство.
   Но никуда я не сбежал, конечно. Я не бегаю от трудностей, это трудности бегают от меня.
   Брат Аммосий меж тем говорил:
   - Брат Сенистер слыхал от брата Погидия, что Литон Правдоискатель снова удрал из холодной и решил выступить в Норатор. Там, на ступенях Храма Ашара, он намерен прочитать лекцию о реформировании церкви Ашара.
   - Не дойдет, - авторитетно заявил брат Сеговий, - зарежут по дороге или наши поймают. Где это видано - проповедовать бедность церкви? Ересь страшная, верно я говорю, господин?.. Казнят, казнят Литона, ежели изловят, а не изловят - так в Нораторе прихлопнут, и пикнуть не успеет. Господин?..
   Я не сразу сообразил, что обращаются ко мне.
   - Господин Жиль Блас из Рендора... В делах веры я не силен, но про Литона что-то слыхал. Если он столь страшный еретик, его должны схватить и предать справедливому суду... а затем прихлопнуть.
   Братья-монахи согласно загудели, хотя брат Аммосий гудел, как мне показалось, без излишнего энтузиазма. Брат Сеговий сказал, подумав:
   - Вы, стало быть, странствуете, господин Жиль Блас...
   - Странствую, - сказал я. - Судьба была ко мне неблагосклонна, и с лошадьми своими расстался я в Рыбьих Потрохах.
   Брат Сеговий понимающе зацокал языком. Просрал все барин, дело-то ясное и, что важно - привычное в этом краю азартных игр.
   - Экая оказия...
   - Только сапоги и шпагу уберег, да вот немного денег.
   - Эх, дела...
   - Далеко ль еще до Пятигорья?
   - Часа через три там будем, господин.
   Сушеная рыба одуряющее пахла. Я вдруг вспомнил, что хочу и есть, и пить, но решил, что потерплю до города. Странное дело - у меня просыпается ощущение, что мы едем слишком медленно, и надо бы торопиться. Хм, что же это... Но не буду же я требовать от монахов, чтобы они погоняли коней? Еще пошлют, чего доброго, а я в ответ - слово за слово, шпагой по столу...
   Чтобы успокоиться, я начал перебирать содержимое поясной сумки. Кошель, носовой платок надушенный, с инициалами, наверняка, женскими, флакон с каким-то порошком - явно медицинского, а не магического происхождения. Учитывая любвеобильность Торнхелла, это может оказаться афродизиак, но пробовать на себе я не буду, да и не для кого мне повышать потенцию. Маленькие стальные ножницы. Частый гребень из крепкого дерева. И серебряный стаканчик, в котором бренчат три игральные кости. Я вытащил их и покатал на ладони: зная репутацию Торнхелла, можно предположить, что кости - шулерские. Тут шарабан тряхнуло и кости укатились меж мешков. Я сунулся подбирать, и обнаружил, что мешки только с внешних сторон набиты рыбой, те же стороны, что прилегают к обтяжке фургона, заполнены какими-то плотными прямоугольными свертками.
   Хм...
   - А кому везете рыбу, братья?
   Ответил Аммосий:
   - Везем рыбешку префекту имперских земель, Орму Брингасту. Он правит нашей благословенной провинцией Гарь... Теми землями, что не принадлежат барону Отту... И лорду Торру. И семейству Аджак.
   Я сказал - "угу", и принялся трясти кубики в стакане, как это делают в кино - потряс, потом с маху приложил к твердой поверхности, поднял, посчитал очки. Нет, кубики, сдается мне, были без шулерского подвоха.
   Брат Сеговий, оглянувшись, некоторое время следил за моими действиями, затем, будто решившись, порывисто сказал:
   - Господин Блас, а хочешь чудо?
   О, гм? Монахи настолько исполнены святости, что бесплатно показывают чудеса? Может, речь идет о магии?
   - Чудо? - Я сделал паузу, словно задумался. - Разве что самую малость.
   - Четвертушку?
   О, гм. Бывают чудеса на четверть?
   - Давай.
   - Полкроны.
   Гм, и почему я решил, что монахи будут чудить бесплатно? Ладно, узрим чудо за полкроны. Все-таки, я впервые в этом мире, и совершаю обзорную экскурсию по Санкструму.
   Я открыл кошелек и протянул его монаху.
   - Возьми свои полкроны, и давай уже чудо. Но смотри, без обмана!
   Брат Сеговий оценил содержимое моего кошелька, наконец, выбрал серебряшку, сделал жест, чтобы попробовать монетку на зуб, но опомнился - как ни как, может оскорбить сим действием меня, дворянина, и кивнул одобрительно. Затем порылся в карманах рясы и достал плитку чего-то коричневого, вроде шоколадки без обертки. Отломил кусок и протянул мне.
   - Держите, благородный господин. Это вам не эльфийский лист. Это шмалит как огонь. В голове пчелки - жууууу, эх, радость!
   Я держал на ладони кусок спрессованных и, очевидно, ферментированных, как табак, листьев. И что с этим делать? Курить или жевать?
   Брат Сеговий словно услышал мои сомнения:
   - Не бойтесь, благородный господин, жуйте, оно не прелое, самый свежак.
   Я положил пастилку в рот и пожевал. Листья по вкусу напоминали чуть горьковатое сено. Почти сразу в голове заиграл праздничный оркестр.
   Я привстал, высунул голову из шарабана, якобы в экстазе, сам же выплюнул наркотик на дорогу.
   - Эх, хорошоооо! - сказал, снова откинувшись на мешки. - Пробрало до самых печенок! Забористое... чудо!
   - Ага, - сказал брат Аммосий. - Сами делаем.
   - Цыть, злыдня! - брат Сеговий двинул собрата по вере локтем в живот.
   Ну вот и выяснилось, что именно везут имперскому префекту святые братья. Рыбу они везут префекту, как же. Они - монахи-пушеры, вернее - пушеры-поставщики. А префект, очевидно, курирует продажу чуда по всей провинции, и даже в землях, принадлежащих барону Отту, и лорду Торру, и семейству Аджак. На безбедную старость собирает. Тут впору схватиться за голову и крикнуть: куда, мать вашу, ну куда катится эта страна?
   Когда говорят, что страна гниет, это не значит, что признаки распада видны напрямую (хотя и они заметны), это значит, что в стране творится беспредел во всех сферах жизни, бурлят говны, другими словами, и иногда выплескиваются таким вот образом, как в случае с монахами. Впрочем, стоп. Я не знаю, как действует чудо на организм в перспективе. Может, оно безопаснее алкоголя? Но сомневаюсь: даже от малой дозы у меня зашумело в голове, а все, что таким образом действует на психику, так или иначе действует на организм в целом. Возьму власть в свои руки, разберусь с чудом. И со всякими иными чудесами. И все префекты будут у меня лично водружать дорожные столбы и белить их, взяв кисть в зубы.
  
   10.
  
   Раздавать предвыборные обещания здесь не принято, но я дал зарок самому себе - спокойно и буднично, что, как только возьму мандат архканцлера в зубы, покончу с чудом - ну, по крайней мере, попробую покончить, и не потому, что я такой хороший и пушистый и строго правильный, и вообще на белом коне, а потому, что видел, во что превратились жизни пары моих благополучных приятелей, которые умудрились подсесть на наркотики; личный опыт в таком деле всегда лучший мотиватор. Если зарезать источники поставки - то и торговлю этим делом удастся пресечь, а источник поставки чуда - монастырь, и, думаю, не один, делают его из каких-то листьев, а с листьями прекрасно справляются гербициды, тьфу ты, не знаю я рецептов гербицидов и дефолиантов; в роли гербицидов выступят дровосеки и косари, и нет таких деревьев, которые нельзя извести под корень, а корни - выкорчевать, и нет такой травы, которую нельзя скосить и сжечь.
   Говоря по правде, уже только на основании увиденного и услышанного из уст монахов-пушеров, я с превеликой радостью уклонился бы от почетной должности архканцлера. Однако обычно я держу слово, которое дал осознанно - а слово Белеку я дал в трезвом уме и здравой памяти. И потом - в душе уже проснулся не рассуждающий азарт... Желание испытать себя - смогу я, или нет? Раньше мне как-то не доводилось ворочать целыми государствами, пусть даже побитыми и экономически сломанными. Справлюсь? Удастся отстоять Санкструм и наладить в нем сносную мирную - подчеркну, мирную! - жизнь, без всякого черного мора, чудес, военных угроз и прочего? Или - не сдюжу, пропаду, сгину? Это был вызов, дающийся человеку вроде меня только раз в жизни, и бежать от него мог только совершенно мизерный человечишка, эдакий... общечеловечек, сторонник моей хаты с краю, премудрый пескарь, живущий в тине однообразной спокойной жизни. Механизмы же средневековой цивилизации вряд ли сложнее аналогичных механизмов двадцать первого века, и встроиться в них, и покопаться в них как следует, и если надо - подсыпать песку в шестеренки, или, наоборот, смазать - кажется мне посильной задачей, хотя работа предстоит адски трудная. Но сначала - осмотр страны на местах, чтобы не наломать дров. Надеюсь, двух недель на детальный осмотр мне хватит, чтобы не спутать туризм с эмиграцией.
   Случайный человек не в том месте и не в то время может перевернуть мир, так, или почти так говорил Джимен, забросивший Гордона Фримена в дистопию "Сити-17". Белек был для меня тем самым Джименом, но только я совсем не ощущал себя Фрименом, хотя задача моя была похожа -повернуть к лучшему страну, в которую меня занесло.
   Ну а пока я пристально изучал мир, расстилающийся вокруг. Мир не радовал. То есть - природы-то радовали, но во всем - в холмах, деревьях, жидких крестьянских стадах и заостренных верхушках церквей я видел некий зловещий подтекст реального и весьма страшного положения дел Санкструма. Разрушенная крепость на холме - сколько лет она в таком виде, почему разрушили и почему не отстроили? Обломки башен напоминают пеньки гнилых зубов... Спросить монахов о судьбе крепости? Нет, незачем сеять подозрения - странник вроде меня вряд ли заинтересуется руинами, не двадцать первый век на дворе.
   Свежий ветер касался моего лица. Я таращился на дорогу, следуя ее хитрым извивам, раз за разом, и не обнаруживал видимых угроз. Копотный столб дыма давно скрылся за тройным рядом всхолмий - один другого выше; Выселки были уже далеко. Но постепенно я начал бояться чего-то - а вернее, предощущать грядущую опасность настолько остро, что тело затрясло мелкой дрожью, а зубы начали выбивать дробь. Меня ищут, вдруг пришло понимание. Они знают, что Торнхелл бежал из Выселок - и ищут. Кто - они? Неважно. Важно - что погоня снова наладилась в путь, и я это чувствую, и тело мое хочет действовать. Как действовать? Бежать. Но шарабан едет слишком медленно, и это означает, что нас в любой момент могут нагнать...
   Впереди раздались какие-то стоны и крики, я привстал, сжав пальцы на рукояти шпаги, но шарабан монахов не остановился, все так же скрипя продолжал путь.
   - О, снова подушный не заплатили, - услышал я голос брата Сеговия, и в поле моего зрения вплыл вкопанный у обочины деревянный столб, старый и рассохшийся. К нему были прикованы трое - две простоволосые женщины, молодая и постарше, и мужчина с морщинистым лицом. Все одеты в заношенные дерюги, в буквальном смысле мешки с дырками для конечностей и головы. Прикованы все за руки так, что нельзя присесть - только стоять или обвиснуть на столбе. Мужчина и женщина постарше не замечали нас, визгливо ругались, спорили, обменивались оскорблениями, стонали и плакали. Женщина помладше обвисла на столбе, я видел, как покраснели кисти ее рук, стиснутые толстыми ржавыми кандалами. Но мой взгляд она ощутила - глаза приоткрылись, посмотрели на меня, пересохшие искусанные губы что-то немо сказали. Мой проклятый мужской шовинизм отметил, что вижу перед собой девушку, и если отмыть ее со всех сторон тщательно, стереть копоть с лица да накрасить - будет не просто девушка, а красавица. Она снова что-то выговорила, огромные глаза молящее уставились на меня.
   Я, кажется, сказал непечатное, и прибавил вроде "Да что за... Да разве можно так? Снять, снять!", - естественный порыв для нормального человека, особенно мужчины, что видит перед собой красивую страдалицу, - и ринулся творить добрые дела и сеять справедливость, но глас брата Сеговия хлестнул в спину бичом:
   - Опомнитесь! Вы точно чудом объелись, куда полезли, господин Жиль Блас! За снятие со столба государственного должника - смертушка, заверяю вас, будь ты даже дворянин чистых кровей. Это у себя на землях твори чего хошь, а тут - земли Санкструма да префекта нашего, Орма Брингаста. Кормить и поить тоже нельзя. Простоят двое суток - да и снимут их, не лето ныне, не помрут, достоят. А помрут - так, значит, Ашар захотел. Знаю, нет у вас такого в Рендоре, так ведь законы - они везде разные, хе-хе.
   Я плюхнулся на свое место, резко выдохнув. Пальцы разжались, на митенке виднелся отпечаток рифленой шпажной рукояти. Девушка провожала нашу повозку с немым укором, затем взгляд угас, веки закрылись, она снова обвисла. Позорный столб скрылся за крутым спуском.
   - Да и снимете их, благородный господин, - добавил брат Аммосий, - им дорога-то обратно к столбу, ведь не достояли положенного. А достоят - им недоимки простят, продохнуть можно будет до следующего месяца. Да достоят, господин, сейчас жары-то нет, благодарение Ашару, да им долги то и спишут.
   Ошибка, отметил я. Вторая по счету. Полез со своим уставом в чужой монастырь, чуть не сыграл на чистом эмоциональном порыве в блаародство, которое могло обернуться подлостью. Не маловато ли тебе, Аран Торнхелл-второй, две недели на осмотр Санкструма, а? Здесь и месяца не хватит - да и то, ты постоянно будешь рисковать, пардон, облажаться, влезть не туда, сказать не то.
   Ежемесячный подушный налог, то есть прямой налог на жизнь, на свое существование. Самый гнусный налог в мире, который отменили почти повсеместно в начале двадцатого века. Последний известный случай его введения случился во времена царствования Маргарет Тэтчер, чей кабинет решил, что вместо налога на собственность, который платили в основном богатые, будет усредненный подушный налог для всех, но народ к тому времени был не такой забитый, и просто в массе своей отказался платить. Кончилось все тем, что Железную леди, одну из самых лицемерных правительниц Великобритании за всю историю страны, бесславно вышибли в отставку.
   Я сделал отметку для себя - разобраться с подушным налогом и заменить его на налог на собственность и на товары. Сразу, как только переименую Рыбьи Потроха в Фиалки. Переименование - это вообще самое умное политическое решение. Переименуем начинание, город, заведение или процесс - и тогда дело само пойдет на лад, это известно каждому опытному политику. Например, если назвать город Фиалками, там тут же перестанет пахнуть рыбьими потрохами, ну и так далее. Это могучее политическое колдовство, от которого нет решительно никакого спасения.
   Солнце, просвечивая сквозь низкую хмарь, постепенно двигалось по небосводу в сторону заката. Ощущения голода и жажды притупились, каждой клеткой моего тела владело чувство опасности.
   Чтобы успокоится, я снова начал трясти кости и смачно прикладывать их в стакане на неровный струганный пол шарабана. Все же, они были с подвохом. Торнхелл, чистой души человек, просто не мог обладать другими костями. Если взвешивать на ладони, утяжеление не было заметно, однако если я, припечатывая кости стаканчиком к полу шарабана, в момент удара чуть-чуть сдвигал стаканчик, а значит, и кости в сторону, одна кость постоянно переворачивалась шестеркой, вторая - пятеркой, и третья - четверкой. Все продуманно, да так ловко, что шулерство не заметишь даже наметанным глазом. Как, интересно, при этом Торнхелл умудрился проиграться в Рыбьих Потрохах? Видимо, от партии Белека выступал не меньший жулик, настоявший, чтобы использовали его кости.
   Брат Сеговий некоторое время посматривал на мои манипуляции через плечо, затем порывисто вздохнул и молвил:
   - Ну что, господин Блас, хорошо? Вот сейчас, заверяю вас и прямо чувствую, вам должно стать совсем хорошо!
   Я понял, что он имеет в виду состояние наркотического "прихода" и, кивнув, промычал:
   - Умг-му-у!
   - Через час мы будем в Пятигорье, заверяю вас, а пока - не сыграть ли нам, господин Блас, в кости?
   По блестящим его глазкам я прочел: он решил, что я под чудом, и легко проиграю все деньги, забыв себя и поддавшись азарту. Он не знает, что остатки наркотика давно выветрились. Я бросил кости еще три раза, все три - сдвигая стакан, и, убедившись, что смогу выиграть без труда, кивнул:
   - Умг-му-у!
   - Ашар запрещает по понедель... - начал брат Аммосий, но брат Сеговий с преизрядной ловкостью сунул ему локоть куда-то в область печени, от чего у брата Аммосия округлились глаза и кровь отлила от лица.
   Понедельник, - отметил я про себя. Вспоминая известный анекдот: ну блин и начинается неделька! Надеюсь, за час, что остался до Пятигорья, нас не настигнет погоня, иначе я рискую разделить участь героя анекдота.
   Брат Сеговий пробрался ко мне, шелестя кулями с рыбой, устроился рядом, от чего задник шарабана изрядно просел.
   - Приступим же благословясь.
   И хозяйским жестом сгреб кости, взвесил на мозолистой рабочей ладони, кивнул, бросил несколько раз, не сдвигая, разумеется, стаканчик. Всякий раз кости выпадали по-разному. Монах уверился, что кости без изъяна, и радостно потер руки.
   Мы начали играть, я изображал наркотическое опьянение - что было не очень затруднительно. Десять золотых в моем кошельке тревожили клирика от кончиков покрасневших ушей до самых, надо полагать, пяток.
   Я проиграл ему всю медь, затем серебро, затем - пару золотых крон, и, когда брат Сеговий, раскрасневшись от алчности, окончательно уверился в том, что фортуна к нему благосклонна, а я - пьяный лох, предложил поставить восемь оставшихся золотых против шарабана, коней, обоих ряс с исподним и брата Аммосия.
   - И меня? - ужаснулся молодой клирик, но брат Сеговий, войдя в раж азарта, взмахнул кулаком:
   - Цыть!
   - Но брат Се...
   - Цыть, я сказал! Играем, благородный господин Блас, играем на все!
   - Играем сразу, по броску каждому.
   - Идет!
   - Мечите первым, святой отец.
   Брат Сеговий выкинул пять-три-четыре. Неплохой расклад, даже очень.
   Я взял стаканчик, долго тряс, затем, припечатав его о пол шарабана, сдвинул в сторону - едва заметно.
   Шесть-пять-четыре.
   Брат Сеговий громко ахнул.
   - Снимайте исподнее, брат Сеговий, - сказал я спокойно. - Ашар велел делиться.
  
   11.
   Брат Сеговий уставился на меня взглядом тупого ишака.
   - Долг в кости - долг чести! - перефразировал я. - А кто не платит, того ждут кары ан... не важно какие, но скорее кары земные, чем небесные. - И до половины вытащил из ножен шпагу. Энергия азарта, победы охватила все тело, знакомая по земным делам. Это ни с чем не сравнимое чувство, когда у тебя получается выиграть, победить, устроить все так, как хочешь именно ты. С почином в новом мире, Аран Торнхелл. И тут тоже - все у меня получится.
   - Ап... Ап! - Брат Сеговий хватал ртом воздух. Я смотрел на него трезво и угрожающе и видел, как постепенно - очень медленно - понимание случившегося отражается в его блекло-серых глазах. Его обжулили, обставили, да на том поле, где он сам привык побеждать. Руки его начали беспорядочно шарить по рясе, он будто искал что-то и не мог отыскать. Может быть, свою давно атрофированную совесть.
   Брат Аммосий пискнул, как придушенная крыса. А вот у монашка совесть еще не окончательно усохла. Он своротил к обочине и остановил повозку. Разгоряченные кони фыркали и глухо били копытами.
   - Брат Сеговий, я же теперь... теперь... Вы меня проиграли!
   Я мог бы ответить вместо монаха: да. И тебе этот урок пойдет на пользу, молодой дурак, немножко взбудоражит и вернет к правильным ценностям, а не только тем, что выражаются в звонкой монете, которую ты получаешь за продажу чуда. Совесть и сочувствие людям, надеюсь, поселятся в твоей душе, которая едва не стала душонкой, и на людей, прикованных к позорному столбу за долги, ты не станешь смотреть с циничной безучастностью. А твой криминальный наставник брат Сеговий публично унижен и более никогда не будет для тебя авторитетом. Когда и если я приду к власти, я буду знать, с кем иметь дело в монастыре Ашара в провинции Гарь. Ну, скажем так, в одном из монастырей.
   - Азартные вы ребята, - промолвил я. - Так вот играть с первым встречным, не узнав толком, кто он... - И усмехнулся - зловеще. Не хватало лишь дьявольского хохота, но я решил не перебарщивать.
   - Ой... - провыл брат Аммосий гугниво. - О-о-ой...
   - Тихо, тихо, - сказал я, заметив, как волосатая лапа брата Сеговия, перестав елозить, сомкнулась вокруг полированной рукояти шестопера. Лицо его при этом стало задумчиво-отрешенным, словно он решал задачу - как проще развалить мне череп, а потом незаметно выбросить из повозки. - Милость Ашара не покинула вас, братья. Мне нет нужды забирать у вас исподнее и жизни, хотя я могу отнять у вас все. Тихо, говорю я! Вы оставите мне повозку и лошадей, братья, остальной долг я... спишу... Как тем, что у столба... Ну вы понимаете, верно?
   Я перехватил мохнатое запястье брата Сеговия и сжал. Хватка Торнхелла - а я уже мог убедиться в том ранее - была железной, намного сильнее, чем у моего земного тела.
   - Любезный брат Сеговий, выметайтесь наружу.
   Любезный брат Сеговий открыл толстый рыбий рот, но я сдавил еще сильнее, и он покорился. Кряхтя, выбрался из шарабана; я выскользнул следом.
   - Любезный брат Аммосий, вытаскивайте мешки и бросайте на обочину.
   Взгляд Сеговия ожил:
   - Вы оставляете нам рыбку, господин Блас?
   - Ну конечно, - сказал я. - Мне эта дрянь без надобности. Не правда ли, получить проигранный груз... сродни чуду?
   Он понял, потупился, затем взглянул на меня с оттенком благодарности.
   По его глазам я увидел, что таки да - чудо свершилось. Потеря такого количества наркотика могла весьма дурно отразиться на его репутации. Настолько дурно, что он и брат Аммосий вряд ли рискнули бы вернуться в монастырь - отец-настоятель, или кто там курировал все дела с чудом, за потерю груза укоротил бы им жизни.
   Не знаю, сколько килограмм чуда было в каждом из мешков, но брат Аммосий изрядно взопрел, пока их вытаскивал.
   Я велел монахам отойти к обочине, и начал отступать спиной к передку шарабана, на всякий случай поглаживая эфес шпаги. Впрочем, оба брата не выказывали враждебных намерений.
   - Кто ты, господин Блас? - спросил вдруг Сеговий порывисто.
   - О, - сказал я, решив подпустить небольшие понты от приезжих, - вы обо мне еще услышите.
   Должен сказать, скромностью я и на Земле не отличался.
   Заняв место на козлах, я сграбастал кожаные потрескавшиеся вожжи и легонько стеганул лошадей.
   - Добрый господин... Добрый господин! - промолвил брат Сеговий, и голос его был исполнен искренности. Он и правда считал, что я добрый. Отдав чудо, я сохранил им жизни. Я поступил по-божески, по-Ашаровски, скажем.
   А другие жизни, возможно, обрек на смерть от наркотика.
   Брат Сеговий залопотал, как наседка:
   - Тащи их в кусты, Аммосий, ломай ветки, скоро дождь, нельзя, чтобы намокло! Добрый господин... Добрый господин!.. Добрый господин!!! - крикнул он вслед истерично и засмеялся - облегченно, радостно.
   Таким образом, я получил гужевой транспорт, управлять которым мог и ребенок. Натянул вожжи - значит, стоп, чуть стегнул коней - значит, вперед и с песней, стегнул еще - понеслись рысью, нужно затормозить - снова тянем вожжи на себя. Удобно и легко, только сидеть на голых досках - жестко.
   Конечно, я оставлял за собой след, но, во-первых, монахи - я был уверен в этом, не станут рассказывать обо мне никому, максимум, соврут, что шарабан у них угнал какой-то злыдень, во-вторых, мне нужен был выигрыш в скорости. Монахи ехали слишком медленно, мне же каждая лишняя минута была дорога - возможно, именно она, минута эта, позволит уйти от погони, что движется следом.
   Внутри на обтяжке шарабана была прилажена сетка из грубых веревок, куда монахи складывали питье и снедь. Брат Аммосий, таская мешки, забыл все вытащить, ведь наркотик, конечно, был главнее. Я разжился большой кожаной баклагой с пивом, двумя надкусанными лепешками, похожими на лаваш и куском колбасы, похожей по форме, вкусу и жесткости на усохший бычий хвост. Должен сказать, что и пиво, и лаваш были так же отвратительны на вкус. Местная кулинария вместе с напитками определенно заслуживала самой низкой оценки.
   Пожевав, я еще раз сполоснулся пивом, и погнал лошадей легкой рысью, перед этим, правда, взглянув за спину. Никаких следов погони - ни братья за мной не бегут, ни загадочные всадники не скачут. Откуда же чувство, что надо торопиться? А оно есть, и нарастает с каждой минутой...
   Вскоре дорога шла уже под уклон: шарабан въехал в широкую долину, окаймленную бесконечными грядами холмов. Далеко внизу тускло поблескивала река, в излучине виднелось скопище маленьких, словно игрушечных домишек с черепичными оранжевыми кровлями. Ну, вот и Пятигорье... Еще с полчаса, и я на месте. Надеюсь, в этой самой "Мести фурии" кормят хотя бы пристойно... Дальше, за городом, Серый тракт терялся среди леса, который лежал на холмах густо-темным шерстяным покрывалом.
   Я обогнал стадо пестрых коров; их гнал пастушонок в подстреленных штанах и деревянных башмаках. Они стучали по камням Серого тракта громче, чем подковы монастырских лошадок.
   Несмотря на ощущение опасности, давящее в спину, мысли мои начали вращаться вокруг предстоящей встречи. Как выглядит Амара Тани? Молодая она или средних лет? Красивая - или страшилка? Мужчина всегда остается мужчиной. Правильных женщин интересует большая любовь, а правильных мужчин - в первую очередь большой секс, и эту данность не отменить даже самой ужасной опасности.
   Дождь застучал по камням, когда дорога, выровнявшись, побежала в сторону предместий. Въезд в город украшал ряд виселиц без помостов - обычные столбы с перекладинами и распоркой. Всего виселиц было пять, и на средней грустно висел труп мужчины в серых штанах и рубахе. Никакой таблички на груди, чтобы узнать, за что казнили, может, он социально опасный тип, или перешел дорогу в неположенном месте. Я проехал мимо, отметив про себя повышенную бледность незнакомца. А еще от него пахло. Труп начал разлагаться, но его не думали снимать. То ли властям было недосуг, то ли висел он тут всем в назидание. Местный колорит для туристов, привычная картина - для местных жителей. И как-то скверно на душе делается от этой вот привычной картины...
   Главная улица Пятигорья могла похвастаться каменной кладкой - просто потому, что город выстроили по обе стороны Серого тракта. Копыта звонко стучали по камням. Я заметил прохожего, и, натянув вожжи, остановился, дабы узнать, как проехать к "Мести фурии". Выяснилось, что трактир расположен на противоположном конце города, у самой кромки леса.
   Я выругался и стронул лошадей. Предвечерняя улица была пустынна. По крайней мере, ехать можно спокойно. Странно, что половина домов выглядит заброшенно, как будто люди начали покидать город по какой-то причине... Снова - экономика? Или в лесу пробудилось древнее зло, требующее жертв? Готов поставить содержимое своего кошелька, что суть - в деньгах, которые в городе стало невозможно зарабатывать.
   Трактир был двухэтажный, сильно скошенный набок, похожий на старый, выкинутый на берег пиратский галеон без мачт. Двор окружал частокол, на задах трактира уже темнел лес - высокий, матерый и неприветливый. Изрядно посвежевший ветер кружил, тревожа кроны деревьев. В лесу мерзко орала какая-то птица. Я поежился. Теперь самостоятельное путешествие по Санкструму, на которое я решился с утра, начало казаться неподъемной авантюрой. В этом мире меня подстерегало слишком много такого, чего я просто не знал, не понимал, не был готов к встрече... Если Амары Тани не окажется на месте, или если она откажется со мной идти - мне придется не сладко.
   Я завел шарабан в распахнутые ворота, на присыпанный соломой двор. Там стоял еще фургон без обтяжки на дугах, и пара телег. Справа у частокола, возле окровавленной колоды, мужик - косая сажень в плечах - сноровисто распяливал за нижние ноги упитанного поросенка. Поросенок дико брыкался и верещал. Пока я наблюдал за этой картиной, второй, не менее крупный мужик, приблизился к жертве и деловито ширканул свинью по горлу секачом. Дикий визг захлебнулся, потонул в бульканье...
   Реалии нового мира... Нет, лучше считать, что свинина растет на деревьях, откуда ее сразу развозят по супермаркетам.
   Подбежал немолодой, но резвый слуга, спросил, планирую ли ночевать, одобрительно кивнул при виде шпаги - дворянин, значит, есть деньги, ну хоть какие-то деньги. Я сказал, что не знаю, пока - хочу нормальный ужин. Слуга кивнул, мол, прекрасно, как раз удачно появилась свежая поросятина. Меня замутило.
   Главный зал тонул в красноватом полумраке. Пустынно тут было, видно - трактир переживает не лучшие дни. Посетителей - человека три, не более. Тянет дымом очага, пережаренным салом, затхлостью.
   Я приблизился к стойке, по ту сторону ее оккупировал усохший тип, навроде той таранки, что маскировала чудо в мешках клириков.
   - Я ищу Амару Тани.
   - Ее нет сейчас.
   - А когда она будет?
   - На кой она тебе, благородный господин?
   - Хочу предложить ей работу. Она знает, ждет меня.
   Взгляд трактирщика смягчился:
   - Ну, она будет тут к вечеру, комната тут у нее. Недели три уж живет... Задолжала... Да она скоро будет. Как вас представить-то?
   - Господин Феликс Круль от Белека.
   - Угу. Ужинать-то будете, господин Круль от Белека? Есть свежая поросятина...
   Я выбрал ожидание и трапезу. Хотя инстинкт говорил: ждать - последнее дело. Но я набрался терпения и сел за громоздкий, сколоченный из десятисантиметровых досок стол, бросил на него намокшую шляпу, стянул и положил на лавку кожаную куртку. Вообще в организме пробудилось активное желание раздеться полностью и принять горячий душ, только, боюсь, его придется отложить надолго. Вскоре передо мной поставили кувшин с тем, что называлось тут пивом, темную вязкую бурду. Я попросил вина, и слуга, понятливо кивнув, принес благородному дону какой-то кислятины, судя по вкусу, сделанной, все же, из винограда. Рассудив, что организм Торнхелла привычен к здешним напиткам, а пиво я уже хлебал и не слег после этого с животом, я начал отпивать вино маленькими глотками. Пить тут можно либо из родника самостоятельно, либо вино с пивом. Если я закажу просто воды, мне, конечно, ее принесут, но только какими руками принесут и какие бактерии там будут плавать - отдельный разговор. Антибиотиков, повторюсь, здесь нет, про кипячение никто не знает. Даже древние римляне были умнее средневековых людей - они обязали своих легионеров разбавлять воду вином, и спирт, содержащийся в вине, отправлял на покой большую часть бактерий, в результате, римское войско спокойно отжало половину Европы.
   Над головой вдруг раздался сильный грудной голос:
   - Ты искал меня?
   Нет, Амара Тани даже в полумраке, и даже после полулитра вина не казалась красавицей.
  
   12.
   Болезни - бич темных веков, особенно те, что нельзя вылечить без антибиотиков или предупредить вакцинацией, до которой еще много сотен лет. На лице Амары Тани молотила горох банда чертей. Оспа. Но если не брать в расчет рытвины на щеках и скулах, лицо ее было достаточно миловидно и лишено грубости - с высоким лбом, блестящими серыми глазами и губами, чувственность которых не требовалось подчеркивать с помощью яркой помады. Короткая стрижка по местным меркам - всего лишь до плеч, волосы - оттенка спелой пшеницы, золотистые, густые. Возраст - около тридцати, плюс-минус два года.
   Она не была малокровной рохлей - напротив, фигура основательная, плотная, выражающая скрытую силу каждым движением. Темно-синий плащ брошен на руку. Одежда самая простая, мужская, разумеется - оттопыренный массивной грудью кожаный камзол и штаны в обтяжку, высокие сапоги. Длинный кинжал у бедра. Она обошла стол с другой стороны, швырнула плащ на лавку и пробарабанила пальцами по столешнице. Маникюра, естественно, не было. На костяшках пальцев виднелись свежие ссадины - кому-то она недавно залепила в челюсть.
   За оконцами в частых свинцовых переплетах сгустилась туманная мгла. Дождь сыпал в стекла мелкой дробью. Я только сейчас заметил, что в зале трактира зажгли большой очаг - несмотря на купол вытяжки, дымил он изрядно, но и тепло нагонял. Не слишком хочется выбираться из нагретого угла, но - надо. На счету - каждый час.
   Слуга поставил на мой стол зажженную толстую свечу, она коптила, стреляла фитилем, вкусно пахла воском.
   - Так значит, это ты от Белека? - повторила Амара, присаживаясь. Она вытянула ноги, задев своими сапогами мои, совершенно беспардонно. Так мы и сидели - вытянув ноги навстречу друг другу и мерялись взглядами - однако без искр, мы просто изучали друг друга.
   Я кивнул.
   - Белек сказал, я найду здесь в трактире ту, кому смогу всецело доверять.
   Амара сгребла мой кувшин и мою кружку и вылила в нее остатки вина, после чего опрокинула залпом.
   - Ну, считай, нашел.
   Она шепелявила, "с-с-с", на самом деле она сказала: "Ну, сцитай, насел".
   - У меня есть для тебя работа.
   - Ты мне не нравишься, милый господин... Круль... как там тебя?
   На самом деле, она сказала: "Ты мне не нрависся, милый госпосин... Фруль... как фам фебя?"
   Милый господин?
   - Зови меня - Аран. Будем работать?
   - Ты мне не нравишься. Мне не нравится твое лицо, твоя одежда, твоя дворянская шпага и то, что ты называешь себя разными именами.
   - Шпагу-то я еще даже не обнажал, как это она тебе не нравится? - я осекся, поймав себя на мысли, что нахожусь не в том положении, чтобы начинать флиртовать - тем более, с такой бой-бабой, как Амара. И насчет лица... Чья бы корова мычала.
   Она вполне оценила подколку и усмехнулась краем пухлых губ - не весело, грустно.
   - Дело-то совсем простое: мне нужен кто-то, кто знает Санкструм и поможет добраться до столицы меньше, чем за две недели.
   Она выгнула левую бровь - до того умело, что она поднялась над правой сантиметра на три, от чего испорченное оспой лицо превратилось в зловещую маску.
   - Дело совсем простое, милый господин... - повторила она, вкладывая в мои слова противоположный смысл. - Действительно простое. Простое, как орех. Проще, чем лавка, на которой я сижу, и легче, чем моя задница. Хм... Белек счел излишним вдаваться в подробности, он просто сказал, что я смогу заработать...
   - Так и есть, я могу заплатить. К тому же у меня есть транспорт - шарабан и две лошади. В путь следует отправиться как можно скорей.
   Однако тут принесли ужин в закопченном глиняном горшочке. Мясо, какие-то коренья, судя по запаху, морковь и сельдерей, травы - розмарин, чабрец, тимьян - все было мелко порублено и уварено до состояния кашицы. К этой кашице, которую уже вроде бы кто-то ел, полагалась половина краюхи ржаного хлеба, нож и деревянная обкусанная ложка.
   А я так надеялся на запеченную поросячью ногу с хрустящим жареным картофелем... Нет, местная кулинария, определенно, нуждалась в хорошей встряске.
   Как и Санкструм.
   - Черт! - сказала Амара, потянув носом. - Я с утра не ела... Поделишься со мной, милый господин? Я не могу говорить о делах, пока не поем - в голове мутится.
   Я молча придвинул к ней горшок с гуляшом, отрезал кусок хлеба и положил рядом - прямо на стол. Поухаживать за дамой - это пока еще не харрасмент, верно? Крахмальных салфеток и серебряных приборов не имеем, хрусталя тоже, используем что под рукою и не ищем другое. Амара молча и быстро принялась за еду.
   Я отхватил от краюхи широкий ломоть. Закусим всухомятку. Остальной хлеб прихвачу с собой.
   Приблизился слуга, тот самый, что встретил во дворе, и сообщил, что лошади накормлены, распрягать ли их и отводить ли под навес?
   - Нет, я скоро трогаюсь в путь.
   Слуга, однако, не уходил. Амара хмыкнула, затем, отложив ложку, основательно порылась в складках своего плаща, извлекла что-то незаметное в красноватом полумраке и щелчком отправила в сноровисто подставленную ладонь слуги.
   Монета, как же я не сообразил - поухаживать за лошадьми, это все равно, что протереть машину, услуга требует чаевых!
   Слуга исчез. Амара взглянула на меня поверх дымящейся ложки:
   - Мне кажется, милый господин, и я даже уверена, что ты нездешний, ты не из Санкструма.
   Ошибки, ошибки... Как же легко, не зная обычаев, спалиться на мелочах.
   - Верно кажется. Поешь, и мы отправимся в путь.
   - Я еще не решила, нужен ли ты мне. Но я очень обязана Белеку, милый господин. Он сказал - я получу за работу десять золотых крон.
   Какое совпадение. Ровно десять золотых я нашел у покойника. Белек-то оказался не так прост. Сплел паутинку... Не доверял он своим карбонариям, что ли? Или доверял - но проверял, и, как водится у умных людей, подготовил запасной аэродром - такой, какой было в его силах подготовить.
   - Да, эту сумму я готов заплатить.
   - И ты - нездешний.
   - Я нездешний.
   - И тебя зовут...
   - Зови меня Аран.
   - Черт!
   - Это настоящее мое имя.
   Она засмеялась - чистым звонким смехом, закрывая при этом рот пальцами.
   - Ладно.
   Она не поверила, хотя мои слова были правдой - ровно на пятьдесят процентов.
   - И ты покажешь мне Санкструм и расскажешь об обычаях Санкструма, если я попрошу.
   - Это будет очень просто, милый господин. Куда проще, чем добраться до Норатора в срок.
   Угу. Следует понимать, что в стране - неспокойно, а значит, на дорогах небезопасно. Но это я уже понял и к этому я готов. Мне нужно увидеть, понять, ощутить плоть страны, прочувствовать на своей шкуре, с чем придется работать. Не слушать доклады, сидя в теплом кресле архканцлера, а самому понять, как обстоят дела. Частично я уже понял, спасибо информации Белека и монахам с их чудом. Но - лишь частично. Ты поможешь мне увидеть остальное, Амара. И когда я стану архканцлером, за мной не заржавеет. В смысле - благодарность от меня будет, и не только устная.
   В трактир ввалилось несколько человек. Я рефлекторно схватился за шпагу, но пришли не по мою душу. Пятеро в грубой одежде, в длинных полотняных плащах и шляпах с широкими полями, судя по приветственным возгласам, адресованным трактирщику, были завсегдатаями, рабочим людом. Они заняли стол неподалеку от нас, громогласно требуя пива и обильной закуски. Кто-то пошутил о том, что на дождь у него ломает суставы, другой ответил, что его геморрой снова кровавит, будто из задницы льется молодое вино. Местные остроты были тяжеловаты.
   Две недели пути по местам, лишенным бытовых и прочих удобств... Тут не только геморрой заработаешь и больные суставы... Когда я драпал из комнаты, где случилось мое вселение, я не зацикливался на бытовых мелочах. Страх подгонял меня. И самоуверенность играла. А теперь, получив передышку, я мог подумать спокойно, и постепенно картина трудностей грядущего пути вставала перед глазами...
   Когда мы читаем книги о разнообразных исторических приключениях, бытовые и всякие прочие мелочи долгого путешествия мало интересуют автора. Герои садятся на коней и скачут, скачут... Неделю скачут, месяц скачут. Или идут себе и идут - неделю идут, месяц идут. И все время бодрые, живчики. В реальности все немножко иначе - нужно есть, пить, мыться, бегать в кусты и отдыхать - много отдыхать, чтобы восстанавливать силы. И лично мне интересно прибыть в Норатор без сопутствующих болезней вроде геморроя и стертых ног, и без насекомых в одежде, без пищевых отравлений, с чисто выбритым подбородком, ну и так далее. И без острого бронхита, который может случится, если промерзнешь под дождем. Да-да, мужик - ненавижу это слово, ведь мужик по старым понятиям, по сути раб, крепостной - так вот, мужик должен терпеть, молчать и терпеть еще, особенно перед женщиной, только тогда он называется мужиком. По нашему культурному коду - полагается так. Только я не мужик, а мужчина, и у меня другой культурный код, свой собственный. И он говорит - если твое терпение ведет тебя к болезни - плюнь на него и постарайся болезни избежать или, по крайней мере, минимизируй потери. Помню одну даму, которая хвасталась о своем парне, что он - истинный мужик, с грыжей позвоночного диска (а это больно, очень больно), таскал по базару ее тяжеленные сумки. А она указывала ему что купить - во-он захвати мне еще, пожалуйста, арбуз, да побольше, а он молча тащил и терпел, скрипя больной поясницей - мужик, черт, мужик! Я бы в этом случае послал ее далеко и надолго. Но обстоятельства не пошлешь - к ним можно только приноровиться. И пока по воле обстоятельств и моей собственной оборотистости, у меня есть шарабан с навесом от дождя, и это уже хорошо. Потом, может быть, удастся раздобыть что-то более серьезное - например, дорожный рыдван, типа того, что я видел на Сером тракте, и добраться до Норатора с известными удобствами.
   Амара Тани со вздохом отодвинула гуляш:
   - Я поела, теперь твоя очередь. Там осталась половинка.
   Ох. Они еще и моются в одной воде, небось, как японцы. Я помылся - теперь ты мойся.
   - Я не голоден, доешь.
   Она вновь взялась за ложку:
   - Твое дело.
   Компания работяг, заполучив пиво, разглагольствовала о событиях в Пятигорье. Я услышал вдруг, что "...А еще приехали какие-то на конях хороших, много, ищут кого-то" и понял, что время мое истекло, встал и сграбастал шпагу, затем отложил, чтобы порыться в кошельке и заплатить за ужин.
   Амара Тани тоже не пропустила слова работяг мимо ушей. Она заработала ложкой втрое быстрее, как заправский солдат, подняв другую руку с вытянутым указательным пальцем. Я понял - она простит подождать, пока доест. Она прожевала последнюю порцию, проглотила, запила вином и взглянула на меня. В ее ресницах путались багровые отсветы очага.
   - Я решила, милый господин. Ты мне нужен. Как тебя зовут по правде?
   - Аран. Аран Торнхелл.
   - Тогда, Аран Торнхелл, собирайся как можно быстрей.
   - Я уже готов. Собирайся ты.
   - Это будет очень быстро. Я принесу свои вещи.
   Она улыбнулась вдруг широко, и я увидел то, что еще не видел - у Амары Тани отсутствовали верхние передние зубы.
  
   13.
  
   Поездка по ночному весеннему лесу под дождем, рядом с женщиной, лицо которой обезображено оспой, а передние зубы отсутствуют - то еще удовольствие. Во-первых, я клевал носом, во-вторых, замерз как цуцик. Навес, в который я упирался затылком, и моя шляпа кое-как защищали от дождя, но руки, сжимавшие вожжи, все равно были мокрые. Лошадям, я уверен, тоже не особенно нравилось. Весенняя ночная свежесть, сдобренная бесконечной моросью, пролезла во все части тела; примерно через час пути у меня возникло ощущение, что я сунул за пазуху пару килограммов льда. Я поднял ворот куртки, натянул шляпу максимально глубоко, дышал на пальцы, кое-как прикрытые перчатками-митенками, и все равно зуб на зуб не попадал. И меня бесило, что женщина рядом со мной и вполовину не испытывает таких же трудностей, а я - слабак, дрожу, и она это видит. И трижды я проклял самонадеянное желание путешествовать по Санкструму в одиночку.
   А еще - и это в-третьих - Амара Тани доставала меня вопросами.
   Легкий туман стелился по обочинам, тускло блестели камни Серого тракта. Если бы не луна, светящая сквозь завесу туч, ехали бы мы в кромешной темноте. Так, в общем, изредка и случалось, когда особенно плотная туча прикрывала волчье солнце. Мы ехали по лесной галерее, высокой, торжественной и совершенно неприветливой к чужакам.
   Моя проводница спокойно восседала на козлах. Первое время я вертел головой, рассматривал мокро лоснящиеся стволы деревьев, густые кустарники, слушал, как шелестит ветер в кронах, и думал, не занесло ли меня, случаем, в мир, где за каждым кустом прячутся монстры, как в "Ведьмаке". Но все было тихо. Я постепенно склонялся к мысли, что мир, в котором оказался, конечно, богат монстрами, однако большая часть этих монстров - люди.
   - Они тебя ищут, - начала Амара разговор, сказав это, как утверждение, и выдохнула облако пара.
   Я ответил, что да, ищут.
   - Ты должен им денег?
   Я ответил, что нет, ищут бесплатно, от широты душевной.
   - Значит, ты кого-то прирезал?
   Я покачал головой.
   - Дай угадаю - ты убил кого-то на честной дуэли?
   Я ответил, что нет, я - не при делах, и вообще невинная душа. Ну, почти невинная - про нечестный отъем повозки у монахов я, конечно, не сказал. Ну и еще, конечно, стоило бы добавить, что настоящий Аран Торнхелл был исторгнут из тела, и душа его исчезла - и тому виной был я.
   - Поимел и бросил девчонку? Она понесла, тебя принуждали жениться, а ты сбежал?
   - Нет, я такими делами не занимаюсь.
   Ее глаза вспыхнули отраженным лунным светом, как у охотящейся пантеры.
   - Просто бежишь от какой-то бабенки?
   - Нет.
   - Черт! Может быть, ты, милый господин, вообще не любишь женщин?
   - Нет. Послушай, я люблю женщин, когда это взаимно и без лжи.
   Она фыркнула, как кошка, намочившая лапы.
   - То есть ты любишь женщин святых и непорочных.
   - Я бы так не сказал.
   - Загадками говоришь.
   Я мог бы сказать, что люблю женщин, но не таких, как она. По меркам прошлых веков Амара - старая дева. Тридцать лет - уже старость, замуж никто не возьмет, а если принять во внимание оспу и зубы... Средневековье - это не двадцать первый век, здесь зубы теряют навсегда, а о пластических операциях не стоит и говорить.
   - Значит, ты даже не знаешь, от кого бежишь? - Она смешно шепелявила, иногда, когда говорила быстро, речь вообще становилась плохо различимой.
   Я сказал, что нет, не знаю.
   - А Белек знает?
   Я соврал, что да, знает, хотя был уверен - старое чудушко не смогло бы сказать наверняка, что за партия пустилась за мной в погоню. Белек, как и я, действовал на инстинктах. Подготовил запасной аэродром, чуя некий - неявный! - подвох.
   Амара кивнула:
   - Старик всегда помогал людям бесплатно и часто - тем, кому и не стоило бы помогать. - Она помедлила, и я понял, что слова насчет тех, кому не стоило помогать, адресованы мне. - Потому и нажил столько врагов. Нельзя делать добро просто так. Нельзя делать добро, если тебя не просят. Но он наивен во многих вопросах... Жизнь для него поделена на белое и черное...
   О, так ты думаешь, я мог окрутить старого мага, наивного простака? И почему же я уверен, что это именно он меня окрутил? Он сделал так, что я, оказавшись в теле Торнхелла, сбежал и нашел тебя, и теперь вояжирую в твоей не слишком приятной компании.
   Амара вдруг запрокинула голову и звонко расхохоталась.
   - Странный ты все-таки, милый господин. Когда Белек сказал, чтобы я ждала увальня и не очень удивлялась его поведению, я думала, он шутил. Но ты и правда очень странный. Мне даже кажется, ты совсем ничего не умеешь - как младенчик. Пеленать-то тебя не надо, а? - И она снова мне улыбнулась. - Так, ладно - теперь правь ты, а я погрею свои руки. Не бойся, не в твоих карманах, милый господин, ха!
   Она бы еще назвала меня своей прелестью. Я вновь проклял желание путешествовать самостоятельно. Я - белая ворона, и это слабо сказано. Я оставляю следы даже тогда, когда не хочу этого - просто потому, что не понимаю законов, по которым живет этот мир, и, конечно, ничего или очень мало умею в глазах местных жителей.
   Вдалеке гулко закричал филин. Видимо, он, как и я, материл дождь и все происходящее вокруг.
   В "Мести фурии" Амара собралась в путь очень быстро: не прошло и пяти минут, как она вышла в общий зал с полотняным мешком за спиной и шляпой на голове. А еще я услышал сквозь запахи дыма и кухни, что моя проводница, побывав в своей комнате, успела обзавестись легчайшим цветочным ароматом. Надеюсь, она душилась не для меня.
   - В Нораторе отдашь мне еще три золотые кроны, милый господин, столько я задолжала хозяину, пока ждала тут тебя. Отдашь, а? - И она вновь широко мне улыбнулась, однако я заметил, что улыбаются только губы - глаза хранили настороженное выражение. - Я заплатила ему из последних своих запасов и теперь совершенно пуста. Ты теперь - мой кошелек.
   Она прошла вперед, и я увидел, что к мешку приторочено свернутое шерстяное одеяло и объемистая, обтянутая потрескавшейся кожей фляга.
   С момента, как Амара приняла решение меня сопровождать, ее щербатая улыбка возникала по поводу и без, тогда как ранее она, смеясь, прикрывала рот рукой. Теперь же она словно провоцировала меня, лыбилась с вызовом, подчеркивая дефекты внешности, кои многие на Земле, включая и меня, считали бы уродством. Однако я успел отметить, что остальные ее зубы в полном порядке - ими орехи можно дробить. Значит, передние у нее не вырваны, скорее - выбиты в драке. Даже я, дитя двадцать первого века, успел пару раз поучаствовать в драках по молодости лет, и знаю, что при хорошем точном ударе зуб выскакивает из десны как пробка из бутылки с шампанским.
   - Я купила еще еды за твой счет, на первое время хватит. Пошли, взглянем на твоих лошадок, только сначала рассчитайся с хозяином. Так, говоришь, в Норатор за две недели? Черт, ты все-таки смешной увалень.
   Она была мне по плечо - значительный рост для местных женщин, если сравнивать с низкорослыми служанками трактира. Я же вымахал будь здоров и на увальня совсем не походил. По местным меркам я очень высок, выше большинства, ну, как олигарх Прохоров. Такой себе Прохоров-без-денег. И, судя по тому, как обстоят дела в государстве, я, даже если стану архканцлером, все равно буду Прохоровым-без-денег, если не удастся решить проблему долгов. Но на этот счет кое-какие мысли у меня уже появились.
  
   ***
  
   Лошади мерно постукивали копытами. Я правил, радуясь, что не могу уснуть на посту, так как этому здорово мешает холод. Хорош бы я был, если бы уснул, можно сказать, за рулем, когда рядом сидит пусть и уродливая, но женщина. Тоска по земной жизни навалилась, взяла в клещи. Может, не стоило мне заводиться с архканцлерством? Сдох бы себе на Земле, и забыли бы обо мне навсегда. Что я сделал такого, чтобы обо мне помнили? Да ничего, работал, пытался жить в свое удовольствие. Как все... А здесь придется не просто работать, о нет, здесь мне придется пахать по-черному, и, хотя я люблю трудности, не окажется ли их слишком много? Если суммировать все, что я видел и слышал, могу сказать - на посту архканцлера меня ждет что-то невообразимое, беспросветное и унылое.
   - Дерьмо собачье! - Холодные пальцы Амары перехватили вожжи, она потянула на себя, останавливая повозку.
   Поперек дороги объемистым чревом вверх лежал труп. Я судорожно сглотнул. Во дела. Все-таки тут водятся чудовища. Амара соскользнула на тракт, подбежала к трупу и склонилась над ним.
   - Помоги мне, Аран Торнхелл, Феликс Круль или как там тебя. Не люблю, когда кости хрустят под колесами, а если колеса башку размозжат, это будет грязновато. Давай, давай - ты за одну руку, я за другую. Для меня одной он тяжеловат.
   - Разбойники? - спросил я, делая несколько шагов вперед через силу.
   - А? - Она взглянула на меня как на блаженного. - Ну какие тут разбойники... Разбойники промышляют там, где есть что взять. А здесь к тому же часто останавливаются брай, тут одно из их капищ... Лес чистый. Бедный и чистый. А этот старик... просто умер.
   Просто умер?
   Я ухватился за рукав плаща покойника. Лет ему было около шестидесяти, грузный, бородатый, лицо застыло в гримасе страдания. Открытые глаза неподвижно смотрят ввысь и на них, как на маленькие стеклышки, падают дождевые капли.
   Просто умер. Шел, сердце прихватило, или давление скакнуло - инсульт, все дела. И тут без разницы, где случился приступ - на лесной дороге, или посреди людной улицы. Скорой помощи здесь нет. Занеможется тебе - ложись и помирай. При удачном стечении обстоятельств - оклемаешься, но, может, если дело в городе и у тебя есть деньги - лекарь поспеет к тебе раньше, пустит, как тут водится, кровь, известную панацею от всех хворей, после чего можно уже не волноваться о выздоровлении.
   - А может, черный мор, но не похоже, лицо чистое... Да и потом, умри он от мора, его не стали бы обирать.
   - А его уже...
   Глаза пантеры взглянули на меня с усмешкой:
   - Конечно, я же проверила его карманы.
   И мы продолжили путь. Я молчал. Амара посматривала на меня, но больше не стремилась к разговору. Минут через десять она натянула вожжи и привстала на козлах.
   - Тш-ш...
   - Что?
   - Цыть, милый господин! - Она спрыгнула на тракт, стянула шляпу и припала ухом к камням. У нее было исключительно гибкое тело. - Едут и много. Больше десятка коней. Это по твою душу, Аран Торнхелл. Так, говоришь, ты никого не бесчестил? Ни мужчин, ни женщин?
   Сквозь вспышку страха пробилась ярость.
   - Нет, и если ты еще раз об этом заикнешься, я надаю тебе по голой заднице ножнами вот этой шпаги, а потом - потом я тебя обесчещу, даю слово, да так, что навсегда запомнишь!
   Ее глаза распахнулись, крылья точеного носа расширились, тело превратилось в пружину, готовую распрямиться в смертельном прыжке. Пальцы нервно стиснули рукоять кинжала.
   А затем - с неуловимым для глаза переходом - она расслабилась и снова одарила меня щербатой улыбкой.
   - О, Ашар, ты не рохля.
   - Ничуть. Странный - может быть. Не знающий ваших обычаев - наверняка. Испуганный - да. Я взялся за дела, в которых пока мало что смыслю, и это бесит меня все больше. А ты взялась помогать мне, и при этом не бесплатно. А раз взялась - помогай и, желательно, без лишнего трепа. Как далеко мои враги?
   Вместо ответа Амара вспрыгнула на место рядом со мной, отобрала вожжи и легко стегнула лошадей.
   - Нам нужно найти прогалину и спрятать повозку. Смотри направо, я налево. Как заметишь - скажешь. Нужно убраться с дороги как можно дальше. К счастью, у них нет собак, иначе пропали бы наши головы. Надеюсь, и мага тоже нет, иначе наши головы таки пропадут.
   Я содрогнулся. Насчет мага я не подумал, как-то забыл, что раз в этом мире есть Белек, то должны существовать и другие чародеи.
   Прошло минут пять, время утекало меж пальцев, я чувствовал, что наши шансы на спасение становятся все легче и тоньше. Как на зло, нормальной прогалины не попадалось.
   - Черт, вон там!
   Амара резко своротила шарабан, соскочила на землю и ухватила коней под узцы.
   - Спрыгни, пожалуйста, дорогой господин! Двигай же своей прекрасной жопой, твою мать!
   О, она успела оценить красоту моей задницы?
   Я спрыгнул, и Амара повела шарабан в прогал между деревьями.
   Теперь уже не нужно было прикладывать ухо к тракту, чтобы услышать нарастающий грохот копыт.
   По мою душу - несомненно по мою! - пустился в погоню целый эскадрон. Почему-то вспомнилось, как молодой Наполеон, потерпев на родной Корсике свое первое политическое поражение, три дня драпал оврагами и перелесками, как вспугнутый заяц, обдирая о сучья свой тощий зад, а за ним гналась ватага корсиканцев от победившей партии. Корсиканцы, замечу, это классический тип горцев, которые могут прирезать за кривой взгляд. Бедняга Наполеон не жрал, не пил, не спал, поскольку его в любой момент могли настигнуть и взять за живое. В конце концов, его все же поймали, и, кажется, даже не один раз, и собирались вроде бы казнить, но он, ловкий, как и все пройдохи, сумел ускользнуть, сбежать в Париж, навсегда расставшись с детским пониманием политики. Я не Наполеон, конечно, но ситуация схожая. Сумею ли добраться до Норатора целым и невредимым?
   Полная луна просвечивала сквозь набрякшие влагой листья, зеленоватая, похожая на сыр с плесенью. На Земле у меня не было времени поднять голову и как следует ее рассмотреть, так что я понятия не имел - похожа местная Луна на земную, или нет. Я несся по жизни, как скоростной поезд, некогда было не то что посмотреть вверх, а вообще оглянуться по сторонам.
   Мы остановились среди густого кустарника. Лошади начали волноваться, фыркать, легонько ржать. Амара поочередно обхватила за морду каждую, что-то прошептала, и - чудо - животные успокоились.
   - Держи их за нагрудные ремни, Аран, я сбегаю гляну, что да как. О Свет Ашара, младенчик, вот эти ремни, вот! - Ее руки показали мне нагрудные ремни упряжи. - Держи их крепко! Не бойся, лошади не будут кусаться! - И она исчезла среди кустов быстрее, чем я успел моргнуть.
   Стук и грохот копыт приближались. Мы отошли от дороги, наверное, метров на двадцать. Я затаил дыхание, высвободил одну руку и стянул шляпу, зажал под мышкой и нервно начал сглатывать дождевую воду, обильно текшую с веток. Пальцы судорожно сжимали нагрудные ремни лошадей. Те вели себя спокойно, в полутьме блестели умные глаза.
   Грохот копыт достиг крещендо и постепенно затих. Буквально через минуту из тьмы соткалась Амара.
   - В Нораторе отдашь мне еще десять золотых, благородный господин... Простое путешествие? Так Белек говорил? По-моему, совсем не простое. Их там целый отряд, они злые, как черти, скачут по мокрым камням, рискуя поскользнуться и угробить лошадей. Нет, ты, все-таки, сотворил нечто ужасное!.. Они на ежей похожи - столько у них мечей и кинжалов. Ты и правда не знаешь, кто они такие? От них воняет паленым. Они сожгли недавно что-то... или кого-то, потому что я слышу запах паленой плоти, черт тебя дери! Так что ты сотворил?
   Я покачал головой. Я мог бы ей сказать, что отряд этот сжег гостиницу, где я воплотился, устроив Белеку импровизированные похороны викинга, но это было все, что я знал. Патриоты они или злодеи - мне уже было без разницы. Главное - они хотели, чтобы моя душа рассталась с телом. И мне действительно фиолетово - патриоты они или злыдни. По-факту - они мои враги.
   - Мне ничего неизвестно об этих людях, даю тебе слово дворянина.
   Она горько хмыкнула. Слово дворянина, очевидно, не котировалось в ее понимании совсем.
   - Не употребляй таких выражений в приличном обществе, иначе одни засмеют тебя, а другие сделают больно. На клинках - яд. Не спрашивай, откуда я знаю - я просто знаю. Это "Серебро змеи", чтобы уж наверняка спровадить кое-кого к праотцам. И не смотри на меня так, на мне нет ведьмина знака, если не считать вот этих украшений, - она с горькой иронией коснулась рытвин на лице, - я просто умею... чуять.
   Я перевел дух: погоня пронеслась мимо, можно расслабиться, если получится, конечно.
   - Мне все равно, ведьма ты или нет. Даже если ты ведьма - я буду тебе благодарен за то, что ты делаешь для меня.
   Ее лицо на неуловимый миг застыло, превратилось в ужасную, усыпанную рытвинами маску, затем разгладилось, глаза взглянули на меня испытующе.
   - Ведьмовство в Санкструме под запретом. Ведьм сжигают и топят. Особенно когда наступает черный мор. Странно, что ты этого не знаешь.
   Теперь-то знаю. Как знакомо: под шумок обвинить в бедствии неугодную партию и уничтожить ее, или порядочно ослабить, или просто перелить гнев народа на неугодных, на удобного козла отпущения.
   - Значит, придется это прекратить.
   - Что прекратить? - Серые глаза, почти черные сейчас, смотрели на меня с внезапной растерянностью и злостью.
   Снова облажался, дорогой Аран, поздравляю. Язык твой - враг твой. Нет чтобы молчать и слушать, мотая на ус, нет, трындишь, как та баба. Но я это прекращу. Я пришел в Санкструм не для того, чтобы карать.
   - Я имею в виду - рано или поздно это прекратится.
   - Что прекратится?
   - Ведьм перестанут сжигать, Амара.
   Она расхохоталась, запрокинув голову.
   - Торнхелл, ты определенно чудак!
   Наверное, да, пока не наберусь знаний о твоем мире. Но - интересно. Значит, легальные маги, скажем так, лицензионные работники тут в чести, а ведьмы как те бомбилы на машинах, работают без лицензии на свой страх и риск, и в случае, если их ловят - жестоко получают. Я сделал заметку на будущее: окончательно решить вопрос ведьм. Скоро понадобится блокнот, чтобы не забыть, удержать все заметки.
   Амара оглянулась.
   - Они уехали. Очень торопились за твоей головой, думаю я. Они проедут еще много, думая, что удастся тебя нагнать, но не исключено, конечно, не исключено, милый ты мой господин, что они оставят на Сером тракте в лесу засаду, как минимум, до утра. Нам желательно где-то переночевать, а по утру мы двинемся очень осторожно и совсем не по тракту. Тут неподалеку есть капище брай, я думаю, нам стоит остановиться там. Да, кстати, ты не говорил, что украл эту повозку и лошадей в храме Ашара.
   Вот глазастая. Как же ей удалось определить? И когда? На лошадях клейма, или на шарабане какие-то знаки? Или она просто... ну, просто видит истинное положение вещей?
   - И шарабан, и лошадок я выиграл в кости у монахов.
   Правая бровь взметнулась в ироничном изломе:
   - О.
   - Я правда их выиграл.
   - О.
   - Да я серьезно тебе говорю!
   - О.
   - Ладно, думай, что хочешь.
   - Спасибо.
   Но почему-то я не мог больше на нее злиться. Мы вывели шарабан на тракт и осторожно двинулись вперед. Булыжники тракта влажно мерцали, то и дело подергиваясь тенями облаков. Мы проехали еще около получаса с превеликой осторожностью, затем Амара своротила в сторону, на неприметную лесную дорогу. Не знаю, как она ориентировалась в ночном лесу, наверное, инстинкт и опыт вели ее безошибочно. Не прошло и двадцати минут, как среди деревьев замелькали оранжевые огни, потянуло дымом и запахом пищи. Бренчали какие-то музыкальные инструменты, слышался смех - беззаботный детский, звонкий женский и сдержанный мужской.
   - Это брай, - сказала моя проводница.
  
   14.
   Тут же из темноты выдвинулись две тени, в глаза блеснуло железом.
   Охрана!
   Я ухватился за шпажный эфес, но Амара сильно сдавила мое запястье.
   - Цыть!
   Она что-то кратко бросила теням на непонятном мне языке, и тени отступили, растаяли между деревьев. Что-то подсказывало мне: если бы не Амара, я не успел бы даже выхватить шпагу. Герой чертов... Любитель экстрима. Просто дурак.
   - Подожди здесь, Торнхелл, - сказала мне Амара. - Постереги коней и повозку. Я схожу осмотрюсь. Не заводи лошадей на поляну, пока я не приду, ладно?
   Я молча кивнул, она спрыгнула на землю, я последовал за ней, но остановился возле шарабана, рукой заслонив глаза от яркого света костров. Наши кони заржали, на поляне им ответили многоголосым ржанием. Смех, музыка ни на секунду не прервались. Брай занимались своими делами, не обращая внимания на пришельцев.
   Но не все.
   Я привыкал к свету, чувствуя, что невидимые охранники не отрывают от меня взгляда. Я был чужаком, с которым могли разделаться за мгновение. Кинжал сбоку в шею - и поминай как звали.
   Играть роль ведомого, конечно, не весело, но пока я действительно был чужаком в этом мире, а значит - мне нужно молчать и мотать на ус. И слушать Амару. И мысленно говорить Белеку спасибо за то, что он дал мне ее в сопровождение.
   Наконец глаза мои адаптировались, и я, проморгавшись и согнав слезы, начал осматриваться. Поляна впереди была весьма обширна. По периметру ее окружали фургоны, крытые пестрыми, словно бы из разных лоскутов сшитыми тентами, меж которыми бродили стреноженные лошади. В центре поляны дымил главный костер, вокруг которого на колодах расселось человек тридцать мужчин, защищенных от дождя широкими шляпами. Еще несколько костров поменьше дымило там и сям - над ними висели закопченные казаны, вокруг которых хлопотали женщины и дети. Под фургонами дремали облезлые, но при этом весьма крупные собаки. Слышалось сонное квохтание кур - они сидели в деревянных клетках-домиках, привязанных к бортам фургонов.
   Цыганский табор, вот что это было такое!
   Мужчины вокруг главного костра смеялись и весело гомонили. По кругу ходил глиняный кувшин с чем-то небезгрешным. Я нашел взглядом Амару - она, склонившись, о чем-то говорила с огромным, заросшим сивым волосом мужиком в кожаной куртке, к подолу которой были привязаны - как и у всех мужчин-брай, тонкие разноцветные ленточки. Он кивал, повернув в сторону Амары лицо с массивным носом и косматой седой бородищей, слушал ее внимательно - так слушают человека, с которым хорошо и давно знаком. Затем бородач тяжело привстал, оглянулся в мою сторону, что-то сказал. Амара удовлетворенно кивнула и направилась ко мне.
   - Я переговорила с баклером. Он разрешил нам остаться. Мы можем переночевать, и еще нас накормят. Среди брай мы в безопасности. Отряд, что искал тебя, Торнхелл, - он понизила голос до шепота, - отряд проехал здесь не так давно, пытался осмотреть капище, но брай пригрозили насилием, и твои загонщики испугались схватки и уехали. Они дешевые дворянчики, привыкли, когда десять на одного, брай им не по зубам. Они не вернутся. Мы в безопасности. Брай уйдут поутру. Ешь. Спи. И не вздумай обнажать свою шпагу в становище!
   Ее глаза странно поблескивали. Я поймал себя на мысли, что она обращается со мной как с несмышленым ребенком. И - заботится, как о ребенке. Своих детей у нее, очевидно, нет.
   Мамочка, блин! Нет, я не допущу, чтобы мне меняли подгузник! Но пока... Мне придется усмирить свою гордыню. Эта женщина делает то, зачем ее наняли - защищает меня и помогает преодолеть путь до Норатора.
   Ладно, по мере накопления знаний я буду проявлять больше самостоятельности, а пока - слушать и слушаться, хотя мне, как матерому мужскому шовинисту, это и претит.
   А баклер, очевидно, это местный цыганский барон. Я сделал зарубку в памяти.
   Амара показала рукой в сторону одного из малых костров.
   - Иди туда, Торнхелл. Садись, тебя накормят. Ничего не спрашивай, и не особенно глазей по сторонам: брай еще не справили все свои ритуалы. Я присоединюсь позже.
   Не хочется быть марионеткой, аж коробит, но приходится...
   Я прошел к указанному месту, на меня особенно не глазели. Пока шел, успел зыркнуть в сторону главного костра. Мужчины брай сидели вокруг большого очага, обложенного грубым почерневшим камнем. С двух сторон очага стояли бронзовые, судя по зеленоватому цвету металла, треноги с чашами-курильницами; из обоих вился дымок. Сам очаг был украшен какими-то цветными, кажется, глиняными бусами и статуэтками людей и коней, раскрашенными весьма примитивно. Ну, капище есть капище, главное чтобы людей в жертву не приносили.
   Вдруг мне бросилось в глаза, что все брай - светловолосы. И - голубоглазы, по крайней мере те, чьи взгляды я смог поймать. Это было племя, больше похожее на шельта или пэйви, то есть ирландских цыган, которые, на самом деле, никакого отношения к ромам не имели.
   Однако в остальном это были цыгане. Не смуглые, светлые. Но цыгане. Такие... средневековые цыгане. У каждого, даже у женщин, был длинный кинжал на боку. Даже в покое, на стоянке, они не расставались с оружием. Брай обоих полов курили глиняные трубки - над поляной стлался сладко пахнущий дым. Не табак, и не марихуана, что-то местное, с запахом чабреца. Интересно, конечно, что.
   Узнаю со временем.
   Один из фургонов внезапно огласился воплем настолько диким, что меня подбросило. Но никто из брай не повел и бровью. Хм. Пожалуй, последую их примеру. Уважаем чужие культурные особенности, так сказать.
   Я присел на влажную колоду у костра, стянул шляпу, затем снова надел, заметив, что все брай - даже женщины - сидят в шляпах. Рядом со мной сидело несколько женщин в кожаных куртках, под которыми виднелись пестрые платья. Однако, не успел я присесть, как они освободили все места, и я остался у костра в гордом одиночестве.
   Оставалось гадать - это форма уважения такая, или я как чужак нахожусь на правах парии?
   У соседнего костра вихрастый паренек наигрывал на инструменте, похожем на лютню - ту самую предтечу гитары, что изображал на своих картинах Рубенс. Напротив меня под фургоном дремала кудлатая черная псяка с тяжелой мордой. Лапы у нее были пошире волчьих, с мощными когтями.
   Внезапно нахлынула усталость, резкая и до того сильная, что мне потребовалось вся воля, чтобы не уснуть. Хотя минут десять я провел в полузабытьи, свесив голову на грудь и бестолково хлопая глазами. Очнулся от хлопка по плечу. Под нос мне сунули деревянную миску с чем-то пряным, ароматным. Я схватил ее не глядя и принялся уписывать мясное рагу, и не сразу сообразил, что перцу там - больше, чем в тайском том-яме. К счастью, острое я люблю, да и организм Торнхелла не сопротивлялся. Я смолотил рагу, едва ли не урча и не глазея по сторонам, выскреб до последней крошки, перевернул миску и выпил остатки соуса.
   Перец в земном Средневековье был крайне дорогой роскошью, а тут, видимо, все наоборот - это бросовая пряность.
   Протяжный, страшный вопль боли повторился, однако и на сей раз никто не подал виду - даже звенящий над капищем смех не прервался. Что за...
   Я не успел опомниться, как чьи-то сильные пальцы вырвали миску из моих рук. Раздалось гортанное восклицание - кажется, одобрительное - и я решил, что сейчас получу по голове - однако мне всучили точно такую же миску с точно таким же рагу.
   Ох, это уже чересчур...
   Но пришлось есть - не обижать же хозяев? Половина миски ушла влегкую, вторую я ел уже через силу, а выскребал остатки на последнем издыхании. Во рту моем бушевал вулкан. Наконец я закончил, перевернул миску, и... ее вырвали из моих рук, а взамен всучили точно такую же - наваленную по самые обгрызенные борта. Да что за... Третью порцию я просто не осилю! Брай решили закормить меня до смерти?
   - Торнхелл, черт! Ты что, бездонная бочка?
   Амара плюхнулась рядом, наподдав мне крутым бедром.
   - Я...
   - Я поняла, ты не знаешь обычаев брай. Нельзя доедать и переворачивать миску, это значит - ты еще голоден и просишь добавки. Когда ты ешь у брай, всегда нужно оставлять что-то на дне!
   С этими словами она отобрала миску и начала есть - жадно, но так, чтобы ни капельки не пролилось. Уважаю людей, которые даже при самом сильном приступе голода едят опрятно. Это многое говорит о человеке.
   Насчет обычаев - мне осталось только смущенно промолчать. Да уж, самоуверенный Торнхелл в гостинице - и нынешний, это два разных человека. Чем сильнее я открывал для себя этот мир, тем больше понимал, что мне предстоит учиться - и отнюдь не спустя рукава.
   Раздалось возмущенное кудахтанье. Я оглянулся - один из мужчин-брай доставал рыжую курицу из деревянной клетки. Схватив за лапы, он опрокинул ее головой вниз и понес к капищу. Прочие мужчины поднялись с мест, в руке баклера блеснул ножик. Трепыхающуюся курицу внесли в круг. Она что-то крякнула и смолкла, и тут же все мужчины-брай затянули какой-то гортанный напев.
   Я выругался в рукав. Псина под фургоном лениво приоткрыла огненно-желтый глаз.
   Амара Тани поставила миску на колени.
   - Торнхелл, это всего лишь курица.
   - Я понимаю. А собак они в жертву не приносят?
   - Нет. И людей тоже.
   Я покачал головой. Женщина-брай принесла мне кувшин с водой, и я припал к нему, укусив за шершавый бортик, и выпил не менее половины.
   - Ты мягкий, Торнхелл, - сказала Амара, впрочем, без осуждения. Она, так ей казалось, констатировала факт.
   - Я просто чужак.
   Снова раздался вопль - было такое ощущение, что из горла несчастного, клокоча, извергается фонтан крови. Гортанный напев мужчин-брай при этом ни на миг не прервался.
   Амара бросила на меня косой взгляд.
   - Не подавай виду.
   Помимо воли, меня пробрал холод.
   - Что это?
   - Младший сын баклера недавно вздумал поиграть с лисицей. Она тяпнула его за руку. Он заболел и умирает. - Она чуть заметно кивнула на фургон, из которого снова донесся крик.
   Бешенство... Смерть от него мучительна и страшна. Тут, конечно, нет вакцины, и магия, видимо, от бешенства не помогает.
   Псяка под фургоном смотрела на меня уже двумя глазами - с живейшим любопытством.
   Я показал взглядом на брай - и на мужчин, и на женщин, продолжавших хлопотать вокруг костров.